Спасение мира: побочный эффект визита к брату

(Оливия)

      — Вода-а-а, — стонут одновременно Робин и Эрика, подлетая к фонтанчику.       — Дайте и мне! — почти по-детски хнычет Стив, легонько оттесняя подругу плечом. Она надувает губы, но всё же освобождает место.       Я не сдерживаю довольного фырканья, глядя на них. Мокрые, грязные, в каких-то разводах, они навалились на фонтанчик как три зверька, которые наконец-то добрались до водопоя. Идиллия. Чистая, светлая, абсолютно безумная.       — Дастин, — я перевожу взгляд на брата, который стоит рядом, и чуть заметно киваю в сторону. Мол, есть разговор.       Он делает вид, что не понял. Впритык уставился на то, как Эрика беззлобно, но явно за дело брызгает водой в лицо Стиву — возможно, в любой другой ситуации он бы не был этому рад, но сейчас парень только блаженно закрывает глаза, наслаждаясь, как ледяная вода остужает пыл и адреналин после драки.       И как же я с ним согласна. Сейчас бы в воду — холодную, горячую — неважно. Смыть с себя всю пыль, кровь, грязь и это мерзкое липкое ощущение, которое не имеет названия, потому что его слишком много. Оно въелось в кожу, забилось под ногти, застряло где-то в горле комком. Я клянусь, когда всё это приключение закончится, я запрусь в ванной часа на три. Или на пять. И буду лежать, смотреть в потолок и переваривать всё, что произошло и ещё произойдёт. Потому что оно точно произойдёт. Но я не даю мыслям далеко уплыть. Потому что, во-первых, я не могу упустить возможность поругать брата за такую глупую самодеятельность. А во-вторых...       Я оглядываюсь через плечо на эскалатор. На людей, которые снуют туда-сюда с беззаботными лицами — будто у них в жизни нет ничего важнее, чем выбрать между латте и капучино. На пару, смеющуюся у витрины. На охранника, который скучающе поглядывает по сторонам, явно считая эту смену самой скучной в своей жизни.       Всё как обычно. Спокойно, безмятежно. Никто и близко ни о чём не догадывается. В этом-то вся и беда. Мы — знаем. Мы видели то, что знать не должны. И теперь этот приторно-нормальный мир для нас — не убежище, а просто декорация. Красивая, но хрупкая. Как карточный домик. Это не конец. Такое привлечение внимания бесследно не проходит. Русские так это не оставят. Они явятся за нами. Если уже не здесь. Прямо сейчас. Среди этих беззаботных лиц и лёгких разговоров, где люди обсуждают, что купить на ужин или какой фильм посмотреть вечером.       — Ли-и-ив, ну потом? Окей? — тянет Хендерсон, надеясь, что я проявлю сестринскую снисходительность и отпущу его с миром.       — Дастин, — повторяю я с нажимом, и парень наконец-то вздыхает, опускает голову и плетётся за мной в сторону, чуть подальше от остальных, как провинившийся щенок. Что, в общем-то, было не так уж далеко от правды.       — Лив, не ругай Дастина, — останавливает меня дерзкий голосок Эрики. Требовательный. Как у человека, который привык, чтобы его слушались. — Это была наша общая с ним идея.       Девчуля какой-то особенной интонацией выделяет слово «общая» — так, будто речь идёт о священном союзе, а не о совместном решении сунуться обратно в подземелье. Я чуть слюной не давлюсь от такого заявления. Мои брови ползут наверх, и я в упор гляжу на неё. Синклер в ответ ловит мой взгляд, выпрямляется и вытирает рукой подбородок, с которого стекает вода. В позе — ни капли раскаяния. Только вызов. Чистый и неразбавленный. Такой, от которого хочется то ли зааплодировать, то ли приложить её чем-нибудь мягким. Но мягкого под рукой нет, поэтому я просто продолжаю сверлить её взглядом. Без толку, конечно. Эту мелкую не пробьёшь даже артиллерией.       — Общая, значит? — переспрашиваю я, скрещивая руки на груди, чувствуя, как на лбу проступает привычная складка.       — Да, идею предложила Эрика, а кинул банку я, — Дастин поднимает голову, и в его глазах мелькает что-то похожее на гордость. Он аж плечи расправляет, будто не банку в солдата запулил, а ядерную бомбу обезвредил. — Мы вместе решили, что не уйдём без вас.       — И вы подумали, что это хорошая идея? Что вы, двое детей с банкой неизвестной жижи, сможете что-то сделать против вооружённых солдат?       — А ты смогла, — парирует Эрика, и в её голосе — восхищение. Чистое, незамутнённое, от которого хочется то ли гордиться, то ли спрятаться под столом от осознания, что ты подаёшь не самый лучший пример для подражания. — Или ты думаешь, мы не заметили, как ты дралась? Ты была... — она на секунду задумывается, подбирая слово, — Эпична.       Я открываю рот, чтобы возразить — мол, я взрослая (почти), у меня подготовка (тут тоже сомнительно), я знала, на что шла (а это чистая правда), — но она меня перебивает. Быстро, чётко, как на допросе.       — И вообще, — малышка смотрит на меня с вызовом, и в этом вся Эрика Синклер: не согнусь, не отступлю, не признаю поражения, — Ты сама обещала этим клоунам, — она пальцем машет между Стивом и Робин, которые смотрят на нас так, будто мы — актёры среднестатистического кино, — Не соваться в неприятности. Помнишь? А по итогу? Сунулась. И ещё как.       — Ага, — кивает Дастин, радостно подхватывая тему. Похоже, они этот дуэт уже отрепетировали, пока мы там отбивались от русских. — Получается, ты сама виновата. Мы просто... брали пример со старшей крутой сестры. Ты сунулась, мы сунулись. Все в одной лодке. Так что не надо тут делить нас на детей и взрослых. Мы — команда.       — Это называется лидерство, — добавляет Эрика с видом профессора по менеджменту, который прочитал все книги и теперь готов защитить диссертацию. — Подаёшь пример — люди следуют. Не хочешь последователей — не геройствуй на публику.       Я смотрю на неё и понимаю, что проигрываю этот раунд. С разгромным счётом. Потому что спорить с десятилетней девочкой и младшим братом, которые только что спасли тебе жизнь, — дело неблагодарное. Глупое. И вообще: я жива. Мы все живы. И это главное.       — Ладно, — выдыхаю я, разжимая кулаки, которые незаметно сжались где-то на середине их пламенной речи. — Ваша взяла.       Я протягиваю руку, и Эрика с чувством собственного достоинства звонко даёт мне пять. Прямо как заправский спецагент после удачной операции.       — А вообще, спасибо, — говорю я, и голос звучит хрипло и искренне, — С вами выбраться действительно было легче.       Эрика расплывается в улыбке — такой тёплой, что на секунду я забываю, где мы и что случилось. Дастин возмущённо открывает рот, потому что ему руку для «пять» я не протягиваю. Ничего-ничего. Братец переживёт.       Я перевожу взгляд на «ответственных взрослых». Стив окончательно напился воды и теперь с интересом наблюдает за нашей драмой — плюс ещё один ребёнок, честное слово. Этот наглец даже не пытается скрыть ухмылку. Стоит, сложив руки на груди, и лыбится, будто мы тут не жизнь спасали, а комедийное шоу разыгрывали специально для него. Получает, видимо, истинное удовольствие.       Робин рядом с ним тоже тихо посмеивается в кулак, довольная исходом всей этой авантюры. У неё, по крайней мере, хватает такта делать это не так откровенно — хотя в глазах пляшут те самые чёртики, которые выдают её с головой.       Похоже, они оба решили, что мы тут выступаем для них в качестве развлекательной программы. Бесплатно. И без возможности переключить канал.       Им же хуже.       — Харрингтон, — зову я, прищурившись, и он мгновенно перестаёт лыбиться. Ну, почти. — Хочешь что-то добавить? Или так, просто решил насладиться представлением с лучших мест?       Стив на секунду задумывается — делает вид, что усиленно размышляет, хотя ответ, я уверена, уже готов.       — Вообще-то да, — произносит он наконец с самым невинным выражением лица, на которое только способен. — Я тут подумал... ты очень трогательно ругаешь детей. Прямо душещипательно, — его намёк на то, что я не смогла даже начать отчитывать Дастина, потому что его защитила от меня же десятилетка, кристален, как горный ручей. — Можно, я запишу следующее выступление на диктофон? Ну так, для истории.       Я открываю рот, но он, не дожидаясь реакции, продолжает, уже не скрывая наглой ухмылки на всё лицо:       — И вообще, мне кажется, тебе стоит быть чуть мягче. А то твой фирменный взгляд «я тебя сейчас убью, но сначала прочитаю нотацию» уже выучили все, включая меня. Даже Эрика, и та, кажется, перестала бояться.       — Я и не боялась, — тут же подаёт голос Эрика, выглядывая из-за моей спины с видом человека, которого только что незаслуженно обвинили.       Теперь началось шоу — для неё и Дастина. И, судя по тому, с каким интересом братец переводит взгляд с меня на Стива и обратно — забавно так, по-птичьи, — он уже приготовил попкорн. Мысленно. Потому что настоящего у нас, к сожалению, нет. Только вода из питьевого фонтанчика и привкус перцового газа во рту.       — Вот видишь, — разводит руками Стив, и в его голосе звучат нотки торжества. — Авторитету конец. Советую, Оливка, срочно заняться перевоспитанием, пока тебя окончательно не съели. Без нас, конечно. Мы умываем руки, но с удовольствием посмотрим на это со стороны.       Робин рядом с ним уже не просто посмеивается — она опирается плечом о стену и чуть ли не сползает по ней вниз, не в силах сдержать рвущийся наружу смех. Её глаза блестят, щёки раскраснелись, а из груди вырываются те самые звуки, которые обычно называют «неприличным хихиканьем».       — Ты… — медленно начинаю я, впиваясь самым опасным прищуром точно в глаза этого наглеца.       — Я просто радуюсь жизни, — беспечно пожимает тот плечами, вновь перебивая меня, — Мы живы, все целы. Это повод улыбнуться, разве нет?       Закатываю глаза, чувствуя, как где-то внутри настойчиво разгорается запоздалое тепло. Стив на это только ярче начинает улыбаться — нагло, самодовольно, но как-то по-домашнему, что ли, — пока Робин неожиданно не бьёт его локтем в бок.       — Ты... вы... — Дастин пытается что-то сказать, но у него самого голос срывается на нервный смех, превращая всё его негодование в жалкое подобие кудахтанья.       Эрика стоит рядом с ним, скрестив на груди руки и насупившись — сейчас она особенно сильно похожа на нахохлившегося воробушка. Но если присмотреться чуть внимательнее, то становится понятно: это всё напускное. Игра. Маска, которую она надела для поддержания реноме. На самом деле девчонка получает истинное удовольствие от развернувшегося представления.       — Ладно, — командую я, привлекая внимание. — Спектакль окончен. Мы ещё не на свободе. Надо уходить, пока русские не очухались.       — А куда мы пойдём? — интересуется Дастин, подхватывая рюкзак Эрики.       Вопрос хороший. Вопрос, на который у меня пока нет ответа. Домой? Чтобы привести за собой хвост из вооружённых людей и подставить тётю? Нет уж, увольте. Может, в кафе, в конце концов? Просто поесть, перевести дух, сделать вид, что мы таким образом восстанавливаем силы. Заказать по чашке кофе, уткнуться носом в пенку и притвориться, что ничего не было. План, конечно, так себе, но звучит уже почти цивилизованно.       — Сначала — подальше отсюда. А дальше разберёмся.

***

(Стив)

      Сколько себя помню, я всегда был очаровашкой. Нет, правда. С детского сада. Улыбнулся — воспитательница лишнюю порцию пюре подкладывает. В средней школе — девчонки вздыхают. В старшей — уже не вздыхают, а строят планы, как затащить меня на выпускной.       Я всегда знал, как угодить дамочкам. Как посмотреть, как усмехнуться, когда промолчать. От меня все тащились.       По крайней мере, так было в школе.       Королём Стивом я был не просто так, не за красивые глазки. Хотя и они, должно быть, сыграли свою роль. Я умел быть тем, кого хотели видеть. Нужно быть крутым — пожалуйста. Нужно быть заботливым — включаю режим. Как радиоприёмник. Переключаю частоту.       Нэнси… я думал, она та самая. Честно. Она была не из тех, кто вешается на шею. Не из тех, кто смеётся над каждой моей шуткой только потому, что я её сказал. Она была… настоящей. В меру наивная, добрая, живая. С ней не нужно было играть роль. С ней можно было просто быть. И это, чёрт возьми, пугало. И до безумия манило.       Я ведь привык быть королём. А короли не сомневаются. У королей всё под контролем.       Но с Нэнси контроль дал трещину.       Она меняла меня. И я позволял.       А потом… я понял одну паршивую вещь. Думаю, для неё я был всего лишь экспериментом. Тем самым парнем из высшей лиги, с которым можно «а почему бы и нет, прикол же». Хороший опыт. Интересный случай. Девушка из хорошей семьи встречается с королём школы — звучит как начало романтической комедии.       Только вот комедия почему-то превратилась в хоррор.       Но знаете что? Я не злюсь. Уже нет. Потому что в какой-то степени и мне всего навсего захотелось чего-то нового. Она была необычным экземпляром. Не как те чирлидерши, которые смотрели сквозь меня на мою причёску и машину. Нэнси смотрела в глаза. Прочитать её было несложно — по крайней мере тогда, до всего.       Сейчас бы я уже не взялся утверждать.       Многое изменилось.       Война меняет всех, хочешь ты этого или нет. Даже если воюешь не с людьми, а с тварями из другого измерения. Я бы даже добавил: тем более.       Я был засранцем. Честно. Вёл себя паршиво. Как самый настоящий гавнюк. И если бы кто-то сказал мне пару лет назад, что я буду нянчиться с кучкой гиков, спасать мир и считать лучшим другом картавого мальчишку в кепке — я бы рассмеялся ему в лицо. А потом, наверное, дал бы в челюсть. На всякий случай.       Но жизнь преподносит уроки. Я не сказал бы, что прям заслужил именно такие. Да, я не подарок, но не настолько. И всё же…       Монстры из другого измерения. Смерть Барб — я её толком не знал, а она снилась мне три ночи подряд. Её пустые глаза и обвинения: если бы я тогда не устроил ту показательную для Нэнси вечеринку… но что говорить об этом.       Когда ты сам не раз был на волоске от смерти, уже практически видел свой гроб — ценности пересматриваешь.       Так что да. Я уже тогда, подсознательно, понял, что Нэнси — не та самая. Что король без короны — просто парень с хорошими волосами. Что лучшие друзья — это не крутые парни с машинами, а те, кто приедет за тобой в три ночи, даже если ты сам не знаешь, где находишься. Те, кто готов защищать, и те, кому плевать на твой статус и слухи.       И всё равно они крутые. Потому что они есть. Потому что они не ушли.       Им было проще. Пропал их лучший друг. У них не было выбора — они родились в этом аду и привыкли дышать пеплом. А у меня выбор был. Я мог свалить. Забить. Притвориться, что ничего не видел.       Но не свалил.       Значит, и во мне есть что-то от них.       Может, я никогда не был королём. Может, просто притворялся достаточно долго, чтобы поверить самому. А когда маска слетела — оказалось, что под ней не пустота.       Просто другой человек. Тот, кто не знает, чего хочет, но точно знает, кого не бросит.       И это, наверное, тоже круто. Просто по-другому.       А потом появляется она.       Оливия. И блин, если я считал странным Дастина, то она… она не странная, она просто… другая. Да, ладно, будет так — странная.       Дастин рассказывал о ней. Задрот всегда говорил, что его сестра — самая лучшая. Что она понимает с полуслова.       Потом этот лифт. Эта чёртова коробка, где я должен был придумать план, а придумала она. Сидела, смотрела на всех — и просто знала, что делать. Как будто всегда знала.       А потом нож. Фамильный. Тот, который, как я понял по лицу Дастина, она никогда никому не доверяла. И она отдала его мне. Чёрт. Наверное, я мыслю слишком плоско, слишком по клише, раз считаю, что нож у девчонки — это опять же странно. Но в её руке он смотрится как-то… гармонично, что ли.       И ещё эта улыбка. Не мне — Дастину. Такая — тёплая, своя. Которую надо заслужить.       Я, кажется, ещё не заслужил. Но уже хочу.       А что, если я снова ошибусь? Что, если она — просто ещё один эксперимент? Надо мной?       Нэнси была светом, в который я хотел верить. А Оливия — человек, который уже перегорел, но всё равно светится. Как уголёк в костре. Если дунуть — разгорится снова.       Я боюсь дунуть. Потому что если разожгу — не смогу потушить.       А если не дунуть — она погаснет сама. Уйдёт. Как и пришла. С мороженым и загадками.       И я останусь с ножом, который надо вернуть. И с кучей вопросов, на которые не готов искать ответы.       Наверное, так и бывает. Когда перестаёшь быть королём — начинаешь замечать тех, кто не кланяется.       Она не кланяется. Крутая сестра Дастина действует.       Но бывает, что что-то идёт не так. И-и-и… вот.       В динамиках торгового центра разносится записанный, безжизненный женский голос: «Уважаемые посетители, торговый центр закрывается по техническим причинам. Пожалуйста, покиньте здание через ближайшие выходы».       Технические причины. Ага, как же. Какие такие технические причины могут заставить эвакуировать весь молл посреди дня? Разве что одна — кого-то ищут. И ищут, чёрт возьми, нас. Идеально. Просто идеально.       Надо ли объяснять, благодаря кому мы не успели покинуть молл? Барабанная дробь… из-за Дастина. Ну, ладно, может, я тоже приложил свои усилия. Спорил с ним, пока он пытался наладить связь. Виноват? Да. Но в основном виноват он. Потому что батарейки на рации сели в самый неподходящий момент. Как по закону подлости: когда ты на волосок от спасения, техника берёт и умирает. Спасибо, прогресс.       Но, чёрт возьми, он успел сообщить другой команде, где мы и что вообще происходит. Хотя бы это. Так что, может, не зря мы торчали как два идиота, пытаясь выловить сигнал.       Но сейчас мы сидим все вместе под прилавком какого-то магазина и молимся, чтобы нас не нашли русские.       Зато — чёрт, сука — все вместе.       Я слышу их шаги.       Тяжёлые. Ритмичные. Ближе.       И мне страшно.       Серьёзно. Я не придумываю. Не играю героя. Не прокручиваю в голове, как буду всех спасать. Я просто сижу и трясусь. Потому что они нас найдут. И просто убьют.       Никакого чуда не будет.       Я уже не верю в чудеса.       Кажется, кто-то из нас слегка поменял позу. И это стало роковой ошибкой.       Один из военных появляется резко. Без разбора хватает первого, до кого дотянется. Этим человеком становится Эрика.       Она визжит. Громко. Пронзительно. Так, что закладывает уши.       Русский дёргает её за плечо, пытаясь заткнуть, и вытаскивает из-под прилавка. Следом выскакивают Робин и Оливия. За ними — я и Дастин.       — От… — Лив запинается, кашляет. Голос срывается, но она давит себя в кулак. — Отпустите её. Она ребёнок. Она ничего не понимает.       У неё желваки ходят ходуном.       Девушка медленно поднимает руки. Потому что выбора у нас нет. Потому что у них пули, а у нас — только смелость. А смелость, как известно, пули не останавливает.       Мысленно даю себе звонкую затрещину за отсутствие хотя бы простой решимости.       Двигаюсь плавно. Делаю шаг в сторону — просто чтобы закрыть собой Дастина. На всякий случай.       Оливия не перестаёт меня удивлять. В который раз убеждаюсь: когда ситуация требует — она контролирует буквально всё. Каждую деталь. Каждую пылинку. Она легонько качает головой — жест благодарности — и слегка тянет уголки губ вверх. Но внимание от солдата, держащего Эрику, не отпускает ни на секунду.       А сама девчуля… что ж, ей безумно страшно. Но она смотрит на русского так, будто это он у неё в плену. Сверлит взглядом, который убил бы на месте, будь у неё такая возможность.       Русский переводит взгляд на малышку. Усмехается — видимо, её отчаянной и такой бесполезной отваге. И дёргает её за ворот кофты. Сильнее, чем надо. Волосы придавливаются, она вскрикивает — коротко, сдавленно.       И во мне что-то обрывается.       Я не думаю. Честно. Если бы думал — остался бы на месте. Мозг отключается, руки двигаются сами.       — Эй, — говорю. Голос хриплый, чужой. — Эй, ты.       Солдат поворачивается ко мне. Удивлён. Смешной, наверное, вид — парень без оружия, с дрожащими руками, лезет на вооружённого человека.       — Отпусти ребёнка.       Слова выходят сами. Глупые. Бесполезные. Но я уже не могу остановиться. Как тогда во всех драках. С Джонатаном, с Билли, с другими парнями… Мда, я и не осознавал, насколько я вспыльчивый. Думал, что изменился. А вот хрен там.       Он делает шаг ко мне. Один.       И я вижу, как его палец ложится на спусковой крючок.       Лишь на секунду смотрю на Оливию. Её глаза округлились от ужаса. Но не удивления. И это, чёрт возьми, приятно. Словно она уже знала, что я на такое способен. Словно не сомневалась ни секунды.       — Вам ведь нужна информация? — голос Оливии пробивает тишину, будто из-под толщи воды.       И это импровизация. Чистейшая, отчаянная импровизация. Я бы усмехнулся, если бы не был так серьёзно занят собственным пульсом, который, кажется, слышат все вокруг.       — Убьёте хоть кого-то из нас, — продолжает она, — и пазл не сложится. Думаете, мы все знаем что-то одно? Одинаковое?       Пауза. Вязкая, как смола.       — Не-е-ет.       А вот Лив хватает время и на ухмылку. Она расползается по её лицу медленно, как масло по раскалённой сковородке — шипит, пузырится, обещает ожоги. Выглядит это почти безумно. Дерзко. Так, будто она не пленница, а главный переговорщик с другой стороны баррикад. Будто это у неё в руках автомат, а не у них.       Тот, что держит Эрику — и, скорее всего, самый главный — прищуривается. Он подаёт короткий знак остальным троим — взмах пальцами, почти небрежный. То ли, чтобы чуть отступили и правда не убивали нас. То ли наоборот — чтобы были наготове. В их напряжённых позах читается профессиональная выучка, но в глазах — любопытство. Их позабавила эта рыжая девчонка, которая торгуется с ними посреди торгового центра, словно на воскресном базаре.       Секунды тянутся как резина. Я снова сжимаю кулаки — ногти впиваются в ладони, и это единственное, что не даёт мне броситься вперёд. Интересно, после всего этого у меня или у кого-то из нас будет ПТСР? Или мы просто соберём коллекцию шрамов и будем обсуждать её за праздничным ужином, притворяясь нормальными?       Русский не удостаивает нас ответом напрямую. Поворачивается к своим, чеканя слова на своём гортанном языке. Они переглядываются. Потом он переходит на английский — ломаный, но вполне понятный:       — Взять всех. Разделить. Допрашивать по отдельности.       А потом, медленно — специально провоцируя наши оголённые нервы — отпускает воротник Эрики. Девочка падает на кафельный пол, как тряпичная кукла, даже не пытаясь удержать равновесие. Звук её ладоней, ударившихся о холодную плитку, отдаётся эхом где-то под потолком.       — Твоя взяла, умница, — его голос — сухой, липкий, как старая патока — обращён к сестре Дастина. В нём издевательство. Превосходство. Злоба, которая поднимается к моему горлу, выжигает всё внутри, но сейчас совершенно ничего хорошего не принесёт. Я чувствую, как желваки ходят ходуном.       Почувствовав мнимую свободу и пол под ногами и руками, Синклер срывается с места. В два шага она оказывается между мной и Оливией, прижимается к нам, маленькая и дрожащая. Я чувствую, как её тело бьёт мелкая дрожь, но ни звука — Эрика не плачет. Только тяжело дышит.       Сестра Дастина не сводит взгляда с солдат — ни на миллиметр. Но её рука находит голову малышки, пальцы невесомо касаются макушки, гладят, успокаивают. Жест такой спокойный, будто они сейчас не посреди захваченного врагами молла, а сидят дома на диване перед телевизором.       — Эрика, сосредоточься на дыхании. Ты сейчас здесь. С нами, — голос Оливии превращается в тихий, ровный шёпот. Она явно предполагает, что у крошки может начаться паника: когда мир сужается до размеров твоего собственного ужаса.       — Какие трогательные, — цедит русский, глядя на эту сцену с приторной насмешкой. — Нет смысла её успокаивать. Все умрёте. Просто в разном порядке.       Он оставляет последнее слово за собой.       В образовавшемся молчании я слышу тяжелое дыхание каждого из нас. Оно звучит как один большой, сбитый, перепуганный оркестр, который никак не может найти свою тональность. Тик-так. Биологический метроном, который отсчитывает секунды до того, как всё полетит к чертям.

***

(Оливия)

      Ну бл… в голове ни одной цензурной мысли.       Не знаю, кто сделал первый рывок. Но итог один: русские солдаты открыли огонь. Хотят разговорить нас — так, по-своему. Два выстрела куда-то в потолок торгового центра.       По телу — мурашки. Только не те, что от ветра или от взгляда. Эти — липкие, противные, как сотни холодных иголок. Они не имеют ничего общего с приятной дрожью.       Я снова ощущаю то самое. Кошмарное давление. Оно давит на тело, на мозг. Заставляет думать медленнее. Менее сосредоточенно.       Чудо.       То, что произошло дальше — это чудо. Настоящее. Из тех, о которых пишут в книгах и снимают фильмы, но никогда не верят, пока не увидят своими глазами.       — Твою мать, — выдыхает кто-то из русских.       И это последнее, что он успевает сказать.       В следующее мгновение трое солдат отрываются от земли. Не резко — как будто их плавно поднимает невидимая гигантская рука, играющая с ними, как с фигурками. Их оружие падает на кафель с глухим, неприятным лязгом, а сами они — не в силах пошевелиться — начинают издавать жалобные, скулящие звуки. Но кричат они недолго. Уже через секунду их с огромной силой швыряет в стену. Глухой, мокрый удар — и тишина.       Воздух наэлектризовывается. Он становится тяжёлым, плотным. В нём словно летают невидимые глазу частицы мощной, нездешней энергии. Волосы на руках встают дыбом, и я нервно облизываю губы, прослеживая взглядом туда, куда смотрят все остальные.       А там… а там — друзья Дастина.       Другая половина команды.       Их много.       Я успеваю насчитать девятерых, пока они подходят ближе. Трое взрослых. Двое подростков. Четверо детей — постарше, но всё ещё детей.       Целая процессия.       Они прошли через ад. Но в зрачках — боевой огонь. Тот самый, который не появляется просто так. Который зажигается только после того, как ты посмотрел смерти в глаза и отвернулся.       Я узнаю Нэнси Уилер: она идёт, держась за руку с темноволосым парнем — кажется, Джонатаном. Их лица напряжённые, но глаза светятся утешением.       Дальше — три мальчика. Первый — с аккуратной стрижкой и цепким взглядом. Второй — с торчащими во все стороны вихрями волос. А третий — с оленьими, уставшими и решительными глазками. Такими, которые видели слишком много для своих лет, но не сломались. Рядом с ними девушка с растрёпанными косичками и острым, как бритва, взглядом.       А впереди — взрослые. Те, кто, видимо, держит всё это безумие на своих плечах.       Мужчина в гавайской, до ужаса смешной рубашке. Закатанные рукава, уставшее, но очень сосредоточенное лицо. Он смотрит на русских так, будто уже прикидывает, сколько трупов сможет оформить как самооборону, а сколько — как несчастный случай. Женщина рядом с ним — с каким-то невероятно тёплым, несмотря на всё происходящее, взглядом. Она переводит глаза с одного из нас на другого, и в них — такое облегчение, что у меня на секунду перехватывает горло. И ещё один мужчина. В очках, с видом человека, который привык, что его никто не слушает. Хотя говорит он, кажется, не глупости.       У всех такой вид, словно они прошли войну. Хотя… погодите. Так и есть.       Пока мы отвлеклись на них, а они на нас, остаётся тот самый русский главарь.       Тот, который командовал. Тот, у которого ещё минуту назад была власть.       На его месте нужно бежать. Смываться, пока тут суета. Исчезнуть в служебном коридоре, притвориться мёртвым или хотя бы сделать вид, что ты не главный. Но он, видимо, умом не блещет. Или просто привык быть хозяином положения. Он делает шаг назад и целится уже не в нас — в сторону эскалатора, где только что появилась другая часть команды.       Девушка со смешными, вьющимися в разные стороны волосами вытягивает руку. Она готова и его снести своей нечеловеческой силой — я вижу это по её сосредоточенному лицу и напряжённым пальцам. Но оказывается, мозги у мужчины всё же есть. Или просто инстинкт самосохранения, который кричит громче гордости. Он резко меняет цель. Хватает меня за локоть — дёргает к себе, как щенка, — и направляет пистолет прямо мне в висок. Металл холодный, противный. Я чувствую его кожей, и это отвратительное ощущение разливается по телу, как тошнота.       Мда. Неприятно. Я непроизвольно морщусь, но не кричу.       Воздух вокруг замирает. Последняя отчаянная попытка вернуть ситуацию под контроль.       К несчастью для него, я уже настолько эмоционально выдохлась, что просто не чувствую страха. Совсем. Это странное, почти пугающее чувство — когда внутри не остаётся ни капли ужаса, только пустота. И какое-то извращённое в своей манере веселье. Спокойствие перед бурей. Или перед пулей. Какая, в сущности, разница?       Стив, который уже успел расслабиться, резко дёргается — принимает боевую стойку. Его глаза мечутся между мной и русским, и я вижу, как он мысленно прикидывает, успеет ли добежать, прежде чем тот нажмёт на спуск. Не успеет. Я знаю это. И, кажется, он тоже.       Одиннадцать на секунду замешкалась. Её рука дрожит, и в глазах — растерянность. Она не хочет рисковать — я читаю это в её лице. Один неверный шаг, и моя голова превратится в кровавое месиво. Но она быстро собирается. Кивает — сама себе, как будто принимает решение, — и одним резким, почти небрежным движением вырывает пистолет из его руки. Оружие отлетает в сторону, с грохотом ударяется о стену и застывает на полу. Бесполезное.       Ну а дальше я справлюсь сама.       Делаю шаг назад. Чуть-чуть — чтобы освободить пространство для замаха.       И бью.       Быстро. Грязно. Без правил. Папа всегда говорил: в драке на выживание нет правил. Только цель. Только результат.       Разворот — и локоть врезается в солнечное сплетение с такой силой, что он сгибается пополам, выплёвывая воздух. Всё, что было в лёгких, выходит наружу одним жалким хрипом.       — Это тебе за Эрику, — шиплю я, хотя он вряд ли слышит.       И ещё раз. На всякий случай.       — Оливия! — голос Стива раздаётся почти над ухом. А затем его руки сжимают мои плечи, лёгкая тряска возвращает в реальность, и я вижу его встревоженное лицо прямо перед собой, — Ты в порядке? Ты как?       — Жива, — выдавливаю я голосом, будто наждачку проглотила. Голова идёт кругом, к горлу подкатывает тошнотная волна. Очень надеюсь, меня не вывернет прямо на его кроссовки. — Не ори.       Он, конечно, не слушается. С каких пор Харрингтон слушался? Вместо ответа — обнимает: резко, по-медвежьи, с силой, от которой рёбра скрипят. И так же внезапно отпускает. Я ещё не поняла, что он делает, а он уже делает другое.       — Лив! — подбегает Дастин, за ним Эрика. — Ты… ты…       Дальше — классика жанра: брат повисает на шее, Эрика вцепляется в руку, и мне становится одновременно тесно и тепло. А то, что приехали остальные, их, кажется, вообще не колышет. Они обнимают так, будто я только что вернулась с того света. Что, в общем-то, недалеко от истины.       Головокружение отступает, тошнота уходит, а на их место приходит тепло — приятное, разливающееся по телу. Я открываю глаза (кажется, я их зажмурила, когда меня так резко обняли) и сразу встречаюсь взглядом с Робин. В её глазах — почти сердечки. Она улыбается мне мягко, по-доброму.       — Я в порядке, — не обманываю я. И осторожно отпускаю брата и малышку — живых, невредимых, слава богу. — Вы сами как?       — Я? — Дастин моргает, будто не понимает вопроса. — Я в норме.       — А ты… у тебя кровь, — голос Эрики дрогнул. Она сжимает мою руку ещё сильнее, и в её тоне — настоящая тревога, без привычной дерзости.       Я медленно подношу ладонь к щеке — туда, куда смотрит Эрика. Рука слушается неохотно. Я ничего не чувствую. Ни боли, ни тепла. Смотрю на пальцы. Красные. Царапина, наверное. Или не совсем. Главное — не глубокая.       — Пустяки, — говорю я уверенно, потому что так и есть. Учитывая все наши приключения, царапина на щеке — это самое меньшее.       Самое-самое.