Скрытое соперничество

Шейн прибежал на второй этаж, услышав крики. В их доме никогда не кричали – с тех самых пор, как их младшенькая вышла из детского возраста. В этом доме все были приучены разговаривать спокойно настолько, насколько это возможно. И к слову, получалось неплохо: даже в подростковом возрасте, несмотря на бушующие гормоны, дочерям удавалось найти в себе силы утихомирить свой горячий нрав и изъясниться нормально. Но в этот раз, очевидно, что-то пошло не так. Влетев в комнату, из которой доносился шум, Шейн столкнулся с ошеломляющей картиной. Девочки стояли друг напротив друга с раскрасневшимися лицами и что-то громко кричали на русском. Шейн все еще не был достаточно хорош в языке, чтобы свободно их понимать, но вот слово «дура» он распознал достаточно легко. Да и в целом, по одним только их позам было ясно, что они готовы вот-вот вцепиться друг другу в волосы. – Что здесь происходит? – воскликнул Шейн, впервые в жизни заходя в комнату без разрешения. Как ни странно, на несколько секунд в воздухе повисла пауза. А затем… – Ничего! – сердито крикнула старшая, и штормом пронеслась мимо застывшего в дверях Шейна. – Я больше ни слова не скажу этой идиотке! И пролетев тайфуном по коридору, она с силой хлопнула дверью напротив по коридору, скрывшись в своей спальне. – Катрина, из-за чего переполох? Шейн все еще не понимая, что происходит, обернулся к своей младшей дочери. Она выглядела сейчас как маленькая ведьмочка, с разметанными в разные стороны рыжевато-русыми кудрями и горящими недобрым блеском глазами. – Отстань, пап! – гневно откликнулась она, пнула от души ножку тумбочки и рухнула на кровать, сердито сложив руки на груди. – Что значит отстать? – возмутился Шейн искренне. – Мои дочери чуть не поубивали друг друга пять секунд назад, а я должен притвориться, что ничего не видел? – Я не хочу сейчас разговаривать! Уйди! Взгляд голубых глаз пылал такой злостью, что у Шейна просто не осталось выбора. Он почувствовал, как сильно колет его сердце от обидных слов, но решил, что в таком состоянии им нет никакого смысла разговаривать. И тихонько прикрыв дверь, он вышел, про себя твердо решив не оставлять это просто так. Ему просто нужно дождаться Илью. *** С младшей дочерью у Шейна с самого рождения была совершенно особенная связь. Это видели все. Не то что бы с Викторией было иначе – нет, она, как его биологическая дочь, была невероятно сильно на него похожа, иногда даже слишком. И, возможно, именно эта схожесть не давала им обоим быть настолько эмоционально открытыми друг с другом, как получалось у Шейна с Катей. Та с самого рождения раскрывала ему все свое сердце и все свои мысли, даже самые незначительные и случайные. Становясь старше, она продолжала доверять ему бескомпромиссно: рассказывала о страхах, о том, какой мальчик ей понравился в школе, и даже искренне признавалась в своих хулиганских поступках, которых, как вполне можно ожидать от дочери Ильи, было немало. Катя была чудесная; веселая, открытая, иногда немного задиристая, а еще – бесконечно амбициозная. Она изо всей семьи была тем единственным человеком, который искренне наслаждался вниманием папарацци, окружавшими ее с рождения и до сегодняшнего дня. И мудрено ли? Оба отца – знаменитые во всем мире хоккеисты, которые вдобавок ко всему еще и женаты, а дети – сами по себе успешные спортсменки с самых молодых ногтей. И сейчас, когда Кате было шестнадцать, и Шейн наивно полагал, что время подростковых бунтов уже прошло… Оно, видимо, только настало. – Я дома! Голос Ильи прозвучал как спасительная трель будильника, вырывающая из кошмарного сна. Шейн просидел на диване в собственных мыслях почти два часа. Завидев Илью, входящего в гостиную, он буквально кинулся ему в объятия и прижался губами так же отчаянно, как делал в свои двадцать. – Что случилось? Илья мгновенно понял, что что-то не так. Он взял в ладони лицо Шейна и заглянул в глаза – внимательно, настороженно, но не испуганно. От этого последнему мгновенно стало чуть легче. – Дочки… поссорились, – ответил Шейн, отводя взгляд, прекрасно понимая, как это глупо сейчас прозвучало после столь бурного приветствия. Илья ожидаемо усмехнулся. – Они разве не делают это десять раз в день? – Так не делают, – покачал Шейн головой. Усадив Илью на диван, он вкратце пересказал ему все, что произошло пару часов назад. Также он упомянул, что за последние пару часов ни одна из них не вышла из своей комнаты, и со второго этажа не было слышно ни звука. Илья выслушал его внимательно, не перебивая. И только когда Шейн закончил, кивнул и отвалился на спинку дивана. А затем безо всякого предупреждения крикнул во всю мощь своих легких так, что Шейн буквально вздрогнул: – Катрина! Виктория! Быстро спустились вниз! Шейн схватился за сердце и одарил Илью осуждающим взглядом. Впрочем, тот на него не смотрел: его взгляд был сосредоточенным, а брови были сведены – он явно сердился. Из них двоих Шейн был, разумеется, более строгим отцом. Именно он отвечал за то, чтобы соблюдался распорядок дня, чтобы вовремя мылись руки перед едой, выполнялись домашние задания и так далее. Илья же был на первый взгляд более расслабленным и беззаботным родителем. Они с девчонками устраивали шуточные потасовки, бегали тайком от Шейна в Макдональдс, устраивали сомнительные по своей безопасности забеги с препятствиями и в целом делали много такого, от чего у Шейна, узнававшего все постфактум, волосы становились дыбом на голове. И тем не менее, когда ситуация становилась по-настоящему серьезной, именно Илья был тем, кто становился самым строгим отцом. Однажды, еще в начальной школе, когда Кате было около семи лет, она ударила девочку на игровой площадке. Дочка еще не совсем понимала, что физически сильнее любого среднестатистического ребенка ее возраста – все-таки спорт с малолетства давал о себе знать. Но и удар, увы, был совсем не случайным, а намеренным, и это именно то, что вывело Илью из себя. Он не кричал, не вопил и не ругался. Но он так посмотрел тогда на Катю, что страшно стало всем троим, включая Викторию с Шейном, которые были вовсе не при делах. После этого Илья отвел младшую дочку в ее комнату и о чем-то разговаривал с ней там некоторое время. После чего она выбежала из спальни, кинулась в объятия второго папы и рыдая так, будто наступает конец света, слезно заверяла Шейна, что больше никогда так не будет. – Мне кажется, ты немного перегнул, – поделился с мужем Шейн тем вечером, когда в семье воцарился мир. – Нет. Я просто не допущу, чтобы наши дочери выросли хулиганками, обижающими тех, кто слабее. Шейн потянулся к нему с поцелуем. Что ж, Илья был действительно прав. И вот теперь, когда он крикнул на весь дом, вызывая дочерей на разговор, Шейн тоже был уверен, что Илья поступает правильно. Хотя видеть его в таком настроении было, мягко говоря, непривычно, а еще немного пугающе. Как и ожидалось, не откликнуться на такой зов девочки не могли. Крадучись, они спустились с лестницы, и сели в кресла по обе стороны от дивана, на котором за ними наблюдали молча Шейн и Илья. В выражении их лиц не было и намека на то, что они пришли за перемирием. На их лицах застыли выражения упрямства, так хорошо знакомые обоим отцам, ведь любой из них мог бы преподавать курсы по упертости. Илья выразительно молчал, очевидно ожидая, что кто-нибудь из девочек заговорит. Но они тоже молчали, старательно глядя в разные стороны. Катя развалилась на кресле, делая вид, что ей на все наплевать, но при этом нервно постукивая ногой по полу. Вика же сидела как всегда ровно, смотря отстраненным взглядом куда-то в стену, и игнорировала весь окружающий мир; только плотно сжатые губы выдавали ее напряжение. – Может быть вы уже расскажете нам с папой, что у вас случилось? Илья выразительно посмотрел сначала на старшую, затем на младшую. Виктория не дрогнула и мускулом, а вот Катя совсем немного дернула головой в отрицательном жесте. Илья тут же вышел из себя. – Я вам сейчас… – Илья. Шейн положил руку ему на колено, отчего разгоревшийся пожар в груди Ильи тут же потух. – Давайте поговорим спокойно, – продолжил Шейн. – Мы ведь всегда можем обо всем договориться, правда? Из-за чего начался конфликт? Мы с папой[1] можем помочь вам разобраться. Но девочки продолжали хранить молчание. Они метнули друг в друга злобный взгляд и тут же, как по команде, сложили руки на груди и отвернулись. Это могло бы выглядеть комично, если бы не было так серьезно. – Не хотите говорить? Отлично, тогда вы обе наказаны! Марш в свои комнаты! – Что ты им сказал? – уточнил Шейн, когда обе дочки встали, и разъяренно пыхтя носами, поднялись по лестнице к себе. – Я понял только первую часть. – Сказал, что они наказаны, – хмуро ответил Илья. – Пойдем поужинаем, я умираю с голоду. Сегодняшний ужин получился довольно грустным: обычно они все вчетвером сидели в столовой, весело смеясь и рассказывая друг другу истории, произошедшие за день. Но сегодня они были лишь вдвоем, оба погруженные в мысли и тревоги: что такого могло случиться, что дочки так сильно поругались, да еще и не желали об этом рассказать родителям, с которыми всегда были в хороших отношениях? – Ты думаешь это наша вина? Спустя пару часов Шейн и Илья лежали в кровати. В полной темноте Шейн пытался закрыть глаза и уснуть, но у него совершенно ничего не получалось. Судя по дыханию рядом, Илья не спал, а значит, тоже переживал, хотя и не говорил об этом. – В чем? Хотя ответ в любом случае «нет». Давай спать, Холландер. Старое обращение внезапно заставило Шейна улыбнуться. Илья называл его так теперь очень редко, и бывало это, как правило, когда тот находился в плену каких-то сильных эмоций, будь то страсть, воодушевление или злость. Шейн мягко хмыкнул, придвинулся ближе к Илье и положил голову ему на грудь. – Мы ведь всегда старались быть хорошими отцами, – прошептал он, едва касаясь губами любимой теплой кожи. – Ты думаешь, у нас получается? Илья тоже улыбнулся в темноте. Получалось ли у них? В глубине души он знал ответ на этот вопрос, и это было твердое ДА. Потому что решившись завести детей, они вложили в это все свое сердце и всю свою душу. Даже больше, чем в хоккей. Даже больше, чем в благотворительный фонд. Больше, чем во что-либо на свете. Илья до сих пор помнил, как они решились на ребенка спустя несколько лет после свадьбы. Как изучали вопрос о суррогатном материнстве, как проходили обследования, как подписывали бумаги. Ни у одного из них не возникло даже вопроса, кто должен стать первым биологическим отцом – разумеется, это был Шейн. Такие гены просто нельзя было растратить впустую. Таких, как Шейн, должно быть как можно больше в этом мире, Илья был уверен в этом. Вопрос оставался только в матери, но и тут все решилось довольно быстро: женщина должна была быть русской. Чтобы их малыш хоть чем-то напоминал их общего ребенка. В итоге в новорожденной Виктории перемешались сразу несколько кровей: канадская, японская и русская. Как результат – дочка родилась такой неописуемой красавицей, что от взгляда на нее у людей захватывало дух. Бабушка Юна настоятельно рекомендовала им задуматься о карьеры модели для дочери, и сомнений не было, та бы точно преуспела. Но Вика с самого детства оставалась равнодушной и к вспышкам камер, и к скучным фотосессиям, но зато когда впервые встала на лед… Она будто в тот же миг обрела свою стихию. На интервью Илья любил шутить о том, что их дочь научилась кататься раньше, чем ходить. Это была почти правда: Виктория впервые встала на коньки, когда ей было всего три года. Шейн не уставал удивляться этому, но Илья про себя лишь усмехался; у малышки словно бы и не было другого выбора. Впрочем, хоккей, куда сначала отвели ее папы, Вику особенно не впечатлил. А вот когда она увидела, как крутят тулупы фигуристы-любители на открытом катке и показала на них пальчиком, ее судьба, кажется, уже была предрешена. В пять Виктория уже начала уверенно стоять на коньках, в шесть – участвовать в соревнованиях, в семь – выигрывать их. Чем старше Вика становилась, тем больше она походила на Шейна. Те же тонкие деликатные черты лица, те же огромные карие глаза. Единственной горечью для Ильи стало то, что она не унаследовала веснушки своего папы. Лицо ее было абсолютно чистым, как гладкий шелк, кожа имела оттенок мягкой карамели, а волосы были густыми, черными и прямыми, как у Шейна. Илья души не чаял в их дочери. Иногда ему казалось, что он готов продать за нее весь мир. Пока та была маленькой, он все еще продолжал играть в команде, но потом все же пришел к решению оставить спорт. Не только потому, что пришло время, но и потому, что ему хотелось как можно больше уделять времени семье. Отношения с Викой с самого детства сложились у Ильи самые что ни на есть доверительные. Она была немного похожа на Шейна характером: спокойная, чуть замкнутая. Она не особо любила разговаривать, но Илье удавалось ее рассмешить и заболтать в абсолютно любой ситуации. Илья понимал, что биологически она не его родная дочь, но то, как сильно мелькали в ней иногда черты характера самого Ильи, было невероятно забавно. Вика была гордой, иногда надменной и немного самодовольной – Шейн в этих случаях всегда говорил «она пошла в тебя». А еще она совершенно не выносила поражений, как, впрочем, и оба ее отца. Когда родилась Катя, Виктория даже устраивала им сцены ревности. Конечно, Шейн с Ильей читали о таком и пытались справиться с неожиданно возникшей враждой между детьми, но получилось не сразу. Малышке Виктории на тот момент шел всего третий год, и она никак не могла взять в толк, почему ее любимые папочки, которые души в ней не чаяли и передавали друг другу с рук на руки как драгоценный бриллиант, вдруг принесли домой какую-то новую девочку и стали так же вести себя с ней! Впрочем, вскоре Вика смирилась и перестала ревновать к сестренке. Она даже обрадовалась тому, что появился кто-то еще, кроме собаки и пап, с кем она может играть. Так что они стали дружны, и Катя, едва научившись ползать, преследовала сестру непрерывно, и не чаяла в ней души. И Шейн обожал ее до звезд в глазах – это было видно, и этого невозможно было скрыть. На самом деле, когда они только обсуждали второго ребенка, Илья хотел, чтобы тот снова был от Шейна. «Зачем меня размножать?» – шутливо спрашивал он у мужа, но шуткой это было лишь на первый взгляд. Он и впрямь боялся передать ребенку то, что могло бы проявиться через его родословную. Депрессии, деменция, склонность к зависимостям – это еще даже не полный букет того, что могло бы отравить будущему человечку жизнь, и Илья не хотел рисковать. Шейн не обсуждал с ним это напрямую, но Илья догадывался, что тот понимает. Потому что в один из разговоров, когда они обсуждали семейные планы, сказал как бы между прочим: – Илья, ты не можешь знать будущего. Не предугадаешь, как сложится жизнь и что она уготовит для наших детей. – Но я могу быть достаточно осторожным. – Можешь, – Шейн говорил очень тихо. – А еще ты можешь стать классным отцом, снова. И станешь, Илья, я уверен в этом. Больше всего на свете я хочу увидеть твоего ребенка на своих руках. Нашего ребенка, которого мы воспитаем вместе, также как Викторию. Разве ты этого не хочешь? – Хочу, – Илья поцеловал его, не в силах удержаться. Тогда-то вопрос был решен окончательно. Далее они вновь принялись выбирать суррогатную мать, и поначалу хотели найти кого-нибудь канадско-японского происхождения, как Шейн. Но это оказалось задачей со звездочкой, таких матерей попросту не нашлось, как бы долго они не искали. В итоге, обсудив все возможные варианты, они пришли к выводу, что проще всего на эту роль вновь выбрать русскую женщину. – Может мне стоит обсудить это со Светланой? – как-то за завтраком пошутил невинно Илья. То, что он совершил очень большую ошибку, мужчина понял почти сразу, как только увидел лицо своего мужа. Илья думал, что вывести Шейна из себя, да еще так быстро, практически невозможно, но он явно забыл, что за горячий нрав прячется за этим зачастую безэмоциональным лицом. Шейн смотрел на него несколько секунд совершенно убийственным взглядом, а следом, совершенно без предупреждения, размахнулся и швырнул пустую тарелку о каменный пол. Она разбилась с таким грохотом, что не на шутку напугала Илью. К счастью, Вика в этот момент была на прогулке с Юной, и не стала свидетелем этой сцены. – Ты чего, я же пошутил! – кричал Илья в спину Шейну, который с остервенением натягивая на себя куртку, уже выбегал из дверей. Шейн не разговаривал с ним потом целые сутки, а затем, поддавшись мольбам Ильи, все же согласился на диалог и разразился невероятно нудной и долгой лекцией о том, над чем можно шутить, и над чем нельзя, а также о том, что их дети никогда больше не должны входить в первую категорию. Одно было хорошо: после этой ссоры у них случился невероятно долгий и страстный секс, а Илья в очередной раз убедился, что ревнующий Шейн – это вещь хоть и опасная, но до безумия горячая. А еще Светлана, которой он спустя неделю пересказал эту историю, хохотала просто до колик, оставив в памяти Ильи тот случай скорее как что-то забавное, нежели неприятное. Как итог – мамой для Кати стала та же самая женщина, что и для Вики – еще одна вещь, которая роднила их друг с другом, причем в буквальном смысле. Именно поэтому в их чертах, несмотря на колоссальные различия, улавливалось что-то общее. Катрина родилась похожей на Илью в той же мере, что и Виктория на Шейна. Она унаследовала и светлые кудрявые волосы, и голубые глаза, только ростом не пошла в папу: сейчас, в свои шестнадцать, она была одной из самых невысоких девушек в хоккейной команде юниоров, за которую играла. Впрочем, рост никого не волновал. Вика была быстрой, словно стрела, обладала мгновенной реакцией, и могла обойти на льду хоть самого дьявола. Илья обнял Шейна и прижал к себе крепче. События сегодняшнего дня заставили его немного засомневаться, но все же он ответил: – Да. Я думаю, мы хорошие отцы, просто не всегда знаем, как поступить правильно. Шейн кивнул и поцеловал его. [1] Шейна дети называют dad, a Илью papa