Спасение мира: побочный эффект визита к брату

(Оливия)

      Мы смотрим на врата.       Ё-моё.       На самые, чёрт возьми, настоящие врата. Можно даже сказать — врата в ад. Никаких метафор, никаких преувеличений. Вот они, прямо перед нами: пульсируют, переливаются мертвенным светом, дышат той самой энергией, от которой у нормальных людей кровь стынет в жилах.       Луч мощной энергии бьёт прямо в центр, стимулируя их, раскачивая, уговаривая открыться пошире. С каждым импульсом воздух вокруг вибрирует, волосы на руках встают дыбом, а в груди поселяется липкое, тягучее чувство: «Всё, это, ребята, звездец».       О чём, чёрт возьми, думают эти люди?!       Неужели они такие самоуверенные? Неужели всерьёз считают, что смогут контролировать то, что даже назвать страшно? Что можно приручить силу, которая старше человечества, старше этой планеты, старше всего, что мы вообще способны представить?       Когда же наконец до человека дойдёт, что он — не самое сильное существо во Вселенной? Когда придёт понимание, что есть вещи, которые не нужно открывать, не нужно трогать?       Стив и Дастин нервно переглядываются — в этом коротком, почти неуловимом взгляде умещается целый разговор. Тот самый безмолвный диалог, который они выучили наизусть за последние пару лет совместных приключений.       «— Ты это видишь?       — Вижу. Это оно.       — То есть опять? Серьёзно?       — Похоже на то, чувак.       — Мы снова должны это останавливать?       — А у нас есть выбор?»       Выбора нет. Никогда не было.       «Чёрт» — говорит его взгляд.       «Чёрт» — соглашается взгляд Дастина.       Они синхронно вздыхают.       — Ну почему, — недовольно бормочет брат с интонацией человека, которого жизнь уже ничему не удивит, но всё ещё способна разочаровать, — Почему люди вечно лезут туда, куда не просят? Это же базовый инстинкт самосохранения: видишь странное — не трогай. Видишь очень странное — беги. Видишь портал в другое измерение — ну ради всего святого, зачем?!       Я кошусь на Дастина. Взгляд, надо сказать, красноречивее любых слов.       Ну да, ну да. Кто бы говорил. «Видишь странное — не трогай». А про Дарта этот любопытный гений уже забыл? Про те славные деньки, когда его неудержимая жажда исследований заканчивалась тем, что их чуть не сжирали монстры из другого измерения?       Ирония, однако. И приличная такая порция лицемерия.       Но несмотря на эту нестыковку — и на лёгкий приступ желания ткнуть его носом в собственные слова, — я понимаю, о чём он. Исследовать, потому что тебе двенадцать, потому что ты мальчишка, в котором любопытство бьёт через край, потому что мир вокруг оказался сложнее и мрачнее любой фантастики — это нормально. Это даже правильно. Это то самое детское «почему», которое двигает науку. Которое однажды, возможно, спасёт чью-то жизнь.       А вот за счёт супер-машины, долбящей лучом неизвестно откуда взявшейся энергии, вскрывать проход в иной мир — и явно не ради изучения, а с какими-то своими, взрослыми и всегда корыстными целями — это уже совсем иная ситуация.       Плохая ситуация.       Очень плохая ситуация.       Дастин прав. Есть вещи, которые не надо открывать. Просто потому что не надо. Точка.       Жаль только, что взрослым об этом не расскажешь.       — Потому что люди — идиоты, — отвечаю я по итогу, и в голосе — вся усталость этого бесконечного дня. — Потому что им кажется, что они Боги, а по факту — просто марионетки, которые даже не видят ниток.       Стив проводит рукой по лицу — жест, который за последние часы стал почти родным. Таким знакомым, что если бы сейчас кто-то предложил ему перестать это делать, он бы, наверное, растерялся. Как без этого вообще выживать? Дастин поправляет кепку, хотя она сидит идеально. Просто надо занять руки, чтобы не думать о том, что сейчас придётся лезть в это дерьмо опять. Робин что-то шепчет — кажется, ругательства на трёх языках. А Эрика молчит. Впервые за всё время — просто молчит, вцепившись в свою банку. Ни комментариев, ни требований, ни язвительных замечаний в адрес чьей-либо компетенции. Даже её фирменный взгляд «вы все никто» куда-то исчез.       Я резко вспоминаю про нашего охранника. Недо-пленного, если называть вещи своими именами. Возвращаю взгляд к месту, где он лежал.       Пусто.       Вместо этого — распахнутая настежь дверь. И мелькнувший в проёме силуэт, который вылетает наружу быстрее, чем я успеваю даже вдохнуть.       Я смотрю на пустой дверной проём, который медленно, издевательски медленно закрывается, и чувствую, как внутри всё обрывается. Холодной, липкой волной.       Вот чёрт.       Как я забыла про него? Как не додумалась, что он может очнуться? Сказывается всё. Недосып. Нервы. Врата.       Я делаю глубокий вдох и поворачиваюсь к остальным.       — Ребят, — голос звучит на удивление ровно, — У нас проблема.       Все моментально поворачиваются от душераздирающей картины — открывающихся врат, этого медленного апокалипсиса в реальном времени — на меня.       — Наш русский друг сбежал.       Стив реагирует первым. Подлетает к двери, распахивает её рывком — и замирает, будто врезался в невидимую стену.       Картина маслом: толпа вооружённых людей с автоматами наперевес. Казалось, у каждого на лбу крупными буквами написано: «Мы вас сейчас будем пытать, детишки». А за ними — учёные в белых халатах, выглядящие почти безобидно, если бы не этот их взгляд. Искренний, почти научный интерес к тому, как именно нас будут убивать.       Парень захлопывает дверь быстрее, чем кто-либо из нас успевает сказать «ой».       — Бежим, — выдыхает он, глядя на нас глазами размером с блюдца.       И мы бежим. Ну, не то чтобы у нас было много вариантов. Можно, конечно, сдаться в плен, попросить у русских автографы и узнать рецепт их фирменного борща. Но что-то подсказывает — в их меню сегодня только мы.       Мы — команда идиотов, которая снова вляпалась по самые уши.       Топот наших ног эхом разносится по коридору — гулкий, частый. Мы даже не пытаемся вести себя тише. Какой смысл красться, если сзади уже орут так, что стены вибрируют? Гортанные, злые, полные искреннего возмущения крики на русском, лязг открываемых дверей и тяжёлый топот ботинок — наши преследователи явно не собираются уступать в громкости.       Стив бежит первым, проталкивая для нас путь, как локомотив, сметающий всё на своём пути. Плечом вперёд, без раздумий, без страха — просто прёт, и всё. Когда из очередной двери выскакивают солдаты, он не тормозит даже на секунду. Просто швыряет в них стоящие так удачно рядом гигантские банки. Красиво, Харрингтон. Прямо как в боулинге, только вместо кеглей — вооружённые русские.       Дастин... от Дастина я такого не ожидала. Под действием адреналина он превращается в маленький ураган. В смерч из кудряшек, кепки и внезапной ярости — или может, это просто страх трансформировался во что-то полезное. Он отталкивает от себя — и заодно от нас — парочку людей в халатах, которые выскочили прямо под ноги. Потом подсекает кого-то из военных. Потом просто пихает какого-то мужика, который даже понять не успевает, откуда на него свалился этот кудрявый снаряд.       Эрика вообще отдельный вид искусства. Она не бежит — она летит, как маленький ангел мести с банкой наперевес. Юркает в разные стороны с ловкостью кошки, уворачиваясь от чужих рук, и периодически врезает своей драгоценной ношей с ядом каждому, кто оказывается слишком близко. Она даже не смотрит на результат — просто бьёт и бежит дальше, доверяя своей интуиции. Чтобы мы делали без этой банки?       Робин замыкает наш паровозик. Бежит последней, контролируя, чтобы никто из детей не потерялся, чтобы никого не схватили. Она постоянно считает нас — раз, два, три, четыре, пять — и подгоняет отстающих. Я ловлю её взгляд на секунду: в нём страх, но ещё больше решимости. Она не даст нас в обиду. Она вообще никого не даст в обиду, потому что Робин — это Робин.       Я мысленно возвращаюсь к двум вещам, лежащим у меня в кармане. Холодным. Надёжным. Тяжёлыми — не столько весом, сколько смыслом. Тем, которые я таскаю с собой везде — с того самого дня, который изрядно подпортил психику и мне, и родным. Но я обещала. Я пообещала себе, что если я и буду использовать их, то только в самых крайних ситуациях. В тех, где нет другого выхода. Где цена промедления — жизнь. Потому что я знаю — оружие никогда не приводит ни к чему хорошему. И в этом вся проблема. Я видела, что оно делает с людьми. Не с теми, в кого стреляют — с теми, кто стреляет. С теми, кто держит его в руках слишком долго. С теми, для кого оно перестаёт быть инструментом и становится продолжением руки. Частью личности. Оно меняет людей. Медленно, незаметно, но неотвратимо. Я видела это. Слишком близко. Слишком отчётливо. И я пообещала себе, что со мной этого не случится. Что я останусь человеком. Что буду использовать только тогда, когда действительно нужно. И никогда — просто так. Никогда — из злости или мести. Никогда — потому что «они это заслужили». Только когда выбора не останется совсем.       Только когда ставки выше, чем моя собственная жизнь. Когда на кону — те, кто мне дорог.       Проблема в том, что сейчас — как раз тот момент.       Надежда — странная штука. Она держит на плаву, но она же и убивает, когда рушится.       Я почти поверила, что они мне больше не понадобятся.       Рука сама тянется к карману. Пальцы нащупывают знакомые очертания, и на время мне становится спокойнее — лёгкая, тягучая уверенность начинает течь по венам, смешиваясь с адреналином. Потому что я знаю, что там. Знаю, как это работает. Знаю, сколько у нас времени, если что. И знаю, что в крайнем случае это может нам помочь.       Я знаю это всё.       Проблема в другом.       Я также знаю, что это может и усугубить ситуацию. Зависит от кучи других обстоятельств. От того, насколько быстро среагируют солдаты. От того, есть ли у них приказ стрелять на поражение. От того, успеет ли моя команда закрыть глаза, нос и рот.       Слишком много переменных. Слишком много «если».       Я ненавижу «если».       Мы бежим по коридорам русской базы, за нами гонится вооружённая толпа, вокруг враги, и единственный выход, который неизвестно где маячит впереди, с каждой минутой кажется всё призрачнее и ненадежнее. Найдем ли мы его вообще?       Куда хуже? Куда хуже то, что я даже не знаю, найдём ли мы его вовремя.       — Налево! — орёт Стив, сворачивая в какой-то очередной коридор. Всё вокруг смешалось, превратившись в кашу из стен, пола и дверей.       — Ты уверен?! — кричит Робин на бегу, едва поспевая за ним.       — НЕТ! — честно вопит он в ответ, даже не оборачиваясь.       — Тогда почему налево?!       — ПОТОМУ ЧТО НАПРАВО МЫ УЖЕ БЕЖАЛИ!       Логика железная. Не поспоришь.       Мы за ним. Бежим. Отчаянно, с чувством, с толком, расстановкой, а главное — с абсолютной уверенностью, что где-то в этой гонке у нас был план, но мы его благополучно обогнали.       Дастин влетает в поворот так резко, что чуть не врезается в стену. Тормозит в последний момент, взмахивает руками, пытаясь поймать равновесие, — кепка чудом остаётся на голове. Видимо, пришита намертво.       — Живой? — выдыхаю я, хватая его за плечо.       — В порядке! — орёт брат в ответ, хотя по голосу слышно, что в порядке он будет только тогда, когда этот кошмар закончится.       Эрика несётся следом, даже не запыхавшись. Лёгкая, быстрая. Бежит, не сбавляя темпа, и я в сотый раз думаю: эта девочка создана для шпионажа. Её бы в разведку — цены б ей не было.       — Не отставать! — командует Стив откуда-то спереди, мелькнув за очередным поворотом и исчезая из виду.       — А куда мы, блин, денемся?! — рявкает Робин, и в её голосе слышится то самое истерическое веселье, которое бывает у людей на грани: когда уже всё равно, когда адреналин зашкаливает так, что хочется смеяться в лицо смерти. Потому что если не смеяться — придётся плакать, а плакать на бегу неудобно: слёзы застилают глаза, сбивают дыхание и вообще плохо совместимы с понятием «стратегия выживания».       Сейчас только бег имеет значение. Только вперёд. Только надежда, что следующий поворот — последний. Что за ним откроется выход, лифт, лестница, дыра в полу — что угодно, лишь бы выбраться из этого бетонного лабиринта, где каждый коридор похож на предыдущий, а чьё-то дыхание всё ближе.       И мы бежим. Потому что остановка — это смерть. Потому что пока мы бежим — мы живы.       Топот сзади не стихает. Даже наоборот — становится громче, ближе, агрессивнее. Гортанные крики по-русски, лязг снаряжения, тяжёлое дыхание преследователей — они не отстают. Они знают эти коридоры лучше нас. Им не нужно думать, куда бежать — они просто гонят нас. Возможно, в ловушку.       Ситуация стремительно превращается в полный кошмар. Хотя курортом до всего этого забега я бы тоже не назвала. Просто тогда мы тонули в луже, а теперь — в океане. Разница есть.       Я оглядываюсь на секунду — машинально, хотя знаю, что это глупо, что нельзя отвлекаться на бегу, что каждая потерянная секунда может стоить жизни. Но я оглядываюсь.       И понимаю: солдаты окружают нас.       Методично, профессионально, без лишней суеты. Сердце проваливается в желудок.       — Уходите! — Харрингтон резко разворачивается ко мне, в его глазах — сталь, не терпящая возражений. Та самая сталь, которая говорит громче любых слов: «я готов пойти на это, и точка». Сейчас этот взгляд направлен на меня, и сомнения в том, что он прав, впиваются в голову с такой силой, что, кажется, череп сейчас треснет. — Дастин, Эрика — быстро! Лив, забирай их и вали отсюда!       Голос почти срывается, но в нём нет ни капли колебаний. Только приказ. Только уверенность человека, который принял решение и не собирается его менять. И от этого ещё страшнее. Потому что если он так уверен — значит, реально считает, что может не вернуться.       Робин, которая бежит следом, не успевает сразу затормозить и врезается в меня — не больно, но ощутимо. На секунду мы сталкиваемся плечами, и я чувствую, как она мелко дрожит. Всем телом, каждой клеткой, как осиновый лист на ветру. Но уже в следующее мгновение девушка быстро соображает, что к чему, и встаёт рядом со Стивом, принимая боевую стойку человека, который последний раз дрался в третьем классе из-за пластилина. Смесь решимости и полного непонимания, что делать дальше.       — Вы с ума сошли?! — выдыхаю я, чувствуя, как внутри всё обрывается. — Я вас не брошу... Пожалуйста, не заставляйте меня. Не надо геройства, слышите?       — Лив! — рявкает Стив так, что эхо разносится по коридору, — У нас нет времени спорить. Забирай детей и бегом.       — Он прав, — неожиданно поддерживает его Робин, хотя в её глазах плещется самый настоящий, почти животный страх, который она так отчаянно пытается спрятать за напускной бравадой. Глаза — зеркало души, да? Так вот, её душа сейчас в панике, но держится из последних сил. — Ты им нужна. А мы... мы как-нибудь продержимся. Отвлечём их, чтобы у вас была возможность бежать.       — А если не продержитесь? — слова вылетают раньше, чем я успеваю их остановить. Глупый, жестокий, ненужный вопрос. Но он рвётся из груди, потому что эта мысль там уже поселилась и грызёт изнутри.       Робин не отвечает. Просто смотрит на меня с такой отчаянной нежностью, что у меня сердце разрывается на куски.       Чёрт.       ЧЁРТ.       Я сглатываю ком в горле, выдыхая, и в этом выдохе — всё... Согласие. Принятие. Капитуляция перед неизбежным.       Потому что если я сейчас не уйду, мы можем не уйти вообще. Потому что Стив и Робин принимают это решение за меня, и спорить с этим — значит предать их жертву. Разделиться придётся, хоть это и первый пункт в списке «чего нельзя делать во время апокалипсиса». Но в учебниках по выживанию не пишут, как быть, когда те, кого ты любишь, заслоняют тебе дорогу ценой себя.       В голове проносится где-то слышанная фраза: «Иногда единственный способ выжить — нарушить все правила». Что ж, похоже, сегодня мы нарушим их все до единого.       Сейчас лучшее, что я могу сделать — это засунуть свой стыд и желание спасти всех куда поглубже, схватить детей и тихо уйти, пока недо-взрослые берут охрану на себя. Проглотить свое геройство и бежать. Потому что они правы. Потому что за моей спиной — брат и десятилетняя девочка. Потому что если я останусь — проиграют все.       Рука ныряет в карман и выныривает обратно с чем-то, от чего воздух вокруг будто становится плотнее. Даже звуки, кажется, стихают на секунду — топот, крики, всё уходит на второй план, остаётся только этот момент.       Я вынимаю нож из ножен.       Маленький. Изящный. Смертоносный.       Он переливается в свете лампочек, отражая блики, и сразу заметно — вещь дорогая, качественная, с историей. Лезвие тонкое, острое, заточенное так, что, кажется, даже воздух режет. Рукоять из тёмного дерева, отполированного годами, с гравировкой, которую видно только вблизи. Такой не купишь в обычном магазине — такой передают по наследству или находят в самых тёмных уголках прошлого. Таким не открывают посылки. Таким не нарезают хлеб. Таким делают только одно — защищают.       Я по привычке провожу большим пальцем по надписи на рукояти — движение, которое повторяю каждый раз, когда беру нож в руки. Словно проверяю, здесь ли ещё слова, словно здороваюсь со старым другом. Короткая вспышка тепла воспоминания, от которого щиплет в носу.       Чьи-то руки, вложившие этот нож в мои ладони.       Но тут же одёргиваю себя.       Времени нет на сантименты. Времени нет на прошлое. Прошлое осталось там, где его не догнать, а настоящее несётся на меня с автоматами наперевес. Есть только здесь и сейчас. Есть только Стив, которому я собираюсь отдать часть себя. Часть своей не самой приятной, но поучительной истории.       Я поднимаю твёрдый взгляд на него.       А эмоции Стива практически нечитаемы — от восторга, что есть чем защищаться, до ужаса от того, что есть чем защищаться. «Откуда он, чёрт возьми, у тебя?» — я так расценила его выражение лица и внутренне ухмыльнулась.       Ещё бы. Я сама иногда удивляюсь, что ношу это с собой. Но привычка — вторая натура. А умение выживать — первая.       Весь этот коктейль из любопытства, шока и лёгкой паники плещется в его глазах, но задать вопрос он не успевает. Потому что мой гениальный, но совершенно бестактный брат, открывает рот. И я уже знаю, что сейчас будет.       — Лив... это же... это нож... — он сглатывает, не веря своим глазам, — Это же нож твоего...       — Тс-с! — шиплю я на него, прикладывая палец к губам с такой скоростью, будто от этого зависит жизнь. И так и есть.       Откровения — дело конечно хорошее, откровенничать можно и нужно, но только за чашкой чая, в уютной гостиной, под пледом и с обязательным условием, что никто не собирается в тебя стрелять. А прямо сейчас, посреди русской базы, под аккомпанемент чужих криков и собственного бешено колотящегося сердца, вопросы мне однозначно не нужны. Выворачивать душу я уж никак не планировала. Да и раздавать фамильные реликвии направо и налево, собственно, тоже. Это вообще не входило ни в какие списки. Ни в мои, ни в разумные, ни в теоретически возможные.       Но жизнь, как обычно, плюнула на мои планы и пошла по касательной. С гранатомётом наперевес.       Потому что одно дело — хранить секреты в кармане, и совсем другое — когда эти секреты могут спасти чью-то жизнь. И тут уже не до «ой, это же память», «ой, а что подумают», «ой, а вдруг потеряет».       Когда за спиной твои потенциальные убийцы, такие вопросы решаются быстро и без сентиментальности. Вот только чувствительность никуда не деется. Просто забивается поглубже, в самый дальний угол сознания, где сидит тихо-тихо, поджав коленки, и ждёт своего часа. Чтобы потом, когда всё закончится, вылезти и устроить истерику.       Но это — потом.       — Ты его никогда никому не отдаёшь, — по итогу тихо произносит брат. В голосе — благоговение и легкая степень скептицизма. Как будто он одновременно восхищается моим жестом и сомневается, не подменили ли меня инопланетяне. Мол, моя сестра — та ещё собственница.       Я решаю проигнорировать этот порыв сомнения в моей компетентности от Дастина. Поэтому я просто перехватываю нож поудобнее и протягиваю его Харрингтону рукоятью вперёд. Как учили.       — Держи, — произношу я максимально будничным тоном, будто передаю ему не небольшой кинжал с гравировкой и историей, а так... запасную жвачку, — Он тебе нужнее.       И делаю паузу. Ровно настолько, чтобы он успел осознать, что происходит, но не настолько, чтобы начать задавать вопросы. Баланс между «дай человеку переварить» и «не дай ему утонуть в собственных сомнениях». А потом добавляю, чуть тише, чуть мягче, чтобы разбавить эту затягивающуюся, как петля, атмосферу и показать, что я всё ещё верю: мы увидимся.       — Это напрокат, Харрингтон, — уголки губ чуть приподнимаются. — Так что верни. Живым.       И хочется добавить едкое: «Это фамильная реликвия, между прочим. Если потеряешь — я тебя сама прикопаю где-нибудь за моллом. А потом откопаю и закопаю снова. И так раза три, для профилактики».       Но я молчу.       Потому что это лишнее. Он и так понял. По глазам вижу.       Стив тяжело сглатывает — так, что кадык дёргается. И тут же принимает нож из моих рук в свои так аккуратно, будто это не кусок металла с деревом, а бомба с выдернутой чекой.       — Верну, — голос звучит хрипло, но в этом хрипе — сталь. — Обещаю.       Я киваю, как бы подтверждая, что его слова были услышаны и приняты. Поворачиваюсь к Робин, рука уже тянется к карману — там осталось кое-что, что могло бы пригодиться. Но открываю рот, и... тишина. Слова застревают в горле, не успев родиться.       Слишком поздно.       Брат хватает меня стальной хваткой за руку, другой рукой он так же вцепляется в ладонь Эрики. Та, слегка пискнув от резкой смены положения, отвечает ему таким же крепким захватом.       В голове мелькает мысль — дикая, нелепая, совершенно неуместная: Дастин наконец-то держит девочку за руку.       Осторожно, Хендерсон, так и до свадьбы недалеко.       Я почти чувствую, как эти слова вертятся на языке, готовые сорваться в любую секунду. Рвутся наружу, чешутся где-то в горле, требуя выхода. Адреналин, наверное, так работает — превращает любую грань реальности в повод для глупой шутки. Но я молчу. Прикусываю язык — буквально, до лёгкой металлической нотки во рту, — чтобы не выпалить что-то странное и абсолютно несуразное.       — Роб… — вместо шутки срывается с губ, пока мы ещё слышим друг друга. Пока голоса не заглушил топот и крики. Пока ещё есть эти жалкие секунды, чтобы сказать что-то важное. А я… я не знаю, что сказать. Пожелать удачи? Глупо. Слишком плоско для этого момента: она остаётся здесь, а я ухожу. Слишком мало для всего того, что было между нами за последние часы.       Я не считаю себя глупой. Хотя, возможно, так оно и есть. Учитывая, что я не успела ей ничего сказать и передать. Ничего, кроме пустых рук и комка в горле.       Робин улыбается — быстро, уголками губ. Она смотрит на меня. И в её взгляде — всё: и «иди уже, не мешай», и «мы справимся», и «ты же знаешь, я люблю тебя, даже если мы знакомы всего ничего». И ещё что-то, чему у меня нет названия. Что-то такое, что делает этот момент невыносимо светлым, несмотря на весь окружающий ужас.

***

      — Минуточку, — минуты две спустя нашего забега Эрика резко тормозит, заставляя сделать то же самое и меня, и брата, — Знакомый коридор, — она оглядывается, прищурившись, — Эта дорога приведёт нас к лифту. Быстрее!       Малышка отпускает руку Дастина и срывается с места.       Я только и успеваю, что переглянуться с братом. Мы синхронно выдыхаем — будто всю жизнь репетировали этот момент, — и устремляемся за ней, пока Эрика не скрылась из виду.       И девчуля, надо сказать, оказывается права. Вот он. Лифт. Прямо перед нами. Металлическая коробка, которую мы всей душой ненавидим и всей душой обожаем. Потому что это — наш билет наверх. В иллюзорную безопасность.       Дастин уже заносит ключ-карту, и двери лифта с тихим, почти ласковым шипением распахиваются, открывая пустую кабину. Свет. Пол. Потолок. Кнопки. Всё, как в прошлой жизни.       Мы действительно можем подняться наверх. Позвать помощь. В теории звучит отлично.       Но кого мы позовём? Полицию? И что же мы им скажем? «Здравствуйте, мы тут случайно на секретную базу русских наткнулись. Там порталы в другие измерения, люди с автоматами и, скорее всего, потусторонние монстры. Спасите наших друзей, а мы пока тут посидим, чайку попьём».       Нет.       Пока они поймут. Пока поверят. Пока решат, что мы не обкурились в подсобке кинотеатра. Пока соберут группу захвата. Пока спустятся. Пока разберутся, где там свои, а где чужие с автоматами. Пока проверят каждый коридор — Стив и Робин уже будут...       Я не додумываю эту мысль. Честно. Просто обрываю её на полуслове, как плёнку.       Дастин и Эрика уже внутри. Стоят, смотрят на меня, ждут. Секунда — и я зайду следом, двери закроются, лифт потащит нас наверх. Туда, где можно будет хоть на минуту выдохнуть. Туда, где на худой конец можно будет рассказать всё друзьям брата. Они поверят сразу.       Но время. Чёртово время. Оно против нас. Я буквально чувствую, как груз давит на плечи. Мышцы скованны и напряжены, ноги гудят, связки на руке жалостливо ноют: «Лив, чем ты думала, когда со всей силы, да ещё и не совсем правильно, вытягивала парня из лифта?» А вот так вот. Я спасала. И ни капли не жалею. Потому что это — не глупость. Это — выбор. Тот самый, который делает человека человеком.       Удивительно, но несмотря на усталость, на незакрытые базовые потребности — в голове нет тумана. Вообще. Ни капли. Хотя, ну разве что слегка. На грани, на соплях и на чистом упрямстве, но я соображаю.       Поэтому я резко торможу в шаге от лифта.       Что же я творю?       Я же обещала себе… После того дня я обещала себе, что больше никогда. Что не буду медлить, просчитывая отступление, когда надо просто шагнуть вперёд. Что не совершу ту же ошибку.       И вот, любуйтесь. Снова та же пластинка. Знакомая до боли, до тошноты, до того самого комка в горле, который не проглотить и не выплюнуть. Бросаю. Оставляю. Потому что «так спокойнее», «так правильно», «так хотя бы кто-то выберется». Ухожу в свою дурацкую безопасность, где всё под контролем и ничего не болит. Где я могу потом, в тепле и тишине, объяснить себе, что поступила рационально, что так было надо, что они сами так хотели, что я ничего не могла сделать.       В голове — издевательский хохот. Мой собственный, кажется.       Слова, данные себе, нарушать как-то особенно паршиво.       — Что же я творю? — вопрос выскальзывает сам собой. Риторический. На который я уже знаю ответ. И этот ответ мне не нравится.       — Лив, — брат заглядывает в глаза. На его лице застыла серьёзность, совершенно не свойственная ему, совершенно не идущая этому вечно лохматому чудику в кепке. Так и хочется начать его щекотать, чтобы стереть это недоразумение. — Это не та же ситуация, слышишь? — тем не менее он продолжает, всё так же основательно и глубоко, будто читает лекцию в университете, — Ни тогда, ни сейчас ты не виновата. Не было возможности изменить что-либо. Но ты поступила очень грамотно. И очень ответственно.       Вот эти слова. Грамотно. Ответственно. Он мог бы сказать «храбро», «самоотверженно», «как в кино». Но он говорит грамотно и ответственно. Как будто я просто решила задачку по математике. И от этого становится почему-то легче.       Он не врёт. Я вижу. Он уверен в каждом слове так же сильно, как верит в свои теории про параллельные миры и сигналы из космоса. А верит он в них, надо сказать, с фанатизмом, достойным лучшего применения. В этой вере — спасение. Потому что если он так говорит, значит, так и есть. Значит, я могу попробовать снова.       Я прикрываю глаза. Три вдоха. Три выдоха. Медленно, как учили.       Вдох. Выдох. Мы на вражеской базе под землей, за нами гонятся русские, друзья остались, для того чтобы спасти нас.       Вдох. Выдох. Я не слабый монстр. Я могу попробовать снова.       Вдох. Выдох. Я уже пробую.       Открываю глаза. Взгляд становится чётче. Мысли — яснее.       Эрика просто сжимает губы. И в её молчании — целая философская диссертация на тему: «Взрослые — странные существа, иногда они делают неправильные вещи по правильным причинам».       Так. Время на рефлексию вышло. Спасибо за участие, все свободны.       Делаю шаг назад.       — Я помогу им, — говорю я. Голос звучит бескомпромиссно. Спорить бесполезно, да и не с кем. Только с собой, а с собой я уже договорилась. Решение принято, и сомнениям здесь больше не место. — Езжайте наверх. Я украду новую карту. Давайте, вперёд, — легонько подталкиваю Дастина глубже в лифт. Он послушно делает шаг назад, но тут же замирает, не отрывая от меня взгляда.       — Лив...       — Всё будет хорошо, — перебиваю я. — Ты же знаешь меня, — улыбка сама собой отражается на моём лице. Её не нужно включать или изображать. Она просто появляется — привычная, домашняя, та, которую Дастин видел миллион раз. Он отзеркаливает её, но в отличие от меня у него она выходит печальная и озадаченная.       Он знает. И в этом вся проблема. Потому что он знает, что я могу. Он помнит тот день. Помнит, как я вернулась — с ножом в руке, с отцом за спиной, с твёрдым обещанием, что больше никогда никто из нас не будет жертвой. Он знает, что я не сдаюсь. Что я дерусь до конца. Что я возвращаюсь. Потому что иначе какой смысл во всех этих тренировках, обещаниях и бессонных ночах, когда я училась не бояться?       — Я верю и тебе, и в тебя, — говорит Дастин тихо, но надёжно.       — Обязательно, — киваю я. — Кто же тебе кепку поправлять будет?       Разворачиваюсь и бегу обратно. Туда, где Стив держит мой нож, где Робин улыбнулась на прощание, где я должна быть. Не герой, не спаситель. Просто та, кто не умеет бросать.       — Ну, папа, — шепчу я, влетая в коридор, из которого мы только что выскочили, — Сейчас проверим, какой из тебя учитель.       Пальцы нащупывают в кармане холодный металл перцового баллончика. Лучше иметь и не использовать, чем нуждаться и не иметь. Быстрым, отточенным движением перекладываю в руку.       Время показывать, чья я дочка.

***

      — Собираетесь сдаваться, детишки? — доносится до меня голос — насмешливый, низкий, раскатистый, с акцентом, который режет слух. Он звучит так, будто его обладатель уже знает ответ и заранее над ним посмеивается. Смакует момент. Как кот, который наигрался с мышкой, загнал её в угол и теперь не спеша решает — съесть сразу или оставить на десерт. Помучить ещё немного. Посмотреть, как она будет дёргаться.       Я аккуратно выглядываю из-за угла. Сердце пропускает удар. Потом ещё один.       Картина — хуже некуда.       Стив стоит на трясущихся ногах. Губа разбита, под глазом расплывается тёмно-красный синяк — свежий, ещё не успевший толком проявиться, но уже обещающий роскошный фиолетово-жёлтый букет к утру. Одна рука, зажатая в кулак, выставлена вперёд — для убедительности скорее. Вторая заведена за спину. Там, предполагаю, мой нож. Которым он, судя по расслабленной обстановке со стороны солдат, так ни разу и не воспользовался. Даже несмотря на то, что его уже изрядно помяли. То ли боится переступить черту, то ли специально не показывает, чтобы в нужный момент вытащить козырь из рукава. Эффект неожиданности, надёжный как швейцарские часы.       Он стоит чуть впереди, пытаясь загородить плечом Робин. Выглядит это одновременно трогательно и беспомощно — какой из него щит, когда сам еле держится? Но он старается. Девушка слегка присела на корточки — инстинктивно, чтобы быть меньше, чтобы не так заметно. Хороший инстинкт.       Оба молчат и оба тяжело дышат. Воздух в коридоре спрессовался до состояния бетона — если протянуть руку, кажется, можно нащупать его плотность, эту тяжесть, которая давит на плечи, на грудь, на глаза.       Наверное, по всей логике надо бы запаниковать. В горле должен застрять крик, в глазах — потемнеть, в ногах — появиться ватная слабость. В самый раз для истерики.       Но… мозг уже просчитывает как действовать.       «Элемент неожиданности работает ровно три секунды. Может, пять, если им повезло быть идиотами. Твоя задача за эти три секунды не "всех победить". Твоя задача — превратить "они угрожают" в "мы убегаем".» — голос отца звучит в голове так отчётливо, будто он стоит рядом. Интересно, это усталость так шутит, или я действительно настолько хорошо его слушала в детстве?       Три секунды. Я считаю про себя. Раз. Два.       Три.       — Сдаваться? — переспрашиваю я, выходя из тени. Голос звучит ровно, даже скучающе. — А вы уже победили? Я что-то не заметила.       Счёт пошёл на миллисекунды.       Мне хватает той заминки, что я создала своим появлением, чтобы начать действовать. Палец находит кнопку баллончика — нажимаю.       Пшик.       Первая струя бьёт точно в лицо ближайшему солдату. Он даже не успевает понять, что происходит — просто хватается за глаза и начинает оседать с каким-то сдавленным, утробным звуком.       Дальше я хаотично веду баллончиком по линии, чтобы под действие попало как можно больше народу. Целиться сейчас в кого-то конкретного совершенно не рационально. У нас нет времени на снайперскую точность — у нас есть хаос, который нужно создать как можно быстрее и масштабнее.       — Пригнитесь! Прикройте нос, глаза и рот! — бросаю я друзьям, впопыхах вспоминая о мерах безопасности.       Русские шпионы кашляют, трут лица, кто-то уже выронил автомат. Коридор заполняется едким, удушливым облаком, от которого сами собой начинают слезиться глаза. Воздух становится терпким — он обжигает ноздри, оседает на губах горькой химической пылью, заставляет каждый вдох превращать в испытание.       Я уже сама чувствую жжение в горле. Сначала лёгкое, почти незаметное — как после слишком острого соуса. Но через секунду жжение разгорается, сползает ниже, к бронхам, и тогда уже не продохнуть без кашля. Слюна становится вязкой, как расплавленный пластик. Глаза щиплет так, что хочется тереть их кулаками, но нельзя — только хуже будет. Голова слегка кружится, а в груди разрастается мерзкое, давящее ощущение, будто кто-то сжал рёбра тисками и решил проверить, насколько сильно можно сдавить, прежде чем кости хрустнут.       Это одна из причин, почему я ненавижу перцовые баллончики. Эффективно, чёрт возьми, но с тем же успехом эта штучка может доставить неприятности и тебе, если не рассчитать дистанцию.       — Не смейте стрелять! — орёт главный, хватаясь за лицо, и я мысленно благодарю его за эту команду. Умереть от пули своих же только потому, что они не видят, куда стрелять — глупая смерть. И он это понимает. Спасибо за рациональность, Мистер русский.       Я пинаю парочку солдат в подколенную яму — идеальный приём, для которого не нужно много силы, главное — точно прицелиться. Ну и удостовериться, что они упали, а не просто охнули и продолжили стоять. Теперь, когда мы побежим, им предстоит не только продрать глаза, но ещё и подняться. Потратить лишние секунды.       — Оливия, черт возьми, ты сумасшедшая! — сквозь вымученные стоны и общую суету слышу я хрипловатый, сорванный голос Стива. Собираюсь ответить ему что-нибудь в духе «не больше, чем ты сам, Харрингтон» — может, даже с улыбкой, чтобы он понял, что я в порядке, — но кто-то из солдат, которого я не учла в своих быстрых расчётах, успевает схватить меня за кофту. Ткань неприятно трещит под его хваткой.       — А-ай, — вырывается из меня не то писк, не то сдавленный вскрик, когда русский тянет с силой на себя, вынуждая меня выпустить баллончик из рук и прекратить распылять эту адскую смесь. Ноги подкашиваются, я лечу назад, не в силах удержать равновесие. Падаю на пол — затылок встречает бетон с глухим стуком. В поле зрения начинают плясать мелкие искры, и я на секунду перестаю понимать, где верх, где низ.       К сожалению, эти люди — профессионалы. Они знают, что делать. Поэтому как только я хоть чуть-чуть прихожу в себя, на моей шее смыкается рука. Стальной захват, от которого перекрывается дыхание. Мир темнеет, сжимается. Я инстинктивно накладываю свои пальцы поверх его, пытаюсь отодрать, ослабить хватку — но это неправильно. Бесполезно, если ты не можешь его пересилить. А я не могу.       — Лив! — доносится сквозь шум в ушах и слёзы, которые сами собой катятся по щекам. Отчаянный, рваный крик Стива. Он рвётся ко мне, делает шаг, второй — но направленный на него пистолет в другой руке того, кто меня душит, заставляет его замереть.       — Лив, — теперь уже голос Робин. Слёз у неё не меньше, чем у меня. Всхлипы, сдавленное дыхание. Она пытается что-то сказать, но слова не складываются, рассыпаются в кашель.       Воздуха нет. Мысли путаются. В голове — один сплошной гул, сквозь который пробивается только отчаянный внутренний крик: «Да давай же, сделай хоть что-то, дура! Папа учил, вспоминай! Удар в пах? Ногой по голени? Пальцами в глаза?» Но руки, ноги не слушаются, перед глазами плывут круги.       И вдруг — БАМ!       Что-то тяжёлое, стеклянное, до боли знакомое врезается прямо в лицо этому гаду. Банка Эрики. Та, которую она носила как реликвию, как сувенир. Разбивается вдребезги с сочным, хрустящим звуком. Осколки разлетаются в стороны, зелёная жижа заливает его лицо, глаза, рот. Он орёт — глухо, сдавленно — и выпускает меня из захвата.       Я перекатываюсь чуть дальше от него, хватаю ртом воздух — жадно, отчаянно. В глазах всё ещё пляшут искры, но я уже знаю: сейчас. Сейчас я встану. Я выбиваю из его руки пистолет — ногой, наугад, просто чтобы отлетело подальше. А затем с разворота бью кулаком в нос. Прямо туда, где уже перемешались кровь, слизь и безумные, ничего не видящие глаза.       Солдат орёт — дико, нечеловечески — и заваливается на пол, хватаясь за разбитое лицо. Я отхожу в сторону, тяжело дыша. Руки трясутся. В ушах — звон.       — Ах ты су… — рычит ещё один оклемавшийся солдат, надвигаясь на меня с явным намерением ударить. В его глазах — та самая звериная злость, которая бывает у людей, которых унизили. Но есть одна маленькая разница: он не просто надышался перцовым газом — он буквально отравлен. Его дыхание рваное, движения вязкие — с таким же успехом можно пытаться драться под водой. А я… я тоже надышалась, но лишь тем, что распылялось вблизи. Хотя от этого не легче — горло всё равно дерёт так, будто я проглотила наждачку.       Он замахивается. Я резко нагибаюсь — скорее рефлекторно, чем осознанно. Тело помнит то, что голова уже начала забывать. А затем, не разгибаясь, разворачиваюсь и бью сама. Но не рукой — ногой. Прямо в корпус, туда, где у нормальных людей солнечное сплетение, а у этого, видимо, просто большое пустое место.       Он пошатывается, но не падает. Только сплёвывает кровь на бетон и смотрит на меня с такой ненавистью, что становится жутковато. Но сдаваться он не намерен — это видно по его глазам, по тому, как он перехватывает равновесие, как сжимает кулаки для новой атаки. И в этот момент его лицо, искажённое злостью, встречается с кулаком Стива, мать его, Харрингтона. Звонкий, хлёсткий, почти кинематографичный удар — с таким звуком в фильмах герои отправляют злодеев в нокаут под торжественную музыку. Что, собственно, и произошло с нашим солдатом.       — Ты… — выдыхаю я, вглядываясь в его лицо — разбитое, но с удивительно довольным выражением.       — Я, — кивает он, с лёгкой бравадой отряхивая кулак. — Не дрейфь, Оливка. Я, может, и не умею обращаться с ножом, но кулаки ещё помнят школу.       — Помнят? — усмехаюсь я сквозь кашель. — Судя по тому, как ты въехал, ты их никогда и не использовал.       — Работает же.       — Работает, — вынуждена признать я, чувствуя, как где-то внутри разливается тёплое облегчение.       — Так, — начинает Робин, прерывая наши гляделки. — У меня к тебе пара вопросов.       — Пара? — хмыкает Эрика, — У меня их сотни!