Игра

Воздух в заброшенном заводском цехе пах ржавчиной, пылью и тишиной — той особой, густой тишиной, что впитывает в себя каждый звук, делая его неестественно громким. Тиканье капель воды где-то в трубах отдавалось эхом, словно отсчёт последних секунд чьего-то спокойствия. Хром Докуро сидела на краю огромной, облупившейся трубы, беззаботно болтая ногами в своих фирменных фиолетово-оранжевых гетрах. В руках у неё таяло фисташковое мороженое — третье за сегодня. Она с почти ритуальной тщательностью вылизывала капли, растягивая удовольствие, а её большие фиалковые глаза с наивным, неподдельным интересом рассматривали человека, привязанного к стулу в центре залитого лунным светом пространства. Смешной, — промелькнула у неё в голове мысль, отточенная и холодная, столь не похожая на её детское выражение лица. Сначала такой грозный, а теперь... вся храбрость вытекает из него, как сок из проколотого пакета. Люди всегда такие. Он был из семьи Шитто. Грубый, потрёпанный жизнью боец, чьи руки были испещрены шрамами, а в глазах застыла привычная озлобленность. Сейчас же он больше походил на загнанного зверя. Его взгляд, лишённый былой уверенности, метались между хрупкой девочкой на трубе и высокой, неподвижной фигурой, замершей в тени колонны, будто ставшей её частью. Он пытался казаться твёрдым, выпрямлял спину, но предательская дрожь в сцепленных пальцах выдавала его с головой. — Ну что, дорогой гость, — раздался спокойный, почти ласковый голос из темноты, — уже решил, где ваши люди устроили засаду на нашего Хранителя Солнца? Или вам нужно ещё время... обдумать щедрость нашего гостеприимства? Голос был ровным, вежливым, но в этой вежливости сквозила ледяная вода бездонного колодца. Рокудо Мукуро сделал шаг вперёд, выходя из объятий тени. Лунный свет, пробивавшийся через разбитые окна и висящую паутину, упал на его холодное, отточенное чертами лицо, высветив металлический блеск навенных колец в его руке. Он не принял боевую стойку, не повысил голос — он даже не смотрел на пленника как на угрозу. Он смотрел на него, как смотрят на испорченный, но временно необходимый инструмент. И от этого пленнику стало ещё страшнее. Он сглотнул ком в горле, и звук этот был неприлично громок в тишине цеха. — Я... я ничего не знаю о засадах, — выдавил он, но голос его сорвался на фальцет. — Я просто... выполнял приказ. Мукуро медленно, преувеличенно разочарованно вздохнул. Звук был похож на лёгкий шелест шёлка. — Какая банальность, — произнёс он, и его взгляд, скользнув по дрожащему мужчине, обратился к Хром. В его глубоких глазах отразилось не раздражение, а скука. Та самая, вечная скука того, кто видел слишком много подобных «героев». — Скучно. Он твёрдолобый и неоригинальный. Тратить время на такие простые механизмы — дурной тон. Он склонил голову набок, и в уголке его рта дрогнула не улыбка, а её призрак — лёгкая искра какого-то внутреннего, мрачного оживления. Его слова прозвучали не как команда, а как предложение, как протянутая конфета. — Хром-тян. Развлекись. Пусть наш гость... проникнется важностью момента. Слово «развлекись» повисло в воздухе, наполненное специфическим, им двоим понятным смыслом. Оно не было обращено к вежливой и тихой Хранительнице Тумана. Оно было ключом, щелчком, отпирающим клетку. Оно звучало как древнее, почти забытое имя: «Роад». Игра, долгожданная и любимая, началась. Хром замерла на мгновение, и в её глазах будто что-то щёлкнуло. Наивный интерес сменился сфокусированным, живым любопытством художника, увидевшего чистый холст. Она медленно, неспешно слизнула последнюю каплю мороженого с палочки, и этот жест был полон странной, почти ритуальной грации. Затем, с чуть слышным шуршанием платья, она спрыгнула на бетонный пол. Её движения были лёгкими, почти невесомыми. Она не посмотрела на Мукуро, не кивнула — между ними не требовалось лишних слов. Всё было решено вековой, или даже большей, давности. Она подошла к своему мороженому, лежавшему на выступе, и аккуратно, с нежной бережностью, поправила стаканчик, будто укладывая спать маленькое животное. Только потом она обернулась к пленнику. Её фиалковый взгляд упал на него, и в нём не было ни ненависти, ни гнева. Лишь то самое глубокое, изучающее любопытство. — Вы знаете, — её голосок прозвучал звонко и задумчиво, как если бы она размышляла вслух о погоде или новом вкусе конфет, — Фута-кун сегодня весь день просидел в лаборатории. Он хотел сделать для Ламбо-куна новую игрушку, чтобы тот не скучал. А вы... — она сделала маленький шажок вперёд, и её тень удлинилась, коснувшись ножек стула, — вы его очень обидели. Сломали то, во что он вложил столько стараний. Разве так поступают со взрослыми дядями? В её тоне не было упрёка. Была лёгкая, детская печаль и неподдельное недоумение. И от этого её слова прозвучали в тысячу раз страшнее любой угрозы.