Протокол: ИС(КАЖЕНИЕ)ТИННОСТИ

В квартире Ким Сокджина и Ким Намджуна тишина была такой плотной, что её, казалось, можно было потрогать пальцами. Здесь не пахло домом. Здесь пахло ничем, дорогим антисептиком и абсолютным, дистиллированным порядком. На стене, над безупречно пустым дизайнерским столом, мерцал мягкий индикатор — «УРОВЕНЬ ГАРМОНИИ: ОПТИМАЛЬНЫЙ». Сокджин сидел перед зеркалом, стирая с лица безупречный грим «Лица Нации». Его движения были медленными, почти гипнотическими. В отражении он видел не себя, а маску, которую носил уже несколько лет. Напротив, в глубоком кресле, утопал Ким Намджун. По документам Департамента — гениальный бета-идеолог, человек-алгоритм. Но под домашним халатом всё еще угадывался разворот плеч истинного альфы, ту мощь которого он каждый вечер топил в инъекторах «Штиля». — Пора спать, Джин-и. Прими седативный протокол, — голос Намджуна прозвучал как бархатный ошейник. Он не оборачивался, его взгляд был прикован к графикам лояльности на планшете. Джин ничего не ответил. Он зашел в ванную, и стерильно-белый свет ламп на мгновение ослепил его. Он достал из потайного кармана халата крошечную алым цветом отливающую капсулу. Одну из тех, что Чимин «толкал» на черном рынке в своем квартале. Джин проглотил её, чувствуя, как знакомая горечь обжигает горло. Мир не просто изменился — он взорвался красками. Чимин тогда прошептал: «Твой идеолог меня четвертует, когда узнает, что это я возвращаю память его красавчику омеге. И, да, Джини, это последняя партия от Незнакомца...» Джин, как и Чимин, не знал имени этого незнакомца. Он представлял его кем-то вроде призрака, подпольного гения, который живет в подвалах и ненавидит Систему так же сильно, как сам Джин. Он был бесконечно благодарен этому «призраку» за возможность снова чувствовать боль, за возможность помнить своего нерожденного сына. Он вышел в спальню, где его ждал Намджун. Джун смотрел на него — внимательно, сканирующе. Он видел это сияние в глазах Джина, это «ВАУ», которое невозможно было скрыть. Намджун верил в безупречность своего « Щита », не чувствуя, что прямо под его ладонью Джин жадно впитывает Истину, рожденную в самых темных глубинах их общей лжи. Рука Джуна легла на шею Джина, пальцы коснулись пульсирующей жилки. — Твои зрачки расширены, — Намджун нахмурился, в его голосе прорезались властные нотки скрытого альфы. — Сбой? Показать тебя врачам Департамента? — Просто устал от света софитов, Джуни, — Джин улыбнулся своей самой «бетовской», самой пустой и безжизненной улыбкой, от которой у нормального человека пошли бы мурашки. — Завтра важный эфир. Нужно выглядеть... идеально. Намджун притянул его к себе, зарываясь носом в изгиб шеи. А Джин, прижимаясь к нему, отчетливо улавливал запах страха, исходящий от Джуна. Его альфа боялся?. — Я буду ждать тебя завтра, — прошептал Намджун. — Как всегда, — эхом отозвался Джин, глядя в темноту за окном, где в Секторе 7 кто-то еще имел право плакать по-настоящему.

***

Утро в Центре было пропитано металлической свежестью. Люди двигались как по линейке, чеканя шаг в ритме системного пульса. Ким Намджун шел в общем потоке, безупречный, серый, надежно спрятанный за маской «беты». И тут ГИГАНТСКИЙ экран на фасаде Департамента вспыхнул жемчужным светом. Поток пешеходов замер. Сотни голов синхронно задрались вверх, словно подсолнухи к искусственному солнцу. С экрана на них смотрел Ким Сокджин. Лицо нации. Каждое его слово — «Гармония», «Покой», «Тишина» — ложилось на толпу, как мягкий седативный пластырь. Люди кивали в такт, их лица были пустыми и покорными, как у ишаков на привязи. Но Намджун застыл не от тупого восторга. Он застыл, потому что у него перехватило дыхание. Намджун смотрел в эти огромные, в несколько метров шириной, глаза Джина. И он видел их. Чертей. Там, за глянцевой оболочкой, в самой глубине зрачков, Джин откровенно, нагло и бешено плясал свою тарантеллу. Он не просто читал текст — он издевался над Системой прямо в камеру, транслируя свои чувства на всю страну. Джин «палился» в открытую. Каждая микро-мимика, каждый едва заметный наклон головы кричали о том, что он живой, что он чувствует, что он ненавидит и любит прямо сейчас. И никто этого не замечал. Сотни «бет» вокруг пускали слюни на красивую обертку, не видя, что внутри этой конфеты — чистый динамит. У Намджуна волосы встали дыбом по всему телу. Гордость — первобытная, альфийская, запретная — ударила в голову крепче любого допинга. Это был его омега. Его Джин. Самый опасный преступник в этом мире, который совершает теракт каждое утро, просто глядя в объектив. «Пиздец», — пронеслось в голове у Намджуна. — «Ты же мой сумасшедший гений». Свет в коридорах Департамента Идеологии всегда был выставлен так, чтобы не оставлять теней. Но Намджун знал, где они прячутся. Он вошел в гримерку Сокджина без стука. Джин сидел перед зеркалом. Эфир закончился пять минут назад, но он всё еще был в том самом костюме цвета «жемчужной гармонии». Визажисты уже вышли, оставив его один на один с отражением. Намджун остановился у двери, наблюдая, как Джин медленно, по одному, снимает зажимы с волос. — Ты сегодня превзошел сам себя, — голос Намджуна в пустой комнате прозвучал слишком низко для «беты», вибрируя той самой альфийской силой, которую он годами топил в химикатах. В гримерке повисла тишина, которую не смог бы расшифровать ни один ИИ. Это был не «штиль», это был низкочастотный гул двух хищников, которые узнали друг друга в толпе гиен.Гиены снаружи скалились в «улыбчивом штиле», ждали малейшей ошибки в речевке, малейшего сбоя в сердечном ритме Лица Нации. Но здесь, за закрытой дверью, двое Кимов наконец-то почувствовали друг друга. Намджун смотрел на Джина. В его крови бурлила его собственная разработка — тот самый «препарат-бомба», который он годами вываривал в заброшенной лабе, используя себя и Юнги как живые мишени. Препарат работал безупречно: он пробуждал вторичное «я», возвращал Альфе его хватку, а Омеге — его искру, но при этом наглухо закрывал их генетическим щитом Беты для всех внешних сканеров. Это было их величайшее Искажение. Джин почувствовал этот призыв кожей. Его внутренний омега, годами спавший под слоями седативов, не просто поднял голову — он зарычал в ответ. Но в ту же секунду в глазах Джина мелькнул холодный расчет. Он понимал: если он сейчас сорвется, если позволит себе хотя бы одно движение омеги, если хоть на секунду перестанет быть «идеальной картинкой» — Намджун, его Альфа, его создатель, будет скормлен тем самым гиенам, которые сейчас вежливо кланяются ему в коридорах. Они поняли друг друга без единого слова. Пауза длилась доли секунды, но в ней уместилась вся тяжесть их пакта. — Твой грим... — Намджун заговорил первым, и его голос снова стал сухим, безжизненным, «идеологически верным». — Нужно поправить. Ты не можешь выйти к ним в таком виде. Джин едва заметно выдохнул, принимая правила игры. Он снова стал Лицом Нации. Но под этим слоем фарфора и жемчуга теперь жил пожар, раздутый химией Намджуна. — Разумеется, господин Ким, — Джин отвел взгляд, глядя на себя в зеркало. — Я не подведу тебя. Это был жест Омеги, который только что услышал призыв своего Альфы сквозь помехи всей мировой системы. Джин смотрел в зеркало на удаляющуюся фигуру Намджуна. В гримерке всё еще вибрировал тот самый низкочастотный гул, который пробудил его омегу. Внутри него что-то щелкнуло. Раньше он списывал свои дерзкие выходки в эфире на фатализм. Ему было настолько плевать на собственную жизнь после потери ребенка, что он шел на рожон, считая свое везение просто статистической ошибкой «Штиля». Ему казалось наглостью, что он всё еще жив и занимает этот пост. Но теперь, глядя на то, как Намджун уверенно и сухо отдает распоряжения персоналу за дверью, Джин понял. Каждая его «удачная» выходка, каждый «сбой» камер в нужный момент, каждая стертая двусмысленная фраза в архивах — это был Намджун. Его Альфа не просто «кормил народ сказками», он в это время выжигал любые следы, которые могли бы привести гиен к Джину. Это чувство благодарности и ужаса начало расти в нем, заполняя пустоту под ребрами. Он не был один. Пока он плясал свою тарантеллу, Намджун держал над ним купол, обманывая саму Истину.

***

В Архиве утилизации пахло пылью забытых жизней и чем то жженым… Памятью. Здесь всё, что не вписывалось в «Штиль», превращалось в пепел. Охранник-бета стоял у входа, прямой и пустой, как выключенный чайник, или пылесос. А может манекен... Джин вошел сюда летящей походкой, в своем жемчужном пиджаке, всё еще сияя тем самым послевкусием эфира. «Ну давай же, моргни хотя бы раз в минуту, кусок системного кода. Мне нужно всего десять секунд, чтобы избавить этот морг от одной прекрасной вещицы. Джуни потом подчистит за мной "хвосты", ворча о моей беспечности, но я же знаю — он в восторге, когда его омега заставляет гиен вилять хвостами от растерянности». Что может быть лучше, чем говорить с уверенностью , которая граничит с наглостью и дерзостью, тем более , перед тем, кто тебя боготворит? — Послушай, любезный, — Джин остановился прямо перед ним, сокращая дистанцию до неприличия. — Ты выглядишь так, будто тебе срочно нужно обновление ПО. Расслабься. Знаешь анекдот? Идет бета по улице, видит — Альфа плачет. Спрашивает: «Чего ревешь?». А тот отвечает: «Систему обновили, теперь я не помню, на кого рычать!». За углом кто то закусил кулак, чтобы не засмеяться в голос. “ Да ладно?- удивленно смотрит Джин на охранника бету, - как же все запущено, может стоит повторить попытку?”.. — ...и тогда он говорит: «Почему чип не заменяет супруга? Потому что у чипа есть кнопка «Выкл», а у супруга — только режим обновления!», — Джин замолчал, выждав идеальную театральную паузу. Он внимательно смотрел на охранника, чье лицо застыло в попытке обработать семантическую ошибку анекдота. Джин похлопал его по плечу, и в этом жесте было столько снисходительного превосходства, сколько не было во всех протоколах Системы. — Тут можешь сделать вид, что тебе смешно, — мягко, почти по-доброму подсказал Джин. — Смех признан избыточной реакцией, господин Ким, — выдавил он, пытаясь сохранить лицо. — Вот именно! Ты — идеальный образец, — Джин ослепительно улыбнулся, и пока его ладонь по-дружески легла на плечо охранника, слегка сжимая его и отвлекая внимание, вторая рука, тонкая и точная, скользнула к лотку «К уничтожению». Охранник дернулся, его губы растянулись в судорожной, механической гримасе — имитации смеха, которая больше походила на короткое замыкание. Пока «бета» был занят этой жалкой попыткой выглядеть человеком, Джин уже ловко, одним плавным движением, спрятал шкатулку под полы своего дизайнерского пальто. Пальцы нащупали холодный металл. Маленькая музыкальная шкатулка с облупившейся позолотой. Артефакт из того времени, когда люди еще умели плакать под музыку. — Знаешь, что в тебе самое прекрасное? — Джин уже спрятал шкатулку в глубокий внутренний карман, где она легла рядом с сердцем, начавшим биться чуть быстрее. — В тебе нет борьбы. Нет сомнений. В тебе вообще... ни-че-го! Это так вдохновляет. Охранник застыл, переваривая сомнительный комплимент, а Джин уже развернулся, напевая под нос какой-то запрещенный мотив. Он шел к выходу, чувствуя приятную тяжесть украденного артефакта. Ему не было страшно. Он знал: даже если этот охранник через минуту что-то заподозрит и полезет в логи камер, там он увидит лишь «безупречного господина Кима, проверяющего работу архива». Намджун позаботится о том, чтобы реальность в этих записях была такой, какой она должна быть. Джин шел дарить «неправильное » маленькому омежке. Он шел дарить ему музыку и Истину, потому что под ладонью Намджуна он чувствовал себя абсолютно неуязвимым. «Если бы тупость этого стража можно было генерировать в энергию, Сектор 7 светился бы ярче Лас-Вегаса. Стой смирно, бета, и любуйся его улыбкой — это единственная Истина, которую тебе позволено увидеть перед тем, как его Идеолог сотрет этот день из твоей памяти» Напевая под нос какой-то запрещенный, тягучий мотив, Ким Сокджин, «Лицо Нации» ,скрылся за тяжелой дверью, даже не обернувшись. А в глубокой тени за стеллажами, где свет ламп умирал, не успев коснуться пола, кто-то замер, прислонившись спиной к холодному металлу. Этот «кто-то» наблюдал за перформансом Лица Нации от первой до последней секунды. Незнакомец медленно толкнул языком в щеку. Его ноздри едва заметно трепетали. Воздух здесь больше не был стерильным. Он пах алой капсулой, пробужденным омежьим азартом и едва уловимым, тяжелым следом того, кто стоял на самой вершине Департамента. Наблюдатель улыбнулся, сдерживая рвущийся наружу смех. Наглость Кимов была настолько вызывающей, что граничила с искусством. Ему нравилось, как эта «безупречная пара» методично и красиво выламывает прутья из собственной клетки. Он поправил очки, которые бликовали в темноте холодным стеклом, и бесшумно, словно сама тень, двинулся вглубь Архива. Туда, где среди гор пепла и «утилизированных» жизней у него было свое собственное королевство. Его шаги были абсолютно не слышны. Он просто ждал, когда это грандиозное Искажение наконец-то сожрет само себя. В Секторе 7 утро приносило не свет, а лишь очередную смену оттенков серого — их тут было побольше пятидесяти, и каждый давил на виски своей безнадежностью. Чимин как раз проверял затворы на окнах, когда в дверь постучали. Не три коротких, как в протоколе дилеров, а требовательно и громко. На пороге стоял Ким Сокджин. Без маскировки, в своем безупречном пальто, словно он только что сошел с рекламного щита на площади. — Ты с ума сошел, хён? — Чимин буквально втянул его внутрь. — Ты сам установил время посещений и сам его не держишь! Ты хоть понимаешь, что патрули Охотников сейчас пересменку делают? Если тебя увидят... Сокджин вместо ответа открыто, заливисто рассмеялся. Этот звук в тесной, душной квартире Юнги и Чимина прозвучал как взрыв. В мире «Штиля» так не смеялись — искренне, запрокидывая голову, обнажая горло. — Правила, Чимини, созданы для тех, у кого нет фантазии, — Джин подмигнул и выудил из глубокого кармана тяжелый предмет, завернутый в кусок старой ткани. — Сегодня у мелкого первый большой юбилей. Пять лет. Я не мог ждать до ночи. Он развернул ткань. На столе оказалась потемневшая от времени деревянная шкатулка с инкрустацией. — Спёр?! — севшим голосом спросил Чимин, глядя на сокровище. — Тихо спиздил и ушел, называется нашел! в Архиве, — поправил Джин с лукавой улыбкой. — Там всё равно это гниёт под грифом «Утиль». Он повернул ключик. С тихим щелчком крышка открылась, и по комнате поплыли первые ноты мелодии из «Call Me By Your Name». Хрупкие, тактильные, они резали тишину квартиры, как бритвой. Чимин замер. В этом мире, где у людей были только бейджи с фамилиями, музыка предлагала «назвать своим именем». — Юнги-я! — крикнул Джин в сторону спальни. — Тащи именинника! Будем учить его плохому. Из спальни вышел Юнги. Он выглядел как человек, который не спал последние пять лет — то есть с момента рождения сына. Его движения были резкими, а взгляд — настороженным, как у зверя, охраняющего нору. Увидев Джина, он лишь коротко кивнул, но в этом жесте было больше тепла, чем во всей пропаганде Сокджина на экранах. — Хён, ты подставишь нас всех, — прохрипел Юнги, подходя к столу, где шкатулка продолжала выводить свою запретную мелодию. — Зато мы уйдем красиво, — Джин подмигнул и кивнул на маленького мальчика, который сонно тер глаза, стоя в дверях. Ребенок был единственным в этой комнате, чья кожа еще сохранила здоровый румянец, не приглушенный чипами. — Иди сюда, малыш. Смотри, что красивый хён принес из мира, где люди умели плакать от красоты. Маленький омега подошел к столу, завороженно глядя на крутящийся валик внутри шкатулки. Музыка «Call Me By Your Name» наполняла комнату, создавая кокон, сквозь который не пробивался гул патрульных глайдеров. Пока в квартире Минов звучит музыка, Хосок в штабе Департамента сжимает подлокотники кресла так, что пластик трещит. На его мониторе красная точка Охотника Кима неумолимо приближается к квадрату, где зафиксирован всплеск «акустического шума». Хосок нажал кнопку связи, стараясь, чтобы его голос звучал максимально официально и жестко. — Охотник Ким, — пророкотал он в наушник Тэхёна. — Отставить проверку в жилом блоке 4-Б, сектор 7. Поступила информация о попытке прорыва в Секторе 9. Передислокация немедленно. Приоритет — Альфа. Тэхён, который уже стоял в десяти метрах от двери Юнги и Чимина, замер. Его визор уже зафиксировал звуковые колебания, доносящиеся из-за стены. Странные, неритмичные... красивые. — Принято, Босс, — ответил Тэ. Но вместо того, чтобы развернуться, он на секунду приложил ладонь к холодному бетону стены. Там, за камнем, кто-то смеялся. И этот смех показался ему до боли знакомым — так мог смеяться только один человек в этом мире, но тот человек сейчас должен был вещать с экранов о пользе покоя. Тэхён медленно убрал руку. Его чип лояльности выдал короткую искру предупреждения: «Задержка выполнения приказа. Причина?». — Ошибка позиционирования, — сухо бросил Тэхён в систему и, развернувшись на каблуках, зашагал прочь, к глайдеру. Это было невозможно. Смех, который он только что слышал, принадлежал Ким Сокджину. Но Ким Сокджин сейчас должен был находиться в Главном Департаменте, за десятки километров от этого гнилого Сектора 7, готовясь к вечернему эфиру о «Гармонии внутри нас». — Охотник Ким, — снова раздался в наушнике ледяной голос Хосока. — Твое позиционирование не меняется уже сорок секунд. У тебя сбой системы навигации? Хосок блефовал. Он видел через камеру на шлеме Тэхёна, что тот стоит недалеко от двери «дилерского гнезда». У Хосока в висках стучала кровь: если Ким сейчас выбьет эту дверь, под трибунал пойдут все, включая «Лицо нации». — Навигация в норме, Босс, — сухо ответил Тэхён. — Просто... показалось, что зафиксировал источник Шума. Но это лишь эхо в трубах. Ухожу на Сектор 9. Тэхён отходил от бетонной стены, всё еще чувствуя на ладони вибрацию от смеха и музыки, доносившихся из квартиры Минов. Его пульс зашкаливал, а в голове метались обрывки Протокола №4, которые он только что нарушил, не выбив эту дверь. Все таки он развернулся и пошел к глайдеру. Тэхён не верил в эхо. Но он впервые в жизни решил соврать Системе. Потому что этот смех был единственным «живым» звуком, который он слышал за последние пять лет, не считая своего Кая. И он не хотел его обнулять. « Зачем Босс погнал меня в Сектор 9? Дураку ясно, что там чисто...» Но охотник Ким Тэхен не спорит с приказами , он просто должен исполнять их. — Охотник Ким, — снова произнес Босс, и Тэхён кожей почувствовал, что за этой интонацией скрывается нечто большее, чем просто приказ. — Отбой по Сектору 9 тоже. Группа захвата, находившаяся ближе к цели, уже исполнила свой долг. Тэхён сжал зубы. Его сомнения подтвердились, и этот «исполненный долг» — ложь, которую Хосок скармливает Системе прямо сейчас. — Можешь быть свободным на сегодня, Ким. Твоя смена окончена. Эти слова ударили сильнее любого парализатора. Хосок не просто отпускал его — он видел красные цифры «48 ЧАСОВ» над головой своего лучшего охотника и давал ему возможность утонуть в собственном «Искажении». — Свободен? — хрипло переспросил Тэхён в пустоту. — Абсолютно, — отозвался Хосок, и в его голосе проскользнула та самая нотка любования хаосом. — Иди домой, Ким. Отдохни. Тебе нужно подготовиться к скорому... Обновлению. «ДО ОБНОВЛЕНИЯ СОГЛАШЕНИЯ: 47 ЧАСОВ 58 МИНУТ». Хосок в наушнике только что выдал ему «карт-бланш», но Тэхён слышал в этом не свободу, а приговор. Он понимал: если он сейчас вернется в Департамент с пустыми руками, его не просто «обновят». Его спишут как бракованный инструмент. Тэхён медленно снял шлем и положил его на соседнее сиденье. Туда же отправилась кобура с парализатором. Он остался безоружным, в одной лишь серой форме, которая внезапно стала казаться слишком тесной. Система Охотников построена на подавлении эмпатии и строгом ритме Протокола №4. Если Тэхён начинает «фонить» маттиолой, это означает, что его чип больше не справляется с гормональным фоном и не выравнивает «искажение». Для Системы «шум» в виде запаха феромонов — это критическая погрешность и девиантное поведение. Охотник, который сам становится источником «шума», подлежит немедленному обнулению или списанию в Архив утилизации. Пять лет он был идеально симметричной и холодной маской из фарфора. Теперь, когда до Обнуления осталось менее 48 часов, его природная суть пробивается сквозь бетон препарата, и он понимает: без весомой «улики» он не сможет доказать свою полезность и будет удален как системная ошибка. Тэхён боится, что Хосок или сканеры Департамента учуют этот тонкий аромат ночной фиалки раньше, чем он успеет «купить» себе право на существование. Он в ужасе, потому что его собственное тело вынесло ему приговор за 48 часов до официального пересмотра контракта. Нет. Не для того он пять лет живет по законам Системы. Он должен вернуться и найти хоть что нибудь, что спасет его от утилизации… Тэхён выбил дверь плечом. Грохот металла о бетон в тишине Сектора 7 прозвучал как выстрел. Он ворвался внутрь, тяжело дыша, его глаза лихорадочно обшаривали комнату. Чимин, стоявший у стола, вздрогнул, инстинктивно сжимая небольшой пакет , в котором были спрятаны алые капсулы. Тэхён зарычал больше для себя, чем для Чимина. В его голове пульсировал таймер: «47 ЧАСОВ ДО ОБНУЛЕНИЯ». Он был готов на всё, лишь бы получить новый контракт, лишь бы не стать «Ошибка 404» Чимин замер. Он видел перед собой не элитного Охотника Системы, а дрожащего человека, чья «маска неприступности» пошла глубокими трещинами. Пак медленно сделал вдох, и его глаза расширились. Воздух в тесной квартире начал меняться. Сквозь запах мазута и серости пробился еле заметный, совсем еще тонкий аромат ночной фиалки. — Да ты, омега? — Чимин опустил руку, его шок сменился горькой усмешкой. — Вот так сюрприз! Ищейка со сломанным фаерволом. — Я бета! — Тэхён шагнул к нему, его голос сорвался на хрип. — По протоколу №4 я — Бета! Мой чип… — А я папа римский, Чимин Первый, вертевший на хую вашу систему, — отрезал Пак, делая шаг навстречу. —Бета он…