Игра

Хром стояла перед сломанным человеком, и в её позе появилась едва уловимая перемена. Исчезла та гипнотическая грация Роад, движения снова стали немного угловатыми, чуть более земными. Она подняла руку и кончиками пальцев поправила сбившийся бантик на своём платье. Жест был задумчивым, почти механическим, будто она заново прилаживала к себе знакомую, но слегка неудобную маску. На её щеке, на самой выпуклости, осталось маленькое розовое пятнышко — засохшие брызги от того самого фисташкового мороженого. Пятнышко невинности на лице, только что наблюдавшем за крушением разума. Она обернулась к Мукуро, и на её лице, будто по мановению волшебной палочки, расцвела та самая невинная, слегка робкая улыбка Хром Докуро. Но теперь в её глубине, в лучиках вокруг глаз, была и лёгкая, подлинная грустинка — не о судьбе жертвы, а о чём-то бесконечно более далёком и личном. — Всё, дядя Рокудо, — её голос снова звучал тихо и почтительно, но в нём теперь вибрировала лёгкая, почти невесомая усталость. — Он всё рассказал. Про засаду на складе у старого порта, про тайник с оружием в канализационной сети под северным районом, про имена трёх капитанов... Капитан Випер, капитан Грейндж, капитан Болт. — Она перечислила имена с чёткостью диктовки, без эмоций. Затем её взгляд упал на трубу, где лежал пустой стаканчик. Она сделала шаг к нему, и её лицо искренне огорчилось, брови сдвинулись в печальной дуге. — Ой... оно совсем растаяло. Вся красота пропала. Какая жалость. Казалось бы, контраст между сообщённой информацией и грустью о мороженом был чудовищным. Но для Мукуро в нём не было лицемерия. Это была честная грусть двух разных существ, живших в одном теле. Мукуро молча подошёл. В его движениях не было спешки. Он достал из внутреннего кармана своего пальто тёмный шёлковый платок, неприлично дорогой для такого места. Не наклоняясь, а присев на одно колено, чтобы оказаться с ней на одном уровне, он приподнял её подбородок пальцем и вытер ей щёку. Движение было не отрывистым, а тщательным, методичным, как очистка драгоценности после работы. — Ничего, — сказал он, и его голос потерял ту ледяную отточенность, что была обращена к пленнику. В нём появилась ровная, спокойная глубина. — По пути купим новое. Я видел, у той киоски у парка появилось ванильное с настоящей шоколадной крошкой. Не с этим порошком, а с обломками плитки. Он отпустил её подбородок, но не отвел взгляда. Его тёмные глаза, обычно скрывавшие за собой целые миры безразличия, сейчас были прозрачны и невероятно сосредоточены. В них не было ни снисхождения к «маленькой девочке», ни жалости к «чудовищу». Было только безраздельное признание. Признание её целиком. — Ты хорошо справилась, — произнёс он, и пауза перед последним словом повисла натянутой струной. — Роад. Он произнёс это имя негромко, но в тишине цеха оно прозвучало громче любого крика. Это был не комплимент, не оценка. Это было наречение. Подтверждение её истинного «я». Их общий секрет, их общее проклятие, их общая, ни с чем не сравнимая сила, выкованная не в этой жизни. В памяти сразу всплыло Чёрный Ковчег, за пределами времени. Воздух был тяжёл, сладок и неподвижен, как в гробнице. Роад, в своём самом экстравагантном платье с колючими оборками, лежала на боку на гигантском столе для совещаний, подперев голову рукой, и с преувеличенной тоской смотрела в высокий, лишённый оконный потолок. Вокруг, в креслах, сидели её «семья» — другие Апостолы. Шёл спор о тактике, о распределении Акума, о слабостях экзорцистов. Слова были гулким, монотонным жужжанием в её ушах. — Скуууучно! — наконец, не выдержав, протянула она, растягивая гласные. Все разговоры смолкли. Дебаты о судьбах человечества были прерваны капризом ребёнка. — Вы все говорите об одном и том же. Разрушить, убить, подчинить. Это же так примитивно, так... лишено фантазии! Глаза Графа, скрытые шляпой, смотрели на неё без эмоций. Кто-то из младших фыркнул. И только Тики Микка, её дядюшка, сидевший напротив, не изменил позы. Он смотрел на неё поверх сцепленных пальцев. И в его взгляде не было раздражения. Было... понимание. — И что же, по-твоему, лишено примитивности, Мечта? — спросил он, и его голос, низкий и ровный, разрезал тягучий воздух. Роад оживилась, села, свесив ноги со стола. — Игрушки! — воскликнула она. — Игрушки, которые ломаются интересно. Не просто кричат, а... рассыпаются на тысячи разных страхов. Сны, которые становятся реальнее, чем эта скучная каменная коробка! Чтобы можно было смотреть, как они сами себя грызут изнутри. А вы... вы хотите просто стереть картинку. Грубо и безвкусно. Вокруг послышались неодобрительные ворчания. Но Тики Микка... улыбнулся. Это была не улыбка одобрения, а улыбка познавшего. Улыбка того, кто увидел в капризе дитяти отражение собственных, гораздо более мрачных мыслей. — Возможно, ты права, — сказал он задумчиво. — Разрушение формы — ничто. Настоящая красота — в изломе содержания. Но для этого... нужна не просто сила. Нужна бесконечная терпеливость. И безупречный вкус. И в тот миг Роад поняла, что он — единственный, кто её видит. Не как орудие, не как опасную причуду, а как явление. Как художника в мире, полном ремесленников разрушения. Возвращаясь в настоящее... Когда имя «Роад» слетело с его губ в дымном воздухе цеха, в её глазах что-то вспыхнуло. Это было не ликование, а глубокое, тихое удовлетворение, согревающее изнутри, как глоток крепкого старого вина. Хром — нет, в этот миг безраздельно Роад — ярко, по-настоящему улыбнулась. Это была улыбка без масок, без игры, улыбка существа, узнавшего себя в глазах другого. Она протянула руку, не как девочка, ищущая опоры, а как равная, и взяла его за руку. Её пальцы мягко сомкнулись вокруг его ладони. И они вдвоём, не оглядываясь, вышли из заброшенного цеха. За их спинами остался лишь сломанный человек в луже лунного света и тихий, безумный лепет, который теперь навсегда стал эхом, отдававшимся в пустоте его собственного черепа. На пороге, там, где ржавая дверь висела на одной петле, Роад на секунду остановилась. Не отпуская его руки, она оглянулась через плечо на поглощённый мраком зал. Затем подняла на Мукуро взгляд, в котором снова заплясали искорки того самого, капризного, ненасытного любопытства. — В следующий раз, — прошептала она так тихо, что слова почти терялись в шелесте её платья, но он уловил каждое, — найдём того, кто понадёжнее. Кто продержится дольше. Кого будет интереснее... разбирать. Обещаешь? Он посмотрел в эти фиалковые глаза, видевшие концы миров, и в его ответе не было обещания развлечь ребёнка. В нём был договор между двумя знатоками. — Обещаю, — так же тихо, но с непоколебимой твёрдостью ответил Мукуро. И тогда, перешагнув порог, выпустив его руку и вдохнув полной грудью ночной воздух, пахнущий не ржавчиной, а далёким дождём и землёй, она снова стала просто Хром. Плечи её слегка опустились, взгляд потускнел, смягчился, вернув лёгкую отстранённость. Она была вежливой, тихой, немного загадочной девочкой, которая очень-очень любит сладости. Пока не наступит следующий раз. А он наступит обязательно. Ведь у неё теперь был сообщник, который не просто позволял, а понимал. И это было слаще любого мороженого.