Тишина до смелости

      Чон Хосок.       — Говорят, ты нашёл себе тётю, — вдруг произносит Чимин, помогая загружать сумки в багажник машины.       — Суми слишком торопит события, — отвечаю я, захлопывая багажник, и обхожу машину, чтобы сесть на пассажирское место, он ожидаемо следует за мной.       — Она хочет познакомиться с ней, — улыбается друг, без тени озорства; скорее в его голосе проскальзывает серьёзность. — Давон зовёт вас двоих на ужин после отпуска. Можете сразу подъехать к нам. Можем пригласить Чоран с Чонгуком, посидим, поговорим, ну как всегда. Что думаешь?       — Говоришь, Суми хочет? — недоверчиво поднимаю бровь, садясь в машину. — Так бы и сказали, что сами хотите.       — Значит, вы придёте? — с сомнением уточняет он.       — Я спрошу у неё, — киваю я. — Если она не против, я вам сообщу. Тех двоих тоже можно звать, тем более что с Чоран они уже знакомы.       — Вот как?       — Да, Чоран на днях приходила в студию, она даже станцевала джигу животом, — смеюсь я, захлопывая дверцу. — Я даже удивлён, что Давон сама сразу же не подняла эту тему.       — Вот теперь это уже похоже на правду, — кивает Пак, смеясь, отступая от машины. — В общем, мы договорились.       — Ничего не обещаю, но постараюсь, — говорю я, кивая водителю такси, и мы отъезжаем со стоянки. В зеркале заднего вида мелькает силуэт друга, отдаляясь всё больше.       Чимин и я — давние соперники, однажды решившие оставить вражду позади ради любимого человека. Мы вместе росли в мире, где победа значила всё, а дружить с человеком, чьи взгляды совпадают с твоими и который так же не намерен отступать, было очень сложно. Так я думал, когда был слишком юн, чтобы задумываться о чём-то большем, и не видел ничего дальше зеркала, стоящего в репетиционном зале.       Сольные танцы — вот с чего мы начинали, стремясь подняться выше, пытаясь обогнать другого или не стоять на второстепенных ролях, а затем, выбиваясь от танцоров со связями, будучи ранее никем. С угасшими прожекторами приходило осознание одиночества, когда зал пустел, а на сцену пробиралась всепоглосящая мгла. Чимин стоял по одну сторону большой сцены, а я — по другую. У нас, словно, был негласный договор не уходить первым и не оставлять другого, только вместе и никак иначе. И, как оказалось, дело было вовсе не в нежелании отступить и дать другому больше пространства. Мы были слишком похожими и чувствовали друг друга ярче, чем кто-либо. Наша вражда в каком-то роде объединила нас: мы знали слабости друг друга, видели больше, стараясь стать лучше, и проводили гораздо больше времени вместе, чем могли бы, будь мы обычными друзьями.       Давон стала спусковым крючком, положившим конец нашей вражде. Её просьба потренироваться вместе, пока ей ищут партнёра, совершенно изменила наше восприятие будущего как танцоров. В тот вечер в репетиционном зале, за исключением Чимина, который старался освоить какой-то элемент, никого не было. Давон тогда приходила ко мне в одно и то же время уже давно, но до этого момента ни разу не сталкивалась с Чимином. Их любовь зародилась на моих глазах, проявляясь в их движениях и взглядах.       — Вам не дует? — внезапно спрашивает меня водитель, выдёргивая из пучины мыслей. — Хотите, чтобы я закрыл окно?       — Нет, всё хорошо, — отвечаю я ему, встречаясь с его взглядом через зеркало.       Но о важности присутствия Чимина в моей жизни я понял гораздо позже, когда он, как всегда, остался рядом, когда это было важнее всего. Когда в мир, когда-то заполненный людьми, постепенно пробирался мрак. В его взгляде читалась усталость, и тени переживаний легли на его лицо, когда я уже сомневался в желании оставаться, глядя на опустевший зал. Удар, нанесённый Сера, был намного глубже, чем мы могли себе представить. Её размах и падение Чоран всё ещё всплывают в моей памяти, когда я пытаюсь хоть на минуту представить, что смогу быть с кем-то счастлив, не чувствуя удавку на шее, которая уносит меня на годы назад в тот самый день, когда, стоя у порога двери, я почувствовал, как немеют ноги в попытке успеть, пока Сера не…       — Вас что-то беспокоит? — взгляд водителя вновь падает на меня.       — Что?       — Вы кажетесь обеспокоенным, — замечает он, поглядывая в зеркало заднего вида.       — Нет, всё хорошо, — качаю я головой, больше пытаясь отбиться от непрошенных мыслей.       — Вы меня простите, но я совершенно случайно стал свидетелем вашего разговора с другом. После этого я заметил перемену, — быстро поговаривают он. — Не считайте это за дерзость и не воспринимайте, как будто я пытаюсь влезть не в свое дело…       — Я понял, — киваю я. — Спасибо за беспокойство.       Чоран предстояло пройти курс физиотерапии, где она познакомилась со своим физиотерапевтом Чонгуком, когда-то спортсменом, получившим травму, после которой ему пришлось уйти с площадки. Смотря на него, невозможно предугадать, волнует ли его прошлое, оставил ли он его позади, ведь, скорее всего, он больше всех наслаждается настоящим, чего мы в то время не могли себе позволить. Чонгук, как никто другой, понимает чувства Чоран, которой врачи до сих пор предрекают конец карьеры, но её упорство движет в другом направлении.       — Вы кажетесь мне знакомым, — продолжает беседу водитель. — Мы раньше нигде не встречались?       — Вероятно, — пожимаю я плечами, окончательно оставляя свои мысли на потом.       — У меня раньше была подруга, которая преподала мне самый важный жизненный урок в тот момент, когда казалось, что всё потеряно.       — Какой? — «Вероятно, мы с ним раньше не встречались: я бы его запомнил», — решаю я мысленно, отвечая на его заданный ранее вопрос.       — Пока мы живём прошлым, мы гнием изнутри, — говорит он на одном дыхании:       — Каждый раз, когда у меня возникали жизненные трудности, перед глазами возникала маленькая девочка в светлом сарафанчике и с бантиком на макушке, собирающая горстями жёлуди в лесу в своё маленькое ведёрко, — начинает он свой рассказ, петляя по перекрёсткам дорог. — Наш маленький городок, где мы росли, находится у самой границы леса, который постепенно переходит в непроходимую чащу. Между этими двумя мирами располагалась старая ферма, давно оставленная взрослыми и потемневшая от времени, однако ставшая излюбленным укрытием для местных подростков. По законам несовершеннолетним было запрещено находиться на улице после комендантского часа, и поэтому мы в тайне уходили в лес. Мне было пятнадцать, а ей около двенадцати, когда мы впервые встретились. Она была яркой звёздочкой нашего городка, вечно на сцене: постановки, песни, танцы. К тому же у неё был спокойный нрав и открытость в общении. Этой девчушке нужно было ещё постараться, чтобы остаться незамеченной, но она и не пыталась скрываться. А я, напротив, был трудным ребёнком, не желанным в семье, искал себе больше проблем в надежде заполнить ту пустоту, которая всё больше разрасталась в душе после того, как родители оставили меня на попечение дяди, которому абсолютно не было до меня дела. Закрытость и грубость стали моей визитной карточкой. Однажды до школы дошла ужасная весть о возникшем пожаре в лесной чаще. В воздухе витал запах гари, издалека виднелся поднимающийся столб дыма, разрастающийся всё больше. Огнём объяло всю округу, лес горел ярким пламенем. В тот день, стоя у окна, мы все ощутили единство в тревоге и горечи от потери, возникшей в наших глазах. Мы сразу поняли, что горело наше место. К тому времени, когда мы прибежали туда, от нашего места остался лишь тлеющий уголёк и земля, покрытая пеплом. Не знаю, кто это был, но он озвучил тогда мысль, которая раз за разом возникала у всех: «Поджог», — одно слово, унесённое ветром вместе с пеплом куда-то вглубь скорбящего леса.       — Что же было дальше? — интересуюсь я, заворожённый его рассказом, после того как он замолкает.       — Птицы долго не возвращались в те края, а деревья, ставшие свидетелями человеческой жестокости, вызванной всего лишь одним щелчком маленькой спички, в страхе начали сгнивать изнутри, в то время как сгоревшие падали на глазах, из-за чего нам запретили подходить к месту трагедии, — тихо продолжил он. — Прошёл год, наступила весна, и я ярко помню тот день, когда втайне пробрался к месту, где когда-то царило веселье, а ныне всё ещё пахло страхом и болью, оставленным после себя огнём. Пробыв там некоторое время, я решил вернуться, и по пути обратно, на залитом солнечными лучами островке, увидел её — тихо гуляющую девушку, собирающую жёлуди. Она походила на лесную нимфу, так бесстрашно явившуюся в людской мир. Ветка под моими ногами прогнулась и сломалась, привлекая её внимание. Она приветливо улыбнулась и попросила меня помочь ей. Я не совсем понимал, что она собирается с ними делать, однако также молча подошёл, все ещё в недоумении, зачем, и тоже начал их собирать. Когда ведро наполнилось, я поднял его и понёс в том направлении, куда указала девушка. Мы ожидаемо пришли к обгоревшему участку, который всё ещё не пришёл в себя, безжизненному. Тогда она взяла горсть желудей и начала кидать их в разные стороны, и только тогда я понял, что она пытается оживить его. К вечеру полил дождь.       — Это помогло?       — Да, через какое-то время то место заросло травой, а жёлуди проросли, и теперь там всё покрыто деревьями; обгоревшие и сгнившие покрылись мхом и потерялись из виду, — улыбается он. — Кроме того, я нашёл в себе мужество двигаться вперёд, оставив обиды в прошлом.       — Вы все ещё общаетесь с ней?       — Нет, к сожалению, мы больше не можем видеться, — говорит он, останавливаясь у дверей студии. — Я всё пытаюсь ей напомнить, что нужно жить дальше, но она, как и вы, полна сомнений. Поэтому хочу сказать и вам: не отталкивайте настоящее из-за страха прошлого, всё то, что с вами произошло, пусть остаётся в прошлом.       — Спасибо, — искренне произношу я, забирая свои вещи из багажника. Он кивает в знак согласия, захлопывает багажник и, сев в машину, уезжает, оставив после себя поддержку и ясное понимание того, что хотел до меня донести.       — Чего завис? — выдергивает меня из мыслей Содык. — Ты собираешься ехать? Только тебя и ждём.       — И тебе привет, — с лёгким прищуром произношу я, закидывая свои сумки ему в багажник. — Где Минджи?       — В студии, — машет он головой, указывая в сторону входа, — иди позови, а я пока всё тут уберу.       Несмотря на утренние часы, в студии всегда многолюдно, особенно перед региональным конкурсом для выпускников, который состоится совсем скоро. Кивая в знак приветствия знакомым и мимо проходящим, я направляюсь в самый дальний угол, где находится наш зал. Пройдя через тёмный коридор, я открываю дверь, и яркие лучи солнца, пробивающиеся через высокие окна, на секунду ослепляют меня; я прищуриваюсь, привыкая к яркому свету. И первой, кого я вижу, является она — Минджи, привычно нервно теребящая подвеску на цепочке.       — Привет, — говорит она, ярко улыбаясь мне.       — Привет, — киваю я, возвращая ей улыбку.       Минджи подходит ко мне, опуская руку с цепочки, и я обращаю внимание на маленькую деталь, о которой раньше даже не задумывался, хотя видел её сотни раз. Подвеска была сделана в виде жёлудя, помещённого внутрь кружочка, напоминающего солнце, поймав тёплый свет дня в свои серебристые ладони.