Игра

Слово было произнесено с той особой, приглушённой интонацией, которую не знал никто в этом мире, кроме них двоих. В нём не было повышения тона, лишь лёгкий, почти музыкальный перегиб на последнем слоге, превращавший ласковое «тян» в тихое шипение. Это звучало не как просьба к Хранителю Тумана, а как напоминание о долге, как приказ для Девятого Апостола. Это был пароль. Звучало оно как «Роад». И в воздухе что-то щёлкнуло. Не громко, не физически, а на уровне реальности, будто сдвинулась невидимая шестерёнка. Игра началась. Хром медленно, с чуть слышным шуршанием платья, словно её движения стали вдруг важным ритуалом, спрыгнула на бетонный пол. Звук её шагов не постукивал, а шуршал, подобно крыльям ночной птицы. Она подошла к своему мороженому, и её действия обрели какую-то странную, бережную церемониальность. Она не бросила стаканчик, а аккуратно, почти с нежностью, поставила его на чистый выступ трубы, поправив его так, будто это был алтарь. Только после этого, совершив этот маленький обряд прощания с «Хром», она обернулась к пленнику. На её лице не было ни жестокости, ни злорадства — лишь детское, распахнутое любопытство, будто она впервые увидела сложную механическую игрушку и уже представляла, как будет разбирать её на части, чтобы посмотреть, что у неё внутри. — Вы причинили боль Фута-куну, — тихо сказала она, делая маленький, неторопливый шажок вперёд. Её голос был мелодичным и звонким, идеально подходящим для жалобы учительнице на школьной перемене. Но теперь в его звонкости появилась металлическая чистота. — Он такой добрый. Он всегда терпеливо объясняет мне, как работают его приборы, и дарит мне блестящие винтики. Он говорит, они похожи на застывшие капельки дождя. А вы... — она склонила голову набок, и её чёлка упала на глаз, — вы сломали его прототип. Вы толкнули его. Он упал и поранил ладонь. Теперь она перевязана. Это некрасиво. Мукуро, наблюдавший из тени, позволил себе едва заметную улыбку. Не над словами, а над их тональностью. Она говорила о ране как о досадном эстетическом промахе. — Я… Я не знал, кто он! — забормотал мужчина, его голос срывался, цепляясь за оправдание как за спасательный круг. — Я видел только ребёнка с какой-то коробкой! Приказ был — задержать любого, кто подозрительно крутится у склада! Приказ был! Но его слова застряли в горле, когда он окончательно увидел её глаза. В них не было гнева, которого он ожидал, которого он мог бы понять и против которого можно было бы ожесточиться. Там было что-то хуже — чистый, бездонный, почти научный интерес. Интерес коллекционера, нашедшего редкий, хрупкий экземпляр, который вот-вот можно будет аккуратно вскрыть и изучить. Этот интерес обесценивал его, его страх, его жизнь до уровня любопытного явления. — Ошибки нужно исправлять, — пропела Хром, и это действительно было похоже на коротенькую, жутковатую песенку. Она приподняла руку, ладонью вверх. И в воздухе вокруг её тонких пальцев задрожали, родившись из ничего, первые спиральки лилового тумана. Он струился не как дым, а как тягучий, переливающийся сироп, наполняя пространство вокруг неё сладковатым запахом увядающих фиалок. Но это был не просто туман Вонгола. Это была глиной на гончарном круге. В его глубине, словно кадры на старой, порванной киноплёнке, мелькали обрывки чужих снов, тени забытых ужасов. Воздух внезапно, резко пропитался едким запахом больничного антисептика и тёплого воска — и под ним, как подложка, забил тонкий, пронзительный запах детского страха, пота на ладошках, сжатых в кулачки. — Что это?.. — прохрипел пленник, и его глаза, широко раскрытые, бегали по стенам. — Что ты делаешь?! — Я помогаю вам увидеть, — мягко ответила Хром, и в её голосе появились сочувствующие нотки, от которых мурашки побежали по спине мужчины. И тогда стены цеха за его спиной поползли. Не разрушились, а именно поползли, как жидкое стекло. Кирпичи расплылись, ржавые балки изогнулись неестественным образом, и пространство вытянулось в бесконечный, уходящий в темноту коридор. По обеим сторонам выстроились низкие, ярко раскрашенные двери детского сада. Из-под каждой щели тянулась длинная, липкая тень. И из-за каждой двери, синхронно, нарастая, доносился один и тот же тонкий, безутешный плач — его собственный плач, заглушённый годами, но никогда не забытый. — Нет... — простонал он. — Закройте... закройте это... Внутри Хром ликовала Роад. Её сознание, древнее и витиеватое, как корни чёрного дерева, раскинулось в этом созданном ей пространстве. Вот он, знакомый вкус. Первый глоток всегда самый яркий. Страх, подслащённый беспомощностью, с горьковатым, таким пикантным послевкусием отчаяния. Он так гордился своими шрамами, так верил в свою взрослую крутизну... а внутри — всё тот же испуганный ребёнок, запертый в тёмной комнате. О, идеальная игрушка. Давай-ка посмотрим, какие ещё сокровища спрятаны в этом чердаке. Внешне же Хром сделала ещё один шаг вперёд, уже почти вступая в границу своего же тумана. Её фигура слегка раздваивалась в нём, будто за ней тянулся лёгкий призрак в пышном, старинном платье. — Не закрывайте глаза, — ласково посоветовала она, и её голос эхом разнёсся по коридору, звуча теперь из-за каждой двери. — Иначе как же вы увидите, в чём именно ошиблись? Нужно посмотреть правде в лицо. Только так можно... исправиться.