Урок Экстаза

— Вот так… вот… — тихонько прошептали. Хрупкие кончики пальцев аккуратно натягивали тоненькие чулочки пастельно-розового цвета, что на бёдрах заканчивались высокими кружевными вставками. Сантиметр за сантиметром они поднимались до самых ягодиц, нежно подчёркивая их натуральную, вызывающую округлость. — До чего же я прекрасен… — он наклонился к высокому круглому зеркалу и, задорно подмигнув своему отражению, отправил воздушный поцелуй. До чего же он прекрасен. И он знает это безупречно. Знает и пользуется этим на максимум, выжимая из каждого самовлюблённого ублюдка их сладкие, алчные души. Он повернулся спиной, выгибаясь так, чтобы рассмотреть себя из-за плеча. Привстал на цыпочки, заранее представляя, как будет выглядеть на высоких шпильках. Плавным, почти ласкающим движением развязал пояс шёлкового халата, где на спине красовалась вензелевая каллиграфическая «Л» и аккуратный силуэт могучего беркута. Шёлк беззвучно стекал по хрупким плечам, по худым рукам, обнажая плавные линии спины. Статура у Лукиана действительно была поразительно изящной — мужской эталон Октавии. Идеал красоты. Его девственная привлекательность раскрывалась не под вспышками камер, а под мягким утренним солнцем, скользящей лёгкой пудрой на щеках сразу после сна. Чистое тело персикового оттенка легко поддавалось бархатистому прикосновению. Розовое бархатное боди с высочайшим вырезом на бёдрах, — и не только, — село на фигуру так идеально, будто было сшито именно под него. Даже застёжка оказалась податливее, чем он ожидал. Липкие вставки на груди оказались не такими противными — скорее игриво-обещающими. Он снова повернулся к винтажному зеркалу, что веками передавалось в династии Бёрко. Сколько величественных фигур оно видело… И сколько ещё увидит. Сейчас перед ним стоял молодой октавианский принц, решивший впечатлить своего возлюбленного. Шоу перьев и блёсток. Страз и экстаза. Голых ключиц и игривых улыбок. Он обвёл ладонями грудь, задержавшись на блестящей бахроме, что дрожала от его дыхания. Спустился ниже — туда, где мягкое боди напоминало кружевной корсет. Ещё ниже — туда, где больше всего пайеток и перьев, туда, где желание живёт и манит, обещая больше, чем слова. Он открыл простую коробку — ничем не примечательную, если не знать, что среди глянцевых мужских туфель для балов и строгих парадных ботинок невозможно представить пару белых шпилек, усыпанных блёстками. На тёплом свете они отдавали розовым, пурпурным, солнечно-жёлтым — как грех, который сам свет решил благословить. Терять ни минуты нельзя: нужно прорепетировать своё дерзкое, саркастическое заигрывание — то самое, что доводит мужчин до дрожи. Осанка прямая. Нога на ногу. Но верхняя не должна ложиться полностью — секрет лёгкости всегда в напряжённом полудвижении. Он натянул каблучок на правую ногу и вынес её далеко вперёд. Лёгким движением смахнул носком в стороны, рассматривая, как блёстки дробят свет. Потом обул второй каблук — и уже не смог сдержаться, чтобы не повернуться к зеркалу задом, обнажая круглящуюся попку, подчёркнутую кружевом чулок и розовым бархатом. — Ах… Уильям… — выдохнул принц. — Уильям… Лукиан снова выгнул спину. Ещё сильнее, чем раньше. Позвоночник тянулся дугой, будто его тело знало язык соблазна лучше слов. Он изящно согнул ножку, носок вытянул плавно, почти балетно, и провёл ею по воздуху так, словно рисовал невидимую линию, приглашая к греху. В отражении его бёдра вспыхивали мягким светом — бархат, кружево, тончайшие чулки. Всё дразнило. И всё подчёркивало его врождённую наглую красоту. Он наклонился к комоду, потянул ящичек и достал длинные, до локтей перчатки цвета талого молока. Открыл их медленно, пальцы вошли внутрь плавно. Ткань натягивалась сначала на запястье, затем выше… Лукиан провёл ладонью по предплечью, разглаживая складки. Ощущение гладкой поверхности перчатки на коже заставило его слегка прикусить губу. Едва, почти незаметно, но в зеркале это выглядело так, будто он флиртует с самим собой. Вторая перчатка легла на руку ещё увереннее. Он поднял руки над головой, медленно опуская их вниз, позволяя перчаткам блеснуть под светом люстр. Руки с длинными перчатками делали его образ более дерзким, более соблазнительным, более… законченным. Но кое-чего ещё не хватало. Он наклонился к туалетному столику и, пререгибаясь через него, включил небольшую лампу. Тёплый золотистый свет пролился на его белые, почти серебристые волосы. Лукиан встряхнул голову, упустив несколько тонких прядей на лицо, и взял в руки щётку. Он делал укладку медленно. С чувством, с контролем, с абсолютным пониманием, что каждая его прядь — часть шоу. Белоснежные волосы поддавались лёгким волнами, где пальцы проходили между локонами, придавая им объём, а голубые глаза в зеркале стали ещё ярче — льдистые, горящие, опасные. Он приподнял прядь, закрутил её, распустил, позволив упасть. Его волосы сияли так, будто были покрыты изморозью. Он слегка тряхнул головой — локоны вспыхнули светом. Это был принц, который точно знал, какую магию имеет его внешность. Лукиан открыл бархатную коробочку, затянутую тонкой нитью. Внутри — украшение. Миниатюрная корона-бандо: тонкие металлические перья, инкрустированные мелкими кристаллами, что ловили свет и переливались розовым, лиловым, ледяным голубым. От неё тянулась ниточка из страз, падая на лоб изящной каплей. Он медленно поднял украшение и осторожно надел его поверх свежей укладки. Перья легли так естественно, будто выросли из его волос. Кристаллы сверкнули у висков. Ниточка скользнула по лбу, подчёркивая его хрупкую, почти небесную красоту. Он провёл пальцами по волосам, поправил бандо. Взгляд стал хищнее — игривый, уверенный, возбуждённо-дерзкий. И в ту секунду образ завершился. Лукиан выпрямился. Медленно повернулся в сторону зеркала. Затем в сторону воображаемого зрителя — любимого, который увидит всё это совсем скоро. Его губы растянулись в ленивой, соблазнительной улыбке. Он поднял руку, изящно согнув пальцы, и выдохнул: — Уильям… ты не готов к тому, что я приготовил для тебя. Карета остановилась у мраморных ступеней дворца. Ночь уже опустилась на Октавию, затягивая город в дымку фиолетовых сумерек. Колёса скрипнули, лакей ловко распахнул дверцу, и изнутри вышел Уильям Хитклиф — высокий, безупречно одетый, с немного усталым, но всё ещё опасно красивым лицом. Его тёмный плащ переливался лёгким серебром под лунным светом. Он скинул перчатку, подал руку дворецкому. Тот склонился, без лишних слов. — Его Высочество ожидает вас. — В столь поздний час? — холодно отозвался Уильям, поправляя воротник. — Да, милорд. Просил не медлить. Дворецкий направился по коридорам, где пламя факелов отражалось в стеклянных витражах. Уильям шёл следом, гул его шагов отдавался под сводами. Всё здесь дышало роскошью и тайной. А в воздухе — лёгкий, едва уловимый аромат жасмина. Молодой служка, мальчишка лет шестнадцати, остановился у резных дверей покоев принца. Сердце у него билось как у пойманной птицы. Он аккуратно постучал, и, не дождавшись ответа, прошептал: — Ваше Высочество, милорд Хитклиф прибыл… Внутри что-то тихо звякнуло, будто упала заколка. Затем послышался быстрый шорох и оклик предназначенный служке. Лукиан в одно мгновение превратился из томного артиста в собранного мага сцены. Он метнулся к туалетному столику, ловко собрав разбросанные кисти, флакончики, ленты. Щёлкнул крышкой коробки, закрыл шкатулку с перьями, прижал ладонью к столу. Потом выпрямился, быстро взглянул в зеркало. Лёгкая пудра — ровно. Губы — чуть подкрашены, но естественно. Он выдвинул лёгкую ширму из тончайшего шёлка. На ней дрожали блики ламп. Повернул рычажок — свет в комнате стал мягче, теплее. Остались только две лампы, их свет отливал тёплым золотом, ласкал изгибы мебели, тянул тени по стенам. На столике за ширмой, он оставил веера — два из перьев, другой из полупрозрачной органзы. Рядом — ленты цвета вина и лёгкая кисточка на длинной рукояти. Всё должно быть под рукой. Всё — часть спектакля. Он глубоко вдохнул, провёл ладонью по волосам, поправил бандо. Зеркало ответило ему уверенным отражением. — Всё… готово, — шепнул он сам себе. За дверью послышались шаги. Те самые — размеренные, властные, тяжёлые. Шаги, которые он знал по звуку сердца. Лукиан скользнул за ширму, едва касаясь пола. Сел на край пуфика, скрестив ноги, и прислушался. Дверь открылась. Дворецкий чуть поклонился и отступил, пропуская Хитклифа внутрь. В комнате было полумрачно. Только две лампы горели золотыми кругами, оставляя всё остальное в мягкой тени. — Ваше Высочество… — голос Уильяма прозвучал низко, настороженно. — Не ожидал приглашения в столь поздний час. Ответа не последовало. Только лёгкое колыхание шёлковой ширмы. Он нахмурился. Грациозный силуэт, что откинулся на спинку пуфа и вытянув ногу далеко вперед, не ускользнул от внимания парня. Свет отлично подчёркивал всё тело, кажись нагим и не давая рассмотреть что-то более. — Лукиан?.. Тишина. Лишь запах — сладкий, дурманящий, с нотами пудры и розового вина. Хитклиф сделал шаг вперёд, пальцы коснулись спинки кресла. Где-то за ширмой тихо стукнули каблучки. Из-за ширмы раздался мягкий вздох, и затем — голос Лукиана, тихий, тягучий, обволакивающий, будто он скользил по коже: — Уильям… присядь, пожалуйста. На кровать. Пока только смотри. Уильям вздрогнул. Его взгляд скользнул по комнате, пока не упал на огромную постель из темного дерева. Он медленно подошёл, сдержанно, но в его походке появилась нервная острота. — Ты ведёшь себя странно сегодня, Лукиан, — произнёс он, но голос выдал его — настороженность смешалась с чем-то ещё более опасным. — Сними верхнюю одежду, — мягко добавил принц. — Она тебе помешает. Хитклиф закатил глаза — будто хотел возмутиться — но пальцы всё же потянулись к пуговицам плаща. Одну… вторую… плащ мягко упал на кресло. Он остался в жилете и тёмной рубашке, подчёркивающей его силу и резкие линии плеч. Он сел на край кровати, локти на коленях, взгляд жёсткий, напряжённый. — Доволен? — бросил он в сторону ширмы. Ответа не было. Вместо него — тихий щелчок. По комнате поползли первые ноты — низкие, медленные, обволакивающие, словно шаги по бархату. Музыка будто касалась стен, мягко затихала под потолком и возвращалась ближе к полу, задавая ритм дыханию. Тёплый свет двух ламп потёк по шторам, по полу, по золотым краям мебели… и остановился на ширме. Из-под ширмы медленно, почти лениво выехали огромные перьевые веера. Розовые перья дрогнули тонкой, нервной рябью так, что взгляд Уильяма, даже если бы он попытался, всё равно не мог бы смотреть ни на что другое. Когда веера полностью вышли из-за ширмы, в мягкие розовые пушинки плавно шагнул Лука. Он растворился за этими крыльями, показывая лишь макушку и тонкие линии ног. Веера закружились быстрее, — в такт музыке, — перекрещиваясь, меняясь местами, но всё так же скрывая его тело. Уильям, широко распахнув глаза, метался взглядом: то на двери, будто проверяя, не ошибся ли он комнатой; то на окно, будто там мог быть ответ; и снова — на самую яркую, самую неотвратимую точку в комнате. — Лука… — выдохнул он ошарашенно. — Что ты творишь? Веера вновь задрожали, чуть-чуть размыкаясь. Между мягкими перьями показалось лицо Бёрко, — вспыхнуло, как солнце из-за облаков, — и тут же исчезло. Затем снова. Лука шагнул ближе. И ещё. И ещё. Пока розовые перья не приблизились почти вплотную к Уильяму. Он раскрыл их медленным, тягучим движением — и в ту же секунду обнажил свой сегодняшний образ: туфли, чулки, боди, бандо. Всё сидело идеально, будто соткано с него. Комната словно слышала стук сердца Хитклифа. Его сбившееся дыхание. Мурашки, бегущие по рукам и шее. Лука вытянул ногу и подал её вперёд — так что носок каблучка почти коснулся паха Уильяма. Он слегка надавил, позволив упереться в себя, а Уильям судорожно схватил тонкий нейлон, пытаясь хоть немного ослабить давление. Лука же завёл веера за спину, нарочно распуская их, как павлиний хвост. Октавианский принц действительно напоминал павлина: осанка, манеры, красота — всё требовало поклонения. — Здравствуй, милый, — он наклонился ниже, усилив нажим. — Соскучился? — сладко протянул. — Мы виделись неделю назад, — Уильям перехватил его лодыжку грубее, пытаясь приподнять хоть на миллиметр. — И ради этого… ты меня вызвал? — Вызвал? — Лука вскинул брови, искренне, почти ребячески удивившись. — Разве мои послы не должны были передать приглашение? — Да, они передали «приглашение». И что я вижу в итоге? «Не нравится?» — пронеслось в голове у Луки. Он почти убрал давление… но в ту же секунду всё перенёс на каблук, вжимая его прямо в пах Уильяма. Жадно, резко. Он наклонился так близко, что слова касались кожи: — Я пригласил достопочтенного милорда Хитклифа в императорские покои… чтобы продемонстрировать всю свою любовь к этому человеку, — голос стал низким, грубым, хрипящим прямо у мочки уха. — А теперь он… чем-то недоволен? Неужели бумажные хлопья важнее меня? — Что вы… — Уильям закинул руку на бархатистую спину боди, выводя медленные круги. Вторую — на низ ягодиц. — Я не собирался обидеть ваши романтические чувства… Но голос сорвался от боли, а вместе с ним подрагивала и рука. Лукиан резко втянул воздух, ягодицы дрогнули — и он торопливо увёл веера за спину, чтобы скрыть резкое движение, пытаясь высвободиться из грубой хватки. — Тогда… я продолжаю? — укоризненно спросил он, наконец освободив свою попу из плена. — Конечно… Ваше Высочество. Уильям Хитклиф влип. Очень сильно влип. Лука отступил на четыре шага назад, вновь скрываясь за пушистым веером от жадного взгляда Уильяма. Он исполнил лёгкое танцевальное па, крутанувшись с изящным разворотом, поигрывая створками. Музыка в его воображении учащала ритм, и движения становились смелее, раскованнее. Теперь он уже не прятался — наоборот, демонстрировал всё: длинные ноги, знавшие, когда согнуться в соблазнительном приседании, а когда вытянуться в стремительном прыжке; гибкую спину, изгибающуюся в плавных, волнообразных переходах; игру взглядов, которые он бросал на милорда, сталкиваясь с его потемневшими голубыми глазами. Хитклиф больше не сопротивлялся. Он не искал отвлечённых предметов, не впивался пальцами в край кровати, когда принц в очередной раз отворачивался, дразня его мимолётной наготой. Он лишь глотал каждое движение, каждый перелив бархата, блёсток, матового кружева. О, превосходный принц Лукиан. Он был так близко и так недоступно далеко, что любая попытка протянуть руку наверняка встретила бы холодный, насмешливый отказ. О, совершенство. Только ему, Уильяму, дозволено видеть Его Неприкосновенность в таком виде. О, романтичный принц Лукиан, снизойди же, удовлетвори его голод… Веера отдалялись от тела принца всё больше, обнажая всё новые участки кожи. Казалось, ещё мгновение и Лука не выдержит, бросится к Уильяму, завершив этот невыносимый спектакль. Но выдержки ему было не занимать. Он лишь улыбался, чувствуя, как напряжение в комнате сгущается, как тяжелеет воздух. Хитклиф бессознательно потянулся к галстуку, ослабил узел, смял шёлк в кулаке. Этот жест не ускользнул от внимания Луки. Принц замер на мгновение в танце, его взгляд стал пристальным, почти хищным, а затем, кружась в облаке розовых перьев, он отдал приказ: — Сними галстук. — И, развернувшись к Уильяму лицом, расправив веер словно павлиний хвост, добавил: — И жилет. Уильям посмотрел на него не тем взглядом, которым следовало — не покорностью, а вызовом, смешанным с голодом. Он видел в этом приказе не подчинение, а возможность — шанс, что принц подойдёт ближе, снова окажется в зоне досягаемости. Ему отчаянно не хватало ощущения той самой ткани под пальцами, шепота бархата и шёлка о кожу. Вместо того чтобы повиноваться, он откинулся назад, демонстративно игнорируя команду. На удивление, Лука лишь усмехнулся, одарив его хитрой, знающей улыбкой, и снова скрылся за ширмой. Ему и самому надоели веера — театральность требовала нового акта, больше власти, больше непосредственности. Он взял плотную шёлковую ленту и длинную кисточку на палочке, оставив «чудо-палочку» на столике. Когда он вышел к Уильяму снова, милорд смотрел только в его глаза — бесстрашные, уверенные, читающие каждую его мысль. Лука подошёл вплотную, его пальцы мягко, но неумолимо завели руки Хитклифа за спину и начали обматывать запястья лентой. На самом деле, Уильяма это лишь забавляло — даже со свободными руками он не посмел бы прикоснуться к принцу без позволения. Лука подхватил кисточку и резко щёлкнул ею в воздухе, прежде чем легонько стукнуть каблуком о пол. Хитклиф послушно опустил взгляд и застыл. Нежные пёрышки теперь скользили по икрам самого принца, поднимались выше, лаская его бёдра, обнажённые под прозрачной тканью. Лука повернулся боком, слегка изогнувшись, и начал водить палочкой с бахромой вдоль собственного тела, будто отмечая невидимые контуры. Его взгляд ловил глаза Уильяма, заставляя их медленно, против воли, блуждать по каждому изгибу. Он очертил кисточкой линию своих ягодиц — ткань там отсутствовала вовсе, и кожа подрагивала мелкой, предательской дрожью. Лука лениво оттянул кружевную вставку на бедре и отпустил, позволив ей шлёпнуться с тихим шелестящим звуком. Кисточка поползла вверх, скользя по животу, указывая на грудь, плечи… Он даже снял перчатки, бросив их на пол, теперь его пальцы были обнажены, готовы к прикосновениям. В какой-то момент Хитклиф не выдержал. Румянец выступил на его скулах, и он проговорил, смущённо отводя глаза: — Я думал, кисточкой смущают оппонента… Лука мило пощекотал себя кончиком пера по щеке и сладко протянул: — Мы к этому придём… — голос его звучал мягко, будто он размышлял вслух. — Медленно и с удовольствием. От слова «медленно» у Уильяма закатились глаза — то ли от ужаса, то ли от предвкушения того, сколько ещё придётся терпеть эту сладкую пытку. Бёрко развернулся и скрылся за ширмой, словно кукловод, готовящий новый акт. Он вернулся с двумя шёлковыми лентами и большим веером из органзы, полупрозрачным, как дымка. Ленты он отложил — сейчас было время для финального раздевания. Зазвучала медленная, томная музыка — возможно, лишь в его воображении, но ритм её отзывался в каждом движении. Лука выплыл из-за ширмы, скрываясь за полупрозрачным веером, который оставлял видным лишь треугольник ключиц и размытые линии ниже талии. Он приблизился, сбросил на пол корону-бандо, и его локоны рассыпались по плечам, играя под тёплым светом лампы. Затем он ловко выскользнул из каблуков, оставив их позади, и подошёл к Уильяму вплотную. Медленно, со слышимым шелестом, он расстегнул застёжку на боди, позволил ткани соскользнуть, и в последний раз, — игриво, вызывающе, — махнул бедром, чтобы бахрома взметнулась матовым блеском и упала на ковёр. Хитклиф уставился на упавший костюм, а потом на веер, за которым теперь угадывался совсем уже обнажённый, чёткий силуэт. — Опусти веер, — прозвучало как приказ, но голос милорда дрогнул. — Лукиан, молю. Принц усмехнулся в ответ. Только что приказывал и тут же взмолился. Как и подобает всем, кто жаждет кусочка лакомства от Его Высочества. Лука перевернул в пальцах веер и резко опустил его полукругом, обнажая гладкую грудь. Громкое притворное «Ох!» тут же прозвучало, и створки снова сомкнулись, прикрыв тело. Затем он уронил веер на пол, изящно нагнувшись, чтобы поднять его — движение, обнажившее на мгновение линию бедер и кружевную повязку на бедрах. Хитклиф с трудом сдерживал раздражение от этих театральных ужимок, но взгляд его предательски цеплялся за каждый сантиметр обнажённой кожи, когда принц был почти беззащитен перед ним. Возбуждение подкрадывалось медленно, но неумолимо, и в сознании Уильяма уже рождались картины, где сам Лука лежал в шелках, манящий и покорный, приглашая в свой сахарный мир. Но веер с лёгким стуком упал на ковёр, возвращая милорда в суровую реальность, где его фантазии оставались лишь фантазиями. Теперь уже было не до закатывания глаз. Лука вышел из-за ширмы с той самой стальной палочкой и ещё одной атласной лентой в руках. Принц стоял перед ним, и в его позе не было ни капли сомнения или жалости. Он натянул ленту между пальцами, а затем мягко, но неумолимо приблизил её к лицу Хитклифа. Только сейчас Уильяму стало ясно, что его ждёт. — Эй! Нет! Лука! — взмолился он, пытаясь отклониться. — Не закрывай глаза! Я хочу видеть тебя! — Конечно, — легко согласился Лука, его пальцы уже завязывали мягкий, но плотный узел на затылке. — Но я хочу поиграть с тобой. — Он наклонился, положив ладони на напряжённые плечи Уильяма, и губы его коснулись раковины уха тёплым, влажным шёпотом: — Будь послушным. И отстранился. Уверенные пальцы Бёрко принялись за одежду. Красный галстук развязался и сполз, за ним последовал чёрный жилет, брошенный в сторону кресла. Пуговицы рубашки расстёгивались одна за другой под лёгкими прикосновениями, пока Лука сидел у него на коленях, едва касаясь их. Он чувствовал, как под ладонями дрожат и напрягаются мышцы плеч, как руки Хитклифа непроизвольно дёргаются, жаждая схватить, остановить, притянуть. Но всё было тщетно. Лука стянул рубашку с плеч, обнажив торс, и его колено едва коснулось паха Уильяма, вызвав сдавленный глубокий вздох. Эти звуки, эти прерывистые дыхания забавляли принца, заставляя его губы растягиваться в едва заметной улыбке. Затем он взял кисточку с длинным нежным ворсом. Поднялся, лёгким движением коснулся кончиком под подбородком Хитклифа, заставляя того вскинуть голову. И начал рисовать. Лёгкие, воздушные линии спускались по острым скулам, скользили вдоль напряжённых ключиц, опускались к груди. Там кисточка задерживалась, лаская соски, заставляя их набухать, а грудь непроизвольно вздрагивать от смеси щекотки и нарастающего возбуждения. Потом путь лежал ниже, к рельефному прессу, где кончик ворса обводил каждый мускульный изгиб, делая его ещё более выразительным. Лука играл с самыми чувствительными зонами, дразня, но не давая полноты, оставляя мучительную неудовлетворённость. И это недосказанное, это «недостаточно» было написано на лице Хитклифа крупными буквами: сведённые брови, закушенная до побела губа, короткие, резкие вдохи. — Лука… — его голос снова задрожал, но теперь в нём слышалась не только ярость, но и признание поражения. — Прекрати это. Принц снова провёл кисточкой по его щеке, сам почти касаясь губами запястья Уильяма, чувствуя его учащённый пульс. — Прекратить что, милорд? — прошептал он, намеренно избегая прямого прикосновения своими руками, оставляя только этот невыносимый, воздушный шёпот ворса на коже. — Свой спектакль. Мне нужна прямая стимуляция, а не эти твои театральные паузы... — А я так не считаю... — пропел Бёрко, грациозно отступая на шаг. — Мне кажется, тебе просто не хватает... остроты ощущений? Что ж, исправим. Легким движением он сдвинул ящичек туалетного столика и извлёк оттуда длинную узкую шкатулку. Крышка откинулась с соблазнительным щелчком. Сначала он достал бархатный мешочек, а из него — блестящую стальную палочку для уретры. В его длинных пальцах она выглядела как продолжение жеста: опасно и изящно. Десять сантиметров, украшенные крошечными бусинками, и аккуратное колечко на конце. Подхватив оставшуюся атласную ленту, он приблизился к возлюбленному. — Лука? — настороженно отозвался тот, когда колечко мягко звякнуло о ковёр. — Что ты задумал? Лука лишь улыбнулся в ответ. Подушечками пальцев, с дразнящей нежностью, он подкрался к ширинке, оттянул застёжку, и ткань белья туже обтянула выступ внизу. Теперь возбуждение Хитклифа было невозможно игнорировать. — Приподнимись, — мягко скомандовал Лукиан, чтобы снять брюки. Принц сам медленно стянул резинку трусов, любуясь результатом своего соблазнительного искусства. Вот и он — прекрасный, готовый член, с дрожащей на самой макушке каплей сока. — Лука... — взмолился Уильям, и голос его дрогнул. — Прошу... Лука услышал. Но просьба лишь разожгла его шалость. Он взял атласную ленту и начал обвязывать ею всю длину Хитклифа — медленно, тщательно, чувствуя, как под пальцами пульсирует жилка. Дойдя до головки, он завязал маленький, до неприличия невинный бантик и оставил рядом пару влажных поцелуев. Лука поднял взгляд. О, дорогой милорд Хитклиф. Куда девалась ваша гордость? Готовы ли вы к настоящим ощущениям? И, не дожидаясь ответа, его длинные пальцы сжали основание, а палочка одним уверенным движением скользнула внутрь до самого конца. Покои наполнились сдавленным стоном, который тут же перерос в крик — смесь ярости, боли и неожиданного удовольствия. Принц принялся гасить этот крик поцелуями, целуя глаза под лентой, щёки, губы, спускаясь к шее и плечам, оставляя на коже блестящие следы от собственной помады. — Прекрати! Вытащи это! Лукиан, чёрт тебя побери! — Но, Уильям... — жалобно проскулил принц, прижимаясь к нему. — Ты целую неделю меня забывал. Это маленькое наказание за разлуку. А я так скучал. — Я был занят! — рявкнул Хитклиф, но его протест был поглощён новым поцелуем — глубоким, влажным, не оставляющим места для возражений, — Лука... — уже без прежней твердости прошипел он в его губы, и в этом звуке была уже не только угроза, но и капитуляция. Принц, не отрывая губ от кожи Уильяма, плавно осел ему на живот, удерживая милорда под собой. Каждый поцелуй был то нежным, как дуновение, то жгучим, оставляющим на шее розовый отпечаток-напоминание. Губы скользили ниже, к грудям и напряжённому прессу, щадя, но дразня, обещая больше. Рука Лукиана потянулась назад, и его пальцы нашли холодное колечко. Тихий, шипящий стон вырвался из груди Хитклифа, а бёдра дёрнулись в ответ на медленное, мученическое движение. Палочка выходила лишь для того, чтобы тут же скользнуть обратно. Бёрко замирал, любуясь картиной: как дрожали сведенные брови Уильяма, как по виску скатывалась одинокая капля пота, как смешивались на его лице ярость и нестерпимое наслаждение. Казалось, ещё миг и милорд рассыпется от этой безумной стимуляции. И в этот миг за дверью раздался чёткий, властный стук. Лука взметнулся с кровати, словно его подбросила пружина. Накинув первый попавшийся шёлковый халат, он мгновенно отодвинул резную ширму, стараясь укрыть Уильяма от посторонних глаз. «Ни звука», — успел он прошептать, и в его взгляде промелькнула не привычная шалость, а быстрая, холодная командная искра. Приоткрыв тяжёлую дверь ровно настолько, чтобы выглянуть, он замер. В сумраке коридора, в полном величии, стоял Его Императорское Величество Корентин Огюст Бёрко. В его руках был парадный кейп, расшитый аксельбантами, как будто он лишь сейчас вернулся с официальной церемонии. — Папенька, — голос Лукиана зазвучал сладко и невинно, пока он ловко придерживал дверь. — Вы уже завершили с документами? Корентин попытался шагнуть ближе, но дверь не поддалась. Его взгляд, тяжёлый и всевидящий, скользнул по распущенным локонам сына, по открытому вороту халата. — Забавляешься, как я вижу, — произнёс Император сухо, но в его интонации прозвучала скорее усталая укоризна, чем гнев. — Успокой отца и скажи, что он… цел и невредим. — Ну конечно же! — Лука надул щёки, изображая лёгкую обиду. — За кого вы меня принимаете? — За избалованного отпрыска, которому редко отказывали, — парировал Корентин, доставая часы. — Не забывай о субординации. И о том, что завтра светский приём. — Он наклонился, пытаясь заглянуть в щель. — Мистер Хитклиф, полагаю, также будет присутствовать. Лука быстро оглянулся. В полумраке комнаты Уильям, приподнявшись на локте, с яростным и беспомощным видом пытался справиться с атласным бантом на запястьях. — Непременно, — Лука обернулся к отцу, одарив его самой сиятельной и чистой улыбкой, и лёгко поцеловал в щеку. — Спокойной ночи, папенька. — Несомненно, Лукиан. Его Величество, взметнув кейп, развернулся и удалился прочь по коридору западного крыла. Тяжёлая дверь с глухим стуком захлопнулась. Тишина, наступившая вслед за уходом императора, была густой и звенящей. Лука медленно повернулся, прислонившись спиной к дубовым створкам. Его невинная маска растаяла, уступив место выражению сладострастного, торжествующего предвкушения. Он сбросил халат, и он беззвучно сполз на пол. — Ну что, мой дорогой милорд, — его голос прозвучал тихо и певуче, пока он неспешными шагами приближался к кровати. — Кажется, нам нужно обсудить ваш завтрашний этикет. И… отработать выдержку. Взгляд его скользнул к атласной ленте, к блестящей стальной полоске, к лицу Уильяма, на котором уже читалась не готовность к смерти, а яростная решимость выдержать всё, что уготовано. О, да. Эта ночь будет долгой. И завтра, на сияющем приёме, лишь он один будет знать, почему всегда безупречный Хитклиф будет едва уловимо вздрагивать от каждого звона бокала и скрывать лёгкую дрожь в пальцах. О, неумолимый октавианский принц Лукиан. Вы поистине безудержны в своей любви~