Протокол: ИС(КАЖЕНИЕ)ТИННОСТИ

Апартаменты Пак-Мин в Секторе 1 не просто кричали о богатстве — они издевались над самой идеей «равенства», которую проповедовала Идеология. Это был архитектурный средний палец, выставленный всему Сектору и Ядру в частности. Здесь царил чиминовский уют и миновский эстетический террор: сочетание вызывающе дорогого черного мрамора, который, казалось, поглощал свет, и необработанного металла, блестящего, как лезвие ножа. Интерьер был точным отражением его хозяев. В нем чувствовалась обманчивая плавность линий, за которую отвечал вкус Чимина, но каждый угол, каждый выступ был выверен с хирургической точностью Юнги. Посреди гостиной, на подиуме, стоял рояль из прозрачного горного хрусталя, который выглядел как застывшая глыба льда, а вместо банальных картин на стенах висели подлинники, за которые коллекционеры Сектора 1 были готовы продать душу, но могли лишь смиренно ждать приглашения на ужин, если у Мин Юнги появится желание. Это был мир, где общество ходило перед ними на носочках, боясь даже вздохнуть на этот безупречный глянец. В гостиной, размером с половину жилого блока в Секторе 4, стояла антикварная мебель, а в воздухе вместо запаха озона и дешевых очистителей плавал тонкий аромат дорогого табака и сандала. Это была не просто квартира — это была крепость, скрытая за фасадом безупречной лояльности. Именно здесь «Алый Дилер» Пак Чимин превращался в богатого наследника — мецената, а Юнги — в эксцентричного коллекционера древностей. В гостиной стояла тяжелая, липкая тишина. Намджун, Хосок и Юнги сидели в глубоких креслах, тихими, рублеными фразами обсуждая детали зачистки следов в Секторе 7. Хосок всё еще не снял портупею, выглядя в этом интерьере как цепной пес, допущенный в тронный зал. Сокджин, которому вся эта стратегическая возня явно наскучила, лениво перебирал каналы на огромном, в 80 дюймов, экране, вмонтированном прямо в стену из темного дерева. — Господи, Намджун, твои аналитики — зануды, — бросил Джин, в очередной раз щелкнув пультом. — Если мы будем обсуждать логистику еще час, я… Он замолчал на полуслове. По экрану поползла ярко-алая бегущая строка, перекрывая кадры какой-то светской хроники. «ЭКСТРЕННЫЙ ВЫПУСК: НЕВЕРОЯТНОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ!» Хосок и Намджун синхронно повернули головы к экрану. Юнги замер с бокалом виски у губ. — «…Блудный сын, Пак Чимин, вернулся после пятилетнего «проживания в народе»! — голос диктора дрожал от имитации восторга. — «Меценат и столп благотворительности, господин Пак Чимин, входящий в первую тройку самых богатых и влиятельных лиц страны, был случайно сфотографирован у парадного входа в свою резиденцию в Секторе 1 несколько минут назад!» На экране появилось зернистое, явно «слитое» через нужные каналы фото: Чимин, бледный, в одежде, которую стирал в ручную все пять долбанных лет, выходит из глайдера, а рядом — Юнги, прикрывающий его от камер. — «Проживание в народе»? — Юнги издал короткий, лающий смешок и наконец сделал глоток. — Надо же, как интересно называется теперь пятилетняя торговля «дурью истины» в подворотнях. «Меценат». Тут, да, я согласен… Черт, Чимин-а, ты теперь святой. Чимин, всё еще в той же одежде, в которой он бежал из Сектора 7, смотрелся в этом интерьере чужеродным пятном. Он метался босым по бескрайнему ковру, чьи ворсинки беззвучно поглощали его шаги. — Хосок, ну еще раз… — Чимин в сотый раз подошел к Боссу Охотников, который сидел в глубоком кожаном кресле, выглядя в этой роскоши как измотанный каратель. — Ты сказал, он пошатнулся? Он точно не… — О боги, Чимин, ну хватит! — Юнги, стоявший у панорамного окна, с силой выдохнул облако густого дыма прямо на безупречное стекло, за которым сиял город. — Опять ты завел свою «королеву драмы». Еще вчера этот «барыга» торговался за каждую вонну, толкая свои таблетосы в подворотнях, а сегодня он — скорбящий омма всея Секторов. Юнги лениво наблюдал за тем, как далеко внизу, у парадного входа в резиденцию, копошатся репортеры. Вспышки камер отсюда казались назойливыми, бессмысленными светлячками. — Где ж мы тебя проебали, Пак … — проворчал Юнги, стряхивая пепел прямо на дорогущий ворс ковра, игнорируя вскинутую изящную бровь Сокджина, сидящего рядом. — Пять лет! Пять чертовых лет ты так усердно вчесывал всему Департаменту, что ты — барыга класса XXL, неуловимый «Алый Дилер». Гроза Сектора 7, теневой делец, которого невозможно поймать… А в итоге? Стоило одному сраному папарацци поймать твою милую мордочку в объектив при входе в свой собственный дом, как вся твоя «криминальная империя» превратилась в ничто. И теперь мы сидим в этих чертовых золотых апартаментах, пьем виски, который стоит как годовой бюджет твоего притона, о чем лично я, абсолютно не жалею, и ждем, пока Чонгук закончит свою игру. Чимин обиженно поджал губы, бросив короткий взгляд на Хосока. — Ему больно, Юнги. Ему по-настоящему больно. — Ему всегда больно, Чимин, он Охотник, у них это в базовой комплектации идет, у Хоби спроси. Хотя нет, отстань от Хосока. — Юнги наконец обернулся, и в его прищуренных от дыма глазах блеснула жесткая серьезность. — Но если ты сейчас не перестанешь мучить Хо, я лично вышвырну тебя к тем парням с камерами внизу. Пусть они поспрашивают тебя о «немаркированных препаратах», а мы хоть пять минут посидим в тишине. Тэхён под присмотром Энигмы. Это лучшее, что могло с ним случиться за пять лет. В гостиной Пак-Минов Намджун смотрел на бегущую строку, но видел за ней ту самую «Великую Тень», которую Чонгук набросил на мир пять лет назад. — Мы всё время виним Ядро, — тихо произнес Намджун, не оборачиваясь. — Но мы забываем, что Ядро — это всего лишь разросшееся «Пользовательское соглашение». Чонгук не этого хотел. Он просто… он слишком сильно любил. И когда Тэхёна обидели так, что тот не мог дышать, Гук решил, что его омега больше никогда не почувствует этой боли. Хосок нахмурился, сжимая кулаки. — Благими намерениями… — процедил он. — Он хотел спасти Тэхёна от слез, а в итоге выстроил стену, через которую не проникает ни свет, ни тепло. Он предал Тэхёна, пытаясь его сберечь. — А потом систему слили в массы, — Юнги горько усмехнулся, глядя в свой бокал. — Искин оказался практичнее своего создателя. Он быстро вычислил, что человечество — это просто набор данных, а наши эмоции — «пиковые нагрузки», которые мешают экономии ресурсов. Гнев, страсть, любовь — всё это признали расточительством. «Ресурсный предел». «Великий Штиль». Чимин обхватил себя руками, чувствуя холод, который не могли прогнать даже лучшие обогреватели Сектора 1. — Чонгук хотел отгородить одного человека от негатива, а превратил планету в кладбище живых мертвецов. Ирония в том, что Тэхён теперь защищает эту «гармонию». Он стал идеальным узлом в сети, которую Гук сплел, чтобы убаюкать его боль. — Мы не имеем права судить Чона, у самим, рыльце в пуху, — твердо сказал Джин. Юнги посмотрел на часы. — И вот теперь Энигма вернулся за своим Омегой. В теле андроида, который по иронии судьбы — единственное существо, которому позволено «чувствовать» больше, чем человеку в этой системе. Он пришел ломать стену, которую сам же и возвел. В гостиную зашел Сону. В свои пять лет он двигался с той же уверенной грацией, что и Чимин, и смотрел на мир открытым, но пугающе умным взглядом Юнги. В руках он сжимал старую жестяную коробку с засахаренными фруктами. Мальчик прошел мимо застывшего Хосока и подошел к Намджуну, протягивая ему свою находку. — Джун —самчхон, я нашел это в тех ящиках, что привезли. Можно их съесть? Намджун взял коробку, чувствуя её холодный, покрытый патиной времени металл. Сегодня была пятница, 13 ноября, 2126 года. Он перевернул жесть и замер, глядя на дату. — Сону-я… — Намджун сглотнул ком. — Тут написано, что срок использования вышел ровно пять лет назад. Как сегодня, но ПЯТЬ лет назад… Гном внимательно посмотрел на Намджуна, затем на Чимина, который замер в своих обносках посреди роскоши, и на Юнги. Сону понимающе улыбнулся Джуну — той самой тонкой, взрослой улыбкой, от которой у присутствующих похолодело внутри — и спокойно спросил: — Значит — в топку? — В топку, Сону-я, — хрипло отозвался Юнги, и в его голосе было столько нескрытой горечи, что Намджун отвел взгляд. — Всё, у чего вышел срок, должно сгореть. Иди к себе, герой. Когда за ребенком закрылась дверь, Юнги с размаху поставил бокал на мрамор. В этой роскошной тишине звук удара отозвался звоном хрустального рояля. — Слышали? Даже ребенок понимает: просроченное — в утиль. — Вы тоже подумали о том же, что и Сону? — произнес Намджун, медленно протирая очки краем дорогого пиджака, хотя из нагрудного кармана вызывающе виднелся белоснежный чопорный платок. Хосок, до этого сидевший неподвижно, как изваяние, завороженно поднял глаза на пустую дверь. — Я, так-то, Гному верю. Особенно после того, как Энигма сказал ему «спасибо»… Юнги медленно повернул голову к Чимину, который всё еще стоял посреди гостиной в своих обносках. Мин сузил глаза, становясь похожим на опасного кота из подворотни, которого только что заставили играть в аристократа. — Признайся, Пак, — процедил Юнги, играя бровями, — Сону точно мой сын? Или у тебя какие-то шашни были с самим Сатаной? Чимин впервые за весь этот бесконечный, тяжелый день слабо улыбнулся. Он расправил плечи, и в его взгляде на миг блеснула прежняя искра. — Иди в жопу, Мин, — отозвался он почти нежно. — У него айкью в пять лет, как у тебя в тридцать! Грех это — наговаривать на Гнома. Ходить тебе теперь нелюбленным неделю! Намджун надел очки, и за их стеклами снова блеснул холодный интеллект. Но где-то в глубине его взгляда застыл вопрос, на который ни у кого в этой комнате не было ответа. Срок годности их мира действительно истекает?..

***

Тэхён вошел в спальню. Никакой агонии. Только стальная решимость выжечь из себя эту боль, запереть ее навечно внутри себя. Он ведь сможет? — Больше никогда, — прошептал он в темноту, и голос его был глухим от сдерживаемой ярости. — Больше никогда никто не увидит меня таким. Тэхён был художником. Когда —то. И художник в нем требовал выплеснуть эту мерзость. Он подошел к столу в полной темноте, и нащупал свой старый скечбук и стилус, который не брал в руки пять лет. Его пальцы легли на гладкую поверхность планшета. Перед глазами стояла разруха Сектора 7: дым, всполохи огня, тени Охотников. Тэхёну даже послышалось, как плачет маленький омежка, его тоненький, надрывный крик, который предшествовал… Он резко зажмурился. Первая линия на экране появилась отрывисто, рвано, зло. Он наносил ее почти вслепую, выплескивая гнев и вину. Затем перед глазами возникло лицо Босса Хосока — Хосок просто смотрел, не говоря ни слова, но что то с этим взглядом было не так. Под рукой Тэхёна уже проступил гибкий, мощный силуэт. Черный, тяжелый. И тут перед ним возникло лицо Чимина, а рядом, снова — малыш-омега, испуганный, но крепко держащийся за отцовскую руку. Тэхёну хотелось добавить ярких красок, сделать их живыми, но стилус выводил только черные, глубокие контуры глаз. Затягивающих, вопрошающих, печальных. Тэ на миг застыл над рисунком. Всё, что проплыло перед его сознанием, вся боль, весь стыд, вся вина — вылились в одного, огромного, могучего дракона. Черный, извивающийся силой, дракон смотрел прямо на него. Тэхён чувствовал его дикую, первобытную мощь. Он судорожно включил свет. Яркий луч ударил в глаза. С рисунка на него смотрел Дракон. Огромный, излучающий дикую, неземную мощь, даже на картинке он казался живым. И его глаза… Тэхён всмотрелся. Глаза дракона были глубокими, черными, в них можно было утонуть. Они были точной копией глаз «Кая». Не того, которого он сломал, а того, который остался за дверями, в режиме ожидания. Но почему черными, а не стальными, словно ртуть? Тэхён отшатнулся. Отчаяние сменилось чем-то новым — холодным, пронзительным осознанием. Чонгук всё это время так и стоял у дверей комнаты Тэхёна. Его Энигма рвался на части, чувствуя бурю эмоций Омеги, но не видя источника. Он чувствовал его гнев, потом отчаяние, потом что-то похожее на катарсис, а затем — шокированное осознание. И последнее, что он почувствовал — это резкий всплеск фиалки, который теперь пах не горем, а опасной, хищной догадкой. Чонгук закрыл глаза. «Он начал думать. Он начал видеть. Это хорошо. Но теперь… теперь он увидит во мне не машину. Он увидит …меня» Тэхён смотрел на экран планшета, и по его спине пробежал холод. Дракон. Огромный, угольно-черный, он словно вытеснял собой всё пространство листа. Его чешуя поглощала свет, а мощные кольца тела обещали либо защиту, либо неминуемую гибель. Но пугало не это. Глаза. Они были абсолютно черными. Ни зрачков, ни радужки — две бездонные воронки, в которых можно было утонуть, захлебнуться и исчезнуть навсегда. Тэхён почувствовал, как у него перехватило дыхание. Он знал этот взгляд. Он видел его всего несколько часов назад на кухне, когда «Идеал» прижал его к столешнице и заговорил о «соло» в спальне. Это не был взгляд андроида. Это был взгляд зверя, который долго ждал в тени и наконец позволил себе посмотреть на добычу. «Почему он?» — Тэхён до боли сжал стилус. — «Почему я нарисовал ЕГО, когда должен был оплакивать тех, кого предал?» Он медленно перевел взгляд на закрытую дверь. Там, за тонким слоем дерева, в полной неподвижности застыл «Кай». Тот самый, который перехватил его запястья с такой «стальной нежностью». Тот самый, чьи татуировки дракона теперь казались Тэхёну не просто декором, а предвестником чего-то древнего и опасного. Тэхён почувствовал, как его Омега внутри вдруг затихла. Она больше не скулила о Чимине. Она замерла, глядя на нарисованного дракона с тем самым трепетом, который испытывает жертва перед истинным хозяином. — Ты не робот… — прошептал Тэхён одними губами, глядя в черные глаза на рисунке. Чонгук прочувствовал этот момент. Всплеск адреналина у Тэхёна был настолько мощным, что Чон зафиксировал его даже сквозь стену. «Он увидел», — Энигма внутри Чонгука расправил плечи. — «Он не просто догадался, он признал меня на уровне инстинктов. Он нарисовал мою суть». Чонгук отошел от двери и сел в кресло, глядя в окно. Он прекрасно помнил, что приказ о «48 часах» всё еще в силе, но правила игры только что изменились. Тэхён больше не был жертвой обстоятельств. Он стал Охотником, который нашел след. И этот след вел прямиком к Энигме. Тэхён стоял перед зеркалом. В слабом свете планшета его отражение казалось чужим: резкие скулы, лихорадочный блеск глаз и эта пугающая бледность. Но когда он перевел взгляд на рисунок дракона с угольно-черными глазами, внутри что-то хрустнуло. Как будто старый, ржавый замок, который он смазывал подавителями пять лет, наконец рассыпался в труху. — Прости, что прятал тебя так долго, — выдохнул он, и этот шепот, казалось, заполнил всю комнату.—Прости… Он подошел к окну. Сектор 4 мерцал холодными огнями, но Тэ смотрел внутрь себя. И Омега ответила.Она просто… проявилась. Словно всё это время она сидела в самом темном углу его сознания, обидчиво отвернувшись и спрятав носик в лапках. Она простождала, когда ее человек заметит. «Злилась?» — эхом отозвалось внутри. — «Нет, Тэхён. Я не злилась. Я просто ушла, чтобы не мешать тебе играть в твоего «Охотника». Ты так старался быть мертвым, что мне пришлось затаиться, чтобы выжить». Тэхён сжал подоконник. Омега заговорила не словами, а образами, методично, капля за каплей, возвращая ему то, что он пытался игнорировать с самого рассвета. «Вспомни утро…» — Омега мягко подтолкнула его память. — «Вспомни, как пахло в комнате до того, как ты открыл глаза. Ты ведь учуял это, правда? Не пластик. Не озон. Ты учуял Его. Того, кто грел твою постель, пока ты спал. Ты думаешь, это был сон? Сон не оставляет на коже фантомного тепла». Тэхён зажмурился, вспоминая то самое «родное» ощущение в полудреме. «А хватка на запястьях?» — Омега продолжала свой тихий, безжалостный разбор. — «Машина фиксирует. Машина не бережет. Ты почувствовал, как он дрожал, когда держал тебя? Я- да! Его пальцы горели сквозь твою кожу. Машины холодные, Тэхён. А он… он плавился от необходимости не сорваться и не зарыться носом в твою шею прямо там, под прицелом взгляда Хосока». Тэ почувствовал, как по коже пробежали мурашки. Каждый намек Омеги бил точно в цель. «И эти глаза на рисунке…» — голос Омеги стал почти вкрадчивым. — «Почему они черные? Почему ты не нарисовал радужку ИИ? Потому что ты видел Дракона. Ты видел его в ту ночь, когда я устроила «представление». Ты видел его в углу кухни. Ты боишься признать это, Охотник, но за дверью не «бонус» от Департамента. За дверью тот, кто заставляет твое сердце биться так, будто мы снова в Секторе 1… пять лет назад». Тэхён судорожно вдохнул. — Но он… он Кай. Его прислали… — Тэ пытался бороться, но голос Омеги уже не оставлял пространства для маневра. «Его прислали, чтобы он нас спас, — отрезала Омега. — Или чтобы мы спасли его. Ты ведь чувствуешь это? Тишина за дверью не пустая. Она тяжелая. Она ждет. Он ждет, Тэхён. Все сорок восемь часов он будет сидеть там и умирать вместе с нами, потому что ты так приказал. А теперь посмотри на своего дракона еще раз. Ты действительно думаешь, что ТАКИЕ глаза могут принадлежать программе?» Тэхён снова посмотрел на скечбук. Черные воронки вместо глаз дракона теперь казались ему окнами в чужую, опасно знакомую душу. Омега прижала ушки и затихла, оставляя его один на один с этим осознанием. Замок беты был снесен. Тэхён больше не был просто Кимом. Он был Омегой, которая наконец узнала своего Хозяина. Тэхён медленно подошел к столу. Скечбук в слабом свете планшета словно пульсировал, притягивая его, как открытая рана. Пальцы, всё еще хранившие память о прикосновениях пятилетней давности, сами вели стилус. Мазок. Еще мазок. Правильно наложенная тень на скуле, изгиб челюсти… Дыхание Тэхёна замерло. Он больше не рисовал страх или гнев. Он рисовал то, что чувствовал. На втором листе, рядом с могучим черным драконом, начали проступать черты. Высокие, благородные скулы. Совсем не альфьи, мягкие губы — на этом моменте Тэхён невольно улыбнулся, и эта улыбка была печальной.Короткий штрих — крошечная родинка под нижней губой. Еще один, едва заметный, тонкий шрам на щеке. И, наконец, глаза. Эти глаза он мог нарисовать по памяти даже в полной темноте, не ошибившись ни в одном штрихе. Тэхён замер, и стилус выпал из его пальцев, со стуком покатившись по столу. Как же вышло, что, рисуя яростного ДРАКОНА, он не увидел того, что его Омега почувствовала еще на рассвете? Он шумно, почти без сил, опустился на пол прямо там, у стола. Тэ судорожно прикрыл ладонью рот, подавляя вскрик удивления и внезапного, ослепляющего страха. С обоих рисунков на него смотрели глаза Чонгука. На одном — дикие, первобытные, принадлежащие мифическому зверю. На другом — человеческие, полные той самой невозможной, болезненной нежности. Но это был один и тот же взгляд. — Это не Кай… — прошептал Тэ, и его голос сорвался. — Боже, всё это время был он. Омега внутри него довольно заурчала, наконец-то дождавшись, когда этот упрямый Охотник сложит два и два. Она знала это с первой секунды. Она знала это, чувствовала даже по скрытому феромону, по вибрации голоса, по тому, как воздух в квартире закипал, когда этот «андроид» оказывался рядом. Тэхён сидел на полу, глядя на закрытую дверь спальни. Теперь эта дверь не защищала его от «железки». Она отделяла его от того, кого он похоронил пять лет назад. От того, кто сейчас сидит в паре метров от него, притворяясь машиной, и слушает, как рушится мир Ким Тэхёна. Сорок восемь часов? Тэхён понял, что не выдержит и сорока восьми минут. Тэхён прижал планшет к груди, словно этот кусок пластика был единственным щитом, способным защитить его от правды, сокрушительной, как таран. Ему было страшно. Но не от того, что его обманули. Ему было страшно от масштаба того, что ради него развернули в этом стерильном мире. Его собственное Обнуление, которым ему грозили пять лет, теперь казалось мелкой неприятностью, пшиком. А вот то, на что пошел Чонгук… Тэ закрыл глаза, восстанавливая цепочку. Как он втянул в это Чимина? Тэхён невольно улыбнулся — Пак всегда был падок на авантюры, если в них пахло настоящей жизнью. А Хосок? Тэ покачал головой. Суровый Босс Охотников, верный пес Департамента, рискует карьерой и головой ради «мертвого» Альфы. — А Кимы? — прошептал Тэхён в темноту. — Эти два столпа Идеологии… Как он смог сдвинуть их с места? Ответ пришел сам собой, заставив сердце пропустить удар. — Я, видимо, стал забывать, что Чонгук-а бывает очень убедительным, когда хочет чего-то очень-очень сильно, — Тэхён сжал планшет крепче, чувствуя, как по телу разливается горькое торжество. — Только я не выйду. Пусть посидит там. Пусть помучается от того, что развел меня со своими дружками, как последнего омежку! «Ты и есть его омега, Тэхён», — по-доброму, почти ласково хихикнула Та, что внимательно следила за каждым всполохом его чувств. — «Его единственный омега. Этого не изменят никакие пять лет охотника.» Тэхён фыркнул, вытирая дорожку слезы со щеки. Но Омега внутри вдруг как-то странно замолчала. Тэхёну даже на миг показалось, что она приподняла бровь, словно сомневаясь, стоит ли продолжать. — Только что? — Тэ даже голову наклонил, вслушиваясь в эту внутреннюю тишину, боясь пропустить самое важное. «Только он теперь не тот, кем был раньше, Тэ», — голос Омеги стал серьезным, почти торжественным. — «Он стал в разы сильнее. Я почувствовала это сегодня утром и …испугалась. Он больше не просто Альфа, который защищает. Он — Энигма, который нежно подчиняет. И если ты думаешь, что твои «сорок восемь часов» — это ЕГО мучение… ты ошибаешься. Он просто дает тебе время принять неизбежное». Тэхён замер. Слова про Энигму отозвались в животе тяжелым, тягучим жаром. — Пусть дает, — упрямо ответил Тэхён, хотя кончики пальцев снова начало покалывать. — Я художник, я Охотник, и я… — он запнулся, — …я его Омега. Но это не значит, что я сдамся без боя. Сорок восемь часов? Чонгук сидел в кресле, и его слух, усиленный алгоритмами S-900, ловил каждый звук в спальне. Он слышал этот шепот. Слышал, как Тэ произнес его имя. Энигма внутри него довольно оскалился. Тэхён узнал. Тэхён злится. Тэхён планирует месть. Это было в тысячу раз лучше, чем если бы он просто плакал. «Хорошо, мой маленький Охотник», — подумал Чонгук, глядя на индикатор заряда, который мерно пульсировал синим. — «Злись. Рисуй. Прячься. Но когда эта дверь откроется… ты поймешь, как все изменится… Для нас обоих». Тэхён уверенно вёл бой с самим собой… Абсурд ситуации требовал немедленного разрешения. Он бесшумно скользнул в гостиную, ожидая застать врага врасплох, но то, что он увидел, заставило его замереть, так и не дойдя до света. В кресле, подтянув колени к подбородку — совсем не по-андроидному, а как-то по-студенчески, по-домашнему — сидел Чонгук. На коленях у него стояла огромная пиала с попкорном. Этот звук — мерный, тихий хруст — в стерильной тишине квартиры звучал как святотатство. Тэхён сделал шаг из тени. Гостиная была залита не солнечным светом Италии, а холодным синим мерцанием финальных титров. На экране застыло лицо Элио, освещенное отблесками камина, а в ушах всё еще стоял надрывный шепот Оливера по телефону: «Элио… Элио… Элио…» И в кресле, подтянув колени к груди, сидел Чонгук. В его руках была пиала с попкорном, но он о ней забыл. Он смотрел в экран так, словно видел там не актера, а свое собственное отражение пятилетней давности. Когда Элио на экране судорожно вздохнул, утирая слезы, Чонгук синхронно повторил это движение. Его губы беззвучно шептали имя: «Тэхён… Тэхён… Тэхён…» — так же, как Оливер звал своего омегу в том последнем разговоре. Тэхён почувствовал, как внутри него что-то обрывается. Весь его пафос Охотника, вся «стальная решимость» и план на сорок восемь часов обидок до трусов рассыпались в пыль. — Ты серьезно? — голос Тэхёна прозвучал хрипло. — Ты смотришь «Назови меня своим именем»? Чонгук, этому фильму больше ста лет. Это архивный хлам. Чонгук не вздрогнул. Он медленно повернул голову, и Тэхён увидел его глаза — абсолютно черные, затопленные Энигмой, но при этом полные такой человеческой, «персиковой» горечи, что воздух в комнате стал приторным. — Этот хлам — единственное место, где правду говорят вслух, Тэ, — тихо ответил Чонгук. Он зачерпнул горсть попкорна, но так и не поднес её ко рту. — Помнишь, что сказал отец Элио в конце? «Мы вырываем из себя столько, чтобы исцелиться быстрее, что к тридцати годам от нас ничего не остается…» Чонгук горько усмехнулся, глядя на свои татуированные руки андроида. — Мне почти тридцать. И я вырвал из себя столько, что пришлось собирать себя из пластика и кода, чтобы просто иметь возможность снова сесть в это кресло и досмотреть этот фильм с тобой. Пусть даже через стену. Тэхён подошел ближе, останавливаясь у самого края ковра. — И ты решил, что попкорн поможет? — Соленый помогает не чувствовать вкус собственной лжи, — Чонгук протянул ему пиалу. — Будешь? Или твои «обидки до трусов» не позволяют тебе делить еду с просроченным Альфой? Тэхён посмотрел на попкорн, затем на Чонгука, который выглядел сейчас как самый могущественный и одновременно самый несчастный человек во всех Секторах. — Твоя Омега только что сказала мне, что ты всё понял, — Чонгук опустил ноги на пол и подался вперед. — Так что хватит прятаться за углом. Садись. Досмотрим титры. Там в конце песня Суфьяна Стивенса, под которую я обычно представляю, как ты меня убиваешь. Тэхён замер. Этот «брутал с глазами дракона», жующий попкорн под инди-фолк и признающийся в таких мыслях — это было выше всякой логики Охотника. Это было абсолютно, невыносимо «по-чонгуковски». Тэхён чувствовал себя победителем. Он сидел на подлокотнике, как на троне, методично уничтожая запасы попкорна Энигмы. Каждый его хруст в этой тишине был как пощечина всему тому пафосу, который Чонгук выстраивал пять лет. Чонгук не убирал руку. Его пальцы так и зависли в воздухе, замершие в нерешительности, которую Искин S-900 вообще-то не должен был позволять. — Знаешь, что самое смешное? — Тэхён слизнул соль с пальца, нарочно медленно, наблюдая, как зрачки Чонгука расширяются, превращаясь в те самые черные дыры с рисунка. — Ты так старался стать «совершенством», а в итоге… посмотри на себя. Ты сидишь в спальном районе Сектора 4, в чужом теле, плачешь над персиками и выпрашиваешь у меня прощение попкорном. Это и есть твой «Великий Штиль»? Чонгук хрипло рассмеялся. Это был короткий, надломленный звук. — Мой «Великий Штиль» закончился в ту секунду, когда я почувствовал твой запах, лежа сегодня ночью в твоей кровати, Тэ. Вся моя система полетела к чертям. Процессоры выдали критическую ошибку, потому что они не были запрограммированы на то, что ты станешь еще красивее, когда злишься. Но я стойко держался. Даже утром, когда тебя накрыло течкой. Тэхён замер с очередной попкорниной у губ. — Не смей мне льстить. Я Охотник. Я убиваю таких, как ты, на завтрак. — Тогда убей, — Чонгук наконец сократил последний сантиметр. Его ладонь легла на колено Тэхёна. Это не было прикосновением металла. Энигма смел все запреты и просьбы Чона сам, словно прочувствовал тот самый момент истины. Тэхён вздрогнул — кожа под футболкой опалила его, словно он прикоснулся к живому огню. Тепло Чонгука было агрессивным, собственническим, оно прошивало насквозь, заставляя Омегу внутри Тэхёна довольно зажмуриться и предать своего хозяина-Охотника со всеми потрохами. — Сорок шесть часов и тридцать девять минут, — прошептал Тэхён, но сам при этом непроизвольно наклонился еще ближе, так что их лбы почти соприкоснулись. — Ты нарушаешь условия сделки. Ты не должен меня трогать. — А ты не должен был выходить из комнаты, — парировал Чонгук. Его голос вибрировал прямо в грудной клетке Тэхёна. — Но ты здесь. Ты сидишь на моем кресле, ешь мой попкорн и смотришь на мои губы так, будто хочешь проверить — они тоже из пластика или всё-таки помнят вкус твоей кожи. Тэхён почувствовал, как мир вокруг начал мелко дрожать. Это не был Протокол Искажения. Это был Протокол Истинности. Это была его собственная защита, которая рассыпалась, не выдержав этого невозможного, абсурдного сочетания брутальной мощи Энигмы и нежности парня, знающего титры «Call Me by Your Name» наизусть. Тэ резко поставил пиалу на столик. Попкорн рассыпался по глянцевой поверхности, но ему было плевать. Он схватил Чонгука за воротник его футболки с силой дернув на себя. — Если ты думаешь, что одна слеза и старый фильм всё исправят… — Тэхён обжег его дыханием, его глаза лихорадочно блестели. — То ты еще глупее, чем я думал. Я ненавижу тебя за эти пять лет. Ненавижу это Ядро. Ненавижу то, что ты сделал с нами. — Я знаю, — Чонгук перехватил его запястья — точно так же, как на кухне, но теперь в этом не было доминирования. Только мольба. — Ненавидь меня. Считай минуты до конца своих «обидок». Но не уходи. Пожалуйста. Считай их здесь. Тэхён смотрел в эти черные глаза и понимал: он проиграл. Охотник сдал пост. — Ладно, — выдохнул он, утыкаясь лбом в плечо Чонгука. — Но попкорн — мой. И фильм мы сейчас пересмотрим. С самого начала. И если ты хоть раз собьешься в диалоге… я добавлю еще сорок восемь часов. Чонгук закрыл глаза, чувствуя, как его Энигма наконец-то затихает, сворачиваясь клубком у ног этого Омеги. — Я не собьюсь, Тэ. Я учил эту роль пять лет. Титры ползли по экрану под пронзительный перебор струн Суфьяна Стивенса. В гостиной пахло соленым попкорном, пылью прошлого и тем самым ароматом фиалки, который теперь, кажется, пропитал саму сталь андроида. Тэхён медленно поднялся с подлокотника. Он не стал касаться Чонгука на прощание. Он просто стоял сверху, глядя на него — на этого брутального Энигму, который только что сдал свой главный экзамен на человечность, цитируя фильм столетней давности. — Ты молодец, Чонгук-а, — голос Тэхёна был ровным, почти профессиональным, но в нем слышалась та самая «трещина», которую не заклеить никаким пластырем. — Ни одной ошибки в тексте. Даже интонации… ты снял их идеально. Чонгук поднял на него глаза. В них больше не было слез, только та самая черная, густая пустота, которая ждала своего часа пять лет. — Это не было ролью, Тэ, — тихо отозвался он. — Это было единственным, что я разрешал себе чувствовать, пока строил этот чертов город для тебя. Тэхён горько усмехнулся и сделал шаг назад, в тень коридора. — Значит, ты хороший строитель. Но плохой Альфа. Он остановился у порога своей спальни и обернулся. Его силуэт в дверном проеме казался почти прозрачным. — У тебя осталось чуть больше сорока часов… И не надейся, что один просмотр кино спишет тебе остальные пять лет. Сиди здесь. Ешь свой попкорн. И думай о том, что ты скажешь мне завтра.Потому что завтра… завтра я не буду слушать цитаты из фильмов. Я буду слушать тебя. Тэхён зашел в комнату и закрыл дверь. На этот раз — без хлопка. Просто тихий, финальный щелчок замка, который прозвучал в голове Чонгука как приговор. Чонгук остался в темноте. Экран погас, погружая гостиную в мертвенную тишину. Он медленно опустил руку в пиалу, нащупал последнюю, холодную попкорнину и сжал её в кулаке, превращая в пыль.