Les nuages me manquent

***

Уилл механически перебирал сложенные в чемодан вещи, пальцы скользили по ткани, но ум был где-то далеко. Через полчаса Джонатан отвезёт его в аэропорт, рейс в солнечную Калифорнию, колледж мечты. Он должен был чувствовать предвкушение, торжество, гордость. Вместо этого в груди застыл тяжелый, колючий ком, сотканный из невысказанных слов и лжи. Лжи тому, кому он клялся в мыслях никогда не врать – Майку. Он солгал ему тишиной, солгал улыбкой, солгал, пряча главное. Первая предательская слеза, горячая и горькая, скатилась по щеке и упала на сложенный свитер. В этот момент дверь с грохотом распахнулась. — Уилл! Майк стоял на пороге, запыхавшийся, с растрепанными от ветра волосами. Кажется, сегодня он должен был помогать Лукасу с переездом. Уилл резко встал с кровати, поспешно вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Уилл, я... — начал Майк, но слова застряли в горле, потому что Уилл, не в силах сдерживаться, бросился к нему, вжимаясь в объятия. Он прижался к груди лучшего друга, к знакомой ткани его рубашки, надеясь, что это касание хоть немного успокоит скребущую изнутри боль, заглушит шум самобичевания. — Майк, прости меня, — его голос прозвучал приглушенно, уткнувшись лицом в плечо Уиллера. — Пожалуйста, прости. Я обманывал тебя. Я столько лгал... Я больше не могу молчать. Он дрожал, а потом и вовсе затрясся мелкой, неконтролируемой дрожью. Ему было физически плохо, лёгкие отказывались набирать воздух, в висках стучало. Мир сузился до этого объятия и давящего чувства вины. Майк, после секунды оцепенения, выдохнул, долго, сдавленно, и крепко обнял его в ответ, одна рука легла на его спину, другая запуталась в его каштановых волосах. — О чем ты? — спросил он мягко, и в его голосе не было ни капли злости, только беспокойство и... понимание? — Картина? Тэмми? Про то, что ты "рад" что я считаю тебя своим лучшим другом? — Майк осторожно отстранился, чтобы посмотреть ему в лицо, бережно взяв его за щеки. Его большие карие глаза были серьезны. — Было еще что-то, о чем я до сих пор не догадывался? У Уилла перехватило дыхание. Ком в горле стал размером с сердце. Шум в ушах стих, сменившись оглушительной, пугающей тишиной. — Ты... знаешь? — прошептал он, и его собственный голос показался ему чужим, тонким и беззащитным. Его глаза, широко открытые, искали в глазах Майка осуждение, отвращение. Но нашел только нежность и усталую грусть. — Мое счастье, что Макс жива и теперь может только угрожать мне стулом, — тихо сказал Майк, и его взгляд бегал по лицу Уилла, словно заново читая всю их общую историю, переосмысливая каждую боль, каждое недомолвку. — Она спросила, в какой колледж я поступаю. Я сказал, что выбираю между твоим и одним здесь, поближе. Она... Она чуть не разнесла комнату Лукаса. Клянусь, он сначала хотел ей помочь, а потом просто сел в угол и смотрел, как она пытается меня убить. — Он слабо улыбнулся, но в глазах стояла боль. — Она кричала, что я слепой, самовлюбленный идиот, если до сих пор не вижу очевидного. И заставила меня все выслушать. Вслух. И тогда... тогда все кусочки сложились. Вся картина. — Прости, что тебе пришлось ждать такого придурка, как я, так долго, — голос Майка дрогнул. Он согнулся, снова обняв Уилла, прижавшись щекой к его виску, вдыхая его запах — краски, шампуня, дома. — Прости, что я не сказал тебе раньше. Что люблю тебя, Уилл. Больше всего на свете. Ты всегда был моим светом. Моим компасом. А я... я только причинял тебе боль. Теперь дрожал Майк, а Уилл, в полном оцепенении, машинально гладил его по спине, пытаясь осмыслить услышанное. Его мир перевернулся с ног на голову за одну минуту. — Я... не понимаю, — прошептал он. Это было сновидение? Галлюцинация от горя? — Я люблю тебя, — четко, без тени сомнения повторил Майк, отстранившись, чтобы смотреть ему прямо в глаза. — Люблю. Я не умею говорить красиво, как в книгах, но это всегда был ты. Только ты. — Он прижал ладонь Уилла к своей груди, к бешено колотящемуся сердцу. — Оно всегда билось для тебя. Мой чародей. Их первый поцелуй был робким, нерешительным, соленым от слез. Это было не страстное признание, а тихое, нежное извинение за все потерянные годы, за всю боль и непонимание. Это был ключ, отпирающий клетку. — Я буду учиться с тобой, — сказал Майк, уже не отпуская его, держа за руки. — На другом факультете, но в том же колледже. Мы сможем снимать квартиру вместе. Я не отпущу тебя. Никогда.

***

Прощание было другим, не таким, как он боялся. Уилл все же уехал первым. Но теперь это не было бегством. Это было ожиданием. Майк провожал его вместе с семьёй и друзьями. Они стояли, сплетясь пальцами, не в силах отпустить друг друга до последнего. — Всего два месяца, — прижал лоб ко лбу Уилл, стараясь говорить твердо. — Два месяца слишком долго, — буркнул Майк, его глаза блестели. — Я буду звонить каждый день. И писать. — Обещаешь? — Обещаю. Их последнее объятие перед выходом было долгим и крепким, словно они пытались впитать друг в друга запас тепла на все предстоящие недели разлуки. Уилл, садясь в машину, обернулся и увидел, как Майк, прижав ладонь к груди, беззвучно сказал: «Люблю». И ком в груди наконец растаял, сменившись легким, почти болезненным чувством счастья.

***

Их совместная жизнь началась в маленькой, шумной квартирке рядом с кампусом. Майк действительно не умел готовить, и его попытки (кроме идеальной яичницы) часто заканчивались задымленной кухней и смехом сквозь слезы. Они стали их своеобразной традицией – «кулинарные подвиги Уиллера». Их свидания редко были пафосными. Чаще всего это были прогулки по городу с мороженым, споры о сюжетах в дешевых кафе, походы в музеи, где Уилл мог часами рассказывать Майку о технике художников, а Майк слушал, зачарованно глядя не на картины, а на него. А потом, вечера кино. Они сдвигали мебель в их гостиной, стелили на пол одеяла и подушки, превращая пространство в гигантскую мягкую кровать. Экран телевизора мерцал в темноте, но они часто пропускали ключевые сцены, отвлекаясь на шепот, поцелуи, на простое наслаждение близостью, сплетенными руками, ногами, дыханием на коже. В этих объятиях не было ничего поспешного, только глубокое, умиротворяющее чувство дома, найденного в другом человеке. На третьем курсе случилось чудо. Майк, который писал истории с тех пор, как себя помнил, наконец нашел издателя для своей первой книги – мрачного городского фэнтези. А Уилл начал рисовать к ним обложки. Их творческий союз стал совершенным: Майк оживлял миры словами, а Уилл давал им лицо, цвет, душу. Первый экземпляр с обложкой работы Уилла Байерса стоял на их полке как самый главный трофей. После обучения они переехали. Подальше от шума, в тихое, зеленое место рядом с неспешной рекой. Их уютный домик с верандой, заросшей диким виноградом, стал их крепостью. Здесь Майк писал новые книги, а Уилл устроил светлую мастерскую на чердаке, откуда открывался вид на воду. Кота они завели случайно. Вернее, его завел Уилл. Возвращаясь с очередной успешной выставки своих картин, он нашел на обочине дороги промокшего, жалобно мяукающего трехцветного котенка. Принес домой, завернув в свой пиджак. — Смотри, кого я нашел, — сказал он Майку, который оторвался от монитора. — Кого? — вздохнул Майк, но глаза уже улыбались. Он подошел, почесал котенка за ухом. — Он похож на ту картину, которую купил Мистер Линч, на прошлом показе. — Его зовут Перси, — заявил Уилл. Майк рассмеялся: — Ужасно. Но сойдет. Перси обосновался на коленях у Майка, когда тот писал, и на подоконнике мастерской Уилла, наблюдая за мазками кисти. По вечерам они втроем сидели на веранде, пили чай, слушали стрекот цикад и плеск реки. Иногда Майк читал вслух новые главы, а Уилл рисовал в своем альбоме, то пейзаж, то профиль задумавшегося Майка, то смешную позу спящего Перси. Это была не сказка. Были споры из-за немытой посуды, дедлайны, приступы творческого кризиса и обычные плохие дни. Но это была их жизнь, выстраданная, выбранная, построенная своими руками. И в ее тихой, прочной основе лежало то самое признание в загруженной вещами комнате, которое наконец-то позволило двум половинкам одного целого найти друг друга и уже никогда не отпускать.

Проснись Майк.

— Послушайте, мы больше ничего не можем сделать. Прошло уже 6 лет, его состояние всегда одинаковое, нет признаков ни улучшения, ни ухудшения. Всё одно и то же. — Голос врача дрогнул, её профессиональная броня дала трещину, обнажив усталое бессилие. Она выглядела абсолютно разбитой, как и сама миссис Уиллер, чье лицо было высечено из тихого, безысходного горя. Шесть лет. С того злосчастного дня, когда они победили Векну, Майк погрузился в кому. Генри успел проникнуть в его сознание и выжечь все дотла, оставив после себя лишь пустыню. Все думали, надеялись, молились, брюнет проснется сразу после смерти врага, как по волшебству. Но чуда не случилось. Он не проснулся. Его глаза были закрыты, лицо безмятежной, пустой маской, за которой не было ни Майка, ни мысли, ни сна. Это была просто оболочка, дразнящая своим дыханием, мерным биением сердца на мониторе. В тот день сердце Уилла Байерса сломалось окончательно, раздробившись на осколки, которые теперь медленно и неумолимо резали его изнутри каждый день. Он не отходил ни на шаг. Учеба в Калифорнии, мечты о будущем, где было место искусству и свету, всё это отошло на задний план, стерлось, как рисунок мокрой тряпкой. Байерс перевелся в колледж Хоукинса, в этот проклятый, родной город-гробницу, только чтобы каждый день после пар проводить в этой палате, наполненной запахом антисептика и тихим гулом надежды, что таяла с каждым днем. Теперь он с мучительной, физической ясностью понимал всю ту боль, которую когда-то чувствовал Лукас, чуть не потерявший Макс. Это была пустота, которая пожирала звук, цвет, смысл. Он рассказывал Майку обо всем: о скучных лекциях, о новых фильмах, о том, как Дастин Макс и Лукас пытались его вытащить куда-нибудь. Приносил ему свои новые рисунки, что теперь рождались мучительно редко, выцарапанные из глубины, где не было вдохновения, а только одна сплошная тоска. Уилл просто не мог. Ему было тяжело взять в руки кисть, она весила тонну, а краски казались пеплом. Как можно было изображать мир, когда его краски потухли навсегда? Шатен часто засыпал, держа холодную, безжизненную руку Майка в своей, вцепляясь в нее так, словно силой своей хватки мог удержать душу друга здесь, в этом мире. Он надеялся, молился всем богам, которых не знал, чтобы почувствовать хотя бы малейшее движение, слабый ответный толчок. Любой знак. Но была лишь тишина и однообразный писк аппарата, отсчитывающего пустые секунды. Он скучал по нему так, что это было похоже на хроническую боль. Скучал по его голосу, по его глупым шуткам, по тому, как его глаза искрились азартом, когда он что-то затевал. Кошмары, те самые, из Подземья, стали сниться еще чаще. Только теперь рядом не было Майка, который будил его, обнимал, бормотал сквозь сон: «Ты в безопасности, Уилл, я тут». Теперь, проснувшись в холодном поту с криком в горле, Уилл видел лишь темноту своей комнаты и понимал, что рядом никого нет. И никогда уже не будет. В его жизни будто выключили свет, украли кислород. Тот самый кислород, который Векна вырвал у него в тот день, забрав сначала Майка, а потом и Оди. Он задыхался, но продолжал дышать – это было самым страшным наказанием. И сегодня он опять был с ним, заметно похудевший, почти прозрачный от стресса и бессонных ночей, еще более тихий, словно тень. Он слушал ненавистное, монотонное пищание кардиограммы, звук, ставший саундтреком его личного ада. Пальцы, осторожные и дрожащие, поглаживали обездвиженную руку Майка, вырисовывая на холодной коже знакомые узоры, те, что они использовали в своих шифрах в детстве. В палату зашел Джонатан. — Уилл, нужно ненадолго отойти. Поговорить, — голос старшего брата прозвучал неестественно напряженно. Он стоял у входа, прислонившись к дверному косяку, словно не решаясь переступить порог этого святилища горя. — Я не могу оставить его. А если он проснется? Что если он проснется именно в эту секунду, а меня не будет рядом? — Уилла передернуло от одной этой мысли, сердце сжалось в ледяной ком. Он не мог допустить этого. Не мог. — Мы не надолго, я обещаю. Просто... нужно передать тебе просьбу мамы. Она звонила, совсем недавно, — Джонатан нервничал, это было видно по его скрещенным рукам, по тому, как он избегал прямого взгляда. Но Уилл уже давно разучился видеть оттенки в эмоциях людей. Мир для него был окрашен в два цвета: серую безысходность и черную боль. Он нехотя позволил уговорить себя, доверившись брату, последней соломинке. Джонатан вел его по бесконечному, ярко освещенному коридору, который казался туннелем в никуда. Они дошли до унылых мягких диванчиков, стоявших недалеко от палаты, в месте, где люди получали смертельные диагнозы или хорошие новости. Уилл никогда не садился здесь. Когда они опустились на жесткий синтетический материал, старший замолчал. Он смотрел в пол, его плечи были ссутулены под тяжестью непосильной ноши. — Джонатан, говори быстрее, я еще должен прочитать Майку новую часть комикса, — буркнул Уилл, закатив глаза. Только сейчас он заметил, как яростно трясется колено брата. В груди зародилось крошечное, ледяное семя тревоги. — Уилл... больше не нужно, — выдохнул Джонатан, слова прозвучали как приговор. — Что за ерунду ты несешь? Конечно нужно! Он ждет! Перестань, что хотела сказать мама? — Голос Уилла сорвался на крик, он вцепился в собственные колени, костяшки пальцев побелели от напряжения. Ледяное семя проросло, превратившись в острые щупальца страха, сжимающие горло. — В том-то и дело, что ничего. И в этот момент из палаты донесся звук. Не тот привычный, ненавистный писк. А тихий, протяжный, окончательный бип, а затем, тишина. Гробовая, оглушительная тишина, в которой вдруг стало слышно стук собственного сердца, готового разорвать грудную клетку. Уилл замер. Весь мир сузился до этой тишины за спиной. Его мозг отказывался обрабатывать информацию, пытаясь убедить себя, что это слуховая галлюцинация, еще один кошмар. — Джонатан... нет... — прошептал он, звук собственного голоса показался ему чужим. — Прости, Уилл. По-другому ты бы не дал... им сделать это достойно. Отключить аппараты. Он... он не чувствовал боли. — ДЖОНАТАН, НЕТ! — Крик вырвался из самой глубины его существа, животный, раздирающий. Он сорвался с места, снося на пути выходивших из палаты врачей с опущенными головами. Его мир рушился, трескался по швам, и он мчался в эпицентр катастрофы. В палате, рядом с койкой, где лежало теперь уже по-настоящему безжизненное тело Майка, сидели миссис Уиллер и Ненси. На глазах у обеих были слезы. Прямая линия на мониторе резала глаза своим бездушным, ровным светом. — Уилл, мне жаль... — Ненси поднялась, пытаясь подойти к нему, протянула руку, чтобы прикоснуться, остановить, удержать. — НЕТ! НЕТ, МАЙК! НЕТ! — Он отшвырнул ее руку, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающей паники. Он рухнул на колени у койки, вцепился в ту самую холодную ладонь, прижался к ней губами, лбом, пытаясь своим дыханием, своим жаром, своей исходящей душой согреть, вернуть, воскресить. — Этого не может быть! Ты не можешь оставить меня! Ты же обещал! Обещал, что мы всегда будем друзьями! Проснись! Пожалуйста, просто открой глаза! Я тебя умоляю! Его рыдания, дикие, неуправляемые, смешивались с тишиной, которая теперь казалась самым громким звуком во вселенной. Он кричал, захлебывался слезами, целовал безответную руку, тряс ее, будто пытаясь растрясти сон. Потом его стали оттаскивать. Сильные руки врачей, Джонатана. Он брыкался, царапался, цеплялся за простынь, за металлические поручни койки, выл от бессилия. — Я не уйду! Вы обманываете меня! Он жив! Да?! Он же жив! Я умоляю, скажите, что он жив! Скажите хоть кто-нибудь! Майк, прошу тебя! — Его голос сорвался в хрип, но он продолжал кричать, пока его совсем не вынесли из палаты, а дверь не закрылась, навсегда разделив его с той частью души, что осталась там, с тем мальчиком, с Майком. На похоронах Уилл молчал. Он был статуей из горя, залитой изнутри расплавленным свинцом отчаяния. Он не издал ни звука, просто смотрел, как опускают гроб в землю, и чувствовал, как его самого закапывают заживо. Он говорил редко и тихо, только когда было необходимо. Жить не получалось. Существовать – да. Он дышал, ел, даже писал картины. Они лились из него теперь, эти картины: мрачные, полные боли и утраты, но техничные, сильные. Их покупали, хвалили. Но смысла в этом не было. Это были не картины, а крики, запертые в рамки. Он не жил. Он отбывал срок в мире, лишенном смысла, зная лишь одну истину: если бы он наложил на себя руки, Майк никогда бы не простил его. И эта мысль была единственной цепью, удерживавшей его на этом берегу. С тех пор прошло два года. Байерс стал частым гостем на тихом кладбище. Он садился на холодную землю рядом с гладкой мраморной плитой, на которой было высечено слишком знакомое имя, и говорил. Делился всем, как раньше. — Я скучаю, Майк, — его голос, тихий и хриплый, терялся в шелесте осенних листьев. — Скучаю по облакам. Скучаю по нашему подвалу. По запаху пиццы от Стива. По твоему смеху. По всему. — Он смахнул предательскую слезу и инстинктивно потянул за концы шарфа — того самого, клетчатого, раньше принадлежавшего Майку, который теперь никогда не отдавал запах его шампуня, а хранил лишь запах сырости и памяти. — Тебя нет рядом уже восемь лет. Восемь лет... А моя жизнь так и не обрела смысл. Потому что смысл был в тебе. Ты был моим компасом, моим светом в конце туннеля. А теперь туннель кончился, а света нет. Просто стена. Он прижался лбом к ледяному мрамору, закрыв глаза. Ветер гулял между деревьев, и на мгновение, в его шепоте, Уиллу почудилось знакомое дыхание. В этой жестокой, неумолимой реальности он цеплялся за веру, веру в то, что Майк где-то здесь, рядом. Что его незримая рука лежит сейчас на его плече, гладит по спине, пытаясь обнять сквозь небытие. Что его голос, тихий, как эхо, шепчет: «Живи, Уилл. Ради меня. Ради партии. Ради мамы. Ради себя. Пожалуйста, просто живи». Но «жить» было самым трудным заклинанием, которое он так и не смог произнести. Он просто продолжал дышать, сжимая в руке холодный камень, за которым навсегда осталась его единственная настоящая любовь.