Игра

Внешне же Хром лишь плавно присела на корточки перед дрожащим человеком, и это движение было исполнено странной, почти звериной грации. Её платье мягко легло вокруг неё, создав на пыльном полу идеальный круг, будто она находилась в центре ритуального круга. Она по-детски подперла щёку кулачком, и этот жест был одновременно невинным и бесконечно старым, будто его повторяли тысячелетиями. — Не бойтесь, — сказала она ласково, и её голос приобрёл тёплую, убаюкивающую тембральность, точно она утешала младшего брата после дурного сна. — Страх — это всего лишь дверь. Немного скрипучая, не очень красивая... но всего лишь дверь. За ней... — она сделала театральную паузу, слегка приоткрыв рот, словно делясь огромным секретом, — целый мир вашей собственной фантазии. Вы ведь любили фантазировать в детстве, правда? Хотите, я открою её для вас пошире? Я в этом... — она скромно опустила ресницы, — кое-что понимаю. Она улыбнулась. Её улыбка была ослепительно солнечной, искренней до боли в глазах. Той самой, что заставляла Гокудеру, этого железного гиганта, таскать в кармане запасную пару тёплых варежек «на всякий случай, если Хром-тян замёрзнет». Той самой, от которой Цуна смущённо ковырял пальцем стол в кафе и заказывал для неё стакан сладкого клубничного сиропа со сливками, хотя она и не просила. В этой улыбке была вся хрупкая, трогательная прелесть девочки, которую хочется оберегать. И в этот самый момент из плотного лилового тумана прямо за её плечом вытянулась рука. Она была бледной, почти прозрачной, с тонкими, изящными запястьями и длинными пальцами. Это могла быть рука самой Хром, её отражение в мире грёз, но движения у неё были другие — медленные, томные, полные нездоровой нежности. Она приблизилась к виску мужчины, который уже не мог даже закричать, настолько его горло было сжато невидимым ужасом. Рука коснулась его кожи почти с любовью, ласковым поглаживанием, каким мать могла бы провести по лбу больного ребёнка. Прикосновение было ледяным. И тогда раздался не крик. Крик предполагает выдох, усилие, остаток контроля. Из груди пленника вырвался сдавленный, хриплый, животный вой, звук, рождённый в самом древнем отделе мозга, где живёт чистый инстинкт перед лицом непостижимого. Его тело затряслось в судорогах, сковывающих верёвки. Мукуро наблюдал, скрестив руки на груди. Его поза была непринуждённой, даже расслабленной, но в глазах не было и тени безразличия. В них светилась не гордость наставника, оценивающего успехи ученицы, а глубокое, древнее понимание. Он видел не только Хром Докуро, хрупкую Хранительницу Тумана семьи Вонгола, старательно исполняющую поручение. Он видел сквозь года и миры. Видел девочку в экстравагантном, колючем платье, качающуюся на качелях, свитых из лжи и чужих снов. Видел Девятого Апостола, Роад Камелот, зевающую на бесконечном заседании в мрачном Чёрном Ковчеге, пока другие Апостолы спорили о судьбах миров, — ей было скучно, ибо все их планы были так ограниченны, так лишены воображения. Он видел саму Мечту, искажённую и одинокую, которая наконец-то, хоть и ненадолго, могла поиграть без оглядки на проклятых экзорцистов с их тупыми молитвами и кристаллами Невинности. Его взгляд встретился с её на мгновение — и в нём не было осуждения. Было соучастие. Понимание художника, видящего работу другого мастера. — Не переусердствуй, — тихо произнёс он, не повышая голоса. Его слова, будто отточенные лезвия, легко прорезали нарастающий визг и хрипы. — Эстетика эстетикой, но мне ещё нужны названия, даты, лица. Он должен сохранить способность складывать буквы в слова. Пока что. Хром — нет, теперь уже полностью Роад — даже не повернула голову. Её взгляд был прикован к искажённому лицу жертвы, будто она читала увлекательный роман. — Я знаю, дядя, — так же тихо отозвалась она. И в этом ответе на секунду исчезла детская высота, сдулась, как мыльный пузырь. В нём прозвучала властная, усталая нота старейшины, существа, для которого десятилетия — как вздох. Но в следующее же мгновение маска вернулась. Она кокетливо надула губки, сделав обиженное лицо ребёнка, у которого отобрали новую игрушку: — Но он так быстро ломается! Совсем нет выносливости. Я хотела показать ему сад из стекла и шёпота... а он уже вот. Она кивком указала на мужчину, у которого из-под закрытых век текли слёзы, смешиваясь с потом и слюной. Прошло не больше десяти минут. Время в тумане текло иначе. Всё было кончено. Туман рассеялся не постепенно, а мгновенно — будто кто-то перерезал невидимую нить, связывающую его с реальностью. Он исчез с тихим звуком, похожим на вздох. Мужчина на стуле сидел, безвольно обмякнув, словно из него вытащили позвоночник. Подбородок уткнулся в грудь. Его глаза, широко раскрытые, были пусты. В них не осталось ни мысли, ни паники, лишь влажная, зеркальная поверхность, отражающая разбитые окна завода. Зрачки были расширены до предела, поглотившие радужку, два чёрных колодца, уходящих в никуда. Из уголков этих глаз, медленно, словно смола, текли слёзы, оставляя чистые полосы на грязных щеках. Его губы беззвучно шевелились. И тогда в наступившей тишине стал слышен его голос. Монотонный, безжизненный шёпот, зацикленный, как сломанная пластинка: — Не закрывай дверь... не закрывай дверь... не закрывай дверь... Он повторял это снова и снова, обращаясь к пустоте, к тени, к ушедшему кошмару, который теперь навсегда остался жить внутри его черепа. Это была не просьба, не молитва. Это был констатация факта его новой, урезанной реальности. Дверь, которую ему показали, уже нельзя было закрыть.