Разрешённый риск

(ПРИМ. Для начала главы НАСТОЯТЕЛЬНО рекомендую включить композицию: «Break My Heart» — Dua Lipa) Дорогие читатели, спасибо, что остаетесь рядом. Если эта глава найдет отклик в Вашем сердце — поставьте, пожалуйста, лайк. Если возникло желание поделиться мнением — смело пишите: плюсы, минусы, и, что не менее важно для меня, Ваши эмоции. Я испытываю преогромное вдохновение и эйфорию во время сочинения истории, в особенности видя Ваш интерес Информирую Вас, что моя история теперь имеется на ваттпаде — https://www.wattpad.com/story/407517327-разрешённый-риск Если Вам нравится эта история, приглашаю Вас в телеграм-канал. Там будут новости, арты, мысли автора и все, что связано с фанфиком. А еще я оставил возможность поддержать мое творчество для тех, кто этого захочет. Но Ваше внимание и чтение уже огромная поддержка для меня — https://t.me/noteskami

***

Монако всегда просыпалось первым — оно вставало раньше солнца, раньше яхт и раньше туристов с дорогими фотокамерами, которые еще спали в своих постелях, укутанные в белоснежные простыни дорогих отелей. Город выползал из моря, как древнее чудовище — мокрый, каменный по своей натуре и равнодушный ко всему, что не было им самим, — и стряхивал с черепичных крыш остатки ночного тумана. Вода стекала по водосточным трубам ритмично и монотонно, капля за каплей, словно город проверял свой пульс. Чайки открыто кричали в порту, и их резкие и хриплые голоса разрывали утреннюю тишину на лоскуты. Их эхо разносило эти крики по узким улочкам, забивало их под арки, в подворотни и в открытые окна усталых людей, что спокойно досыпали остатки сна перед важным уик-эндом в жизни Монако. Где-то внизу, под балконом, уже гремел мусоровоз, и этот звук был до того земным и до того обыденным, до того невыносимо родным, что Алексии на секунду показалось, словно она никогда не уезжала на несколько месяцев в разные страны. Балконная дверь была приоткрыта ровно настолько, чтобы утренний воздух мог свободно входить внутрь, не спрашивая разрешения — он активно скользил по полу, поднимался выше, цеплялся за край простыни и медленно полз дальше к телу, которое все еще лежало неподвижно, будто не до конца принадлежало этому утру. Солнце уже нашло дорогу в комнату — тонкая полоска света пересекала пол и цеплялась за ножку кровати, поднималась выше и останавливалась где-то на уровне матраса, не доходя до лица, словно выжидала особенного момента, в который лучше всего напасть на беззащитного человека. И в этом свете было что-то особенное, ведь он смягчал кожу, падая на нее невесомым водопадом, и плавно окутывал сонное сознание девушки в лоскуты нежностей. Солнечный луч плавно падал на девушку и скользил по обнаженной коже, как чужая ладонь, которая не решается прикоснуться слишком близко: он начинался где-то на щеке, плавно перетекал на шею, задерживался в ямочке между ключицами, а потом спускался ниже — туда, где ткань футболки сбилась в неровные складки. Алексия лежала на спине, не открывая глаз, и дыхание ее было медленным, но неровным — грудь поднималась чуть глубже, чем обычно, и на выдохе задерживалась на долю секунды, словно тело не до конца понимало, где находится. Простая хлопковая футболка с еле заметным принтом какого-то цветочка около плеча, которую она нашарила в темноте, когда ночью проснулась от липкой духоты и не смогла уснуть без верха после душа, что было дурной привычкой девушки после адских тренировок на базе команды, — сбилась вверх: ткань собралась складками чуть ниже груди, оголяя плоский живот с едва заметной полоской мышц, проступающей под бледной, почти светящейся в утреннем солнце кожей. Прохладный и соленой воздух с балкона касался обнаженного живота, и от этого прикосновения по коже пробегала легкая и едва уловимая дрожь. Мышцы под ребрами напрягались сами собой, словно тело пыталось защититься от чего-то, чего еще не случилось. Одна нога монегаски была согнута в колене и упиралась в скомканную простыню — бедро было открыто развернуто чуть в сторону, а внутренняя сторона бедра — там, где кожа тоньше и чувствительнее, касалась прохладной ткани, и от этого прикосновения по телу разливалось странное, почти забытое ощущение. Вторая нога была вытянута, ступня выглядывала из-под простыни, на которой пальцы были чуть поджаты, словно даже во сне она не могла полностью расслабиться. Между бедрами Риверы оставалось небольшое пространство, залитое утренним солнцем, и в этом пространстве все еще дремало остаточное тепло сна, смешанное с прохладой комнаты. Голова Алексии была слегка повернута в сторону окна, откуда уже прорисовывались открытие ставни многоквартирного дома и выглядывающие из-за крыши облака бирюзового оттенка. Все еще влажные после ночного душа и тяжелые волосы девушки неразборчиво разметались по подушке беспорядочными прядями, несколько из них прилипли к щеке, одна упала на губы, и девушка чувствовала ее прикосновение, но не убирала. В висках тянуло тупым и настойчивым чувством, не напоминающим боль, а чем-то более вязким и более коварным, как будто внутри черепа, под самой костью, осталось лишнее давление, которое не успело уйти вместе с ночью. Алкоголь с первого раза давно выветрился за полнедели, но его тяжелое и мутное послевкусие все еще блуждало по телу, оседало в мышцах и делало их ватными и непослушными. Язык неприятно упирался в небо, надоедая своей сухостью, отчего во рту было пусто и горько, как после долгого плача, и от этого простого физического ощущения в груди поднималось раздражение на все вокруг, что посмело окружить кровать девушки. Солнечный луч скользнул выше по ребрам, плавно перетекая по груди — туда, где под тонкой тканью футболки угадывалась мягкая округлость, и из-за наплывшего облака он остановился в районе ключицы и груди, нагревая уже скомканную ткань футболки, и от этого тепла, такого простого и невинного, внутри что-то дрогнуло. Монегаска не двигалась, но тело уже проснулось раньше нее — пальцы на правой руке едва заметно сжались, цепляясь за край простыни и собирая ткань в слабый и неуверенный ком. Движение было медленным и почти сонным, но в нем чувствовалась попытка за что-то зацепиться, что поможет вернуться полностью. Плечо девушки чуть дернулось, словно она хотела перевернуться, но остановилась на середине движения, не доведя его до конца, и это незавершенное усилие неприятно застряло в теле — мышцы уже включились и напряглись под кожей, но не получили продолжения, и теперь держали в себе это лишнее напряжение, от которого становилось только тяжелее лежать неподвижно. Ресницы монегаски дрогнули сильнее, чем прежде, будто свет пробрался глубже, и она медленно, с явным усилием разлепила глаза, не сразу фокусируясь — взгляд поплыл, зацепился за слишком знакомый и до боли детский потолок, и от этого внутри что-то резко сжалось. Свет не смягчился и лежал на лице плотно, нагревая кожу и делая ее чувствительной до раздражения, отчего Алексия поморщилась, не отводя взгляда, будто упрямо терпела это давление. Вдох из гортани вышел глубже, чем нужно, и грудная клетка резко поднялась, отчего под ребрами неприятно потянуло, как будто тело не было готово даже к такому простому движению. Воздух вошел сухо, зацепился за горло, и на выдохе сорвался неровно, с тихим звуком, в котором уже читалось раздражение. Ривера резко повернула голову в сторону, и это движение отозвалось тупым толчком в висках, заставляя челюсть автоматически сжаться. Язык прошелся по сухому небу, и это ощущение будто разлилось дальше в грудь и в плечи, делая все вокруг раздражающим по самой своей природе. Рука монегаски поднялась к лицу, пальцы легли на переносицу и надавили сильнее, чем нужно. Алексия резко выдохнула в очередной раз и уронила руку обратно на кровать, но пальцы не сразу разжались — они на секунду застряли, вцепившись в простыню, и только потом ослабли, оставляя ткань смятой в плотный ком. Тело ощущалось чужим и слишком тяжелым, будто оно лежало не на матрасе, а внутри него, проваливаясь глубже с каждым движением. Ривера попыталась вытянуться, медленно скользнув пяткой по простыне, разогнула ногу, но почти сразу уперлась в край кровати, и это короткое, банальное ограничение вызвало резкое ощущение наждачки на душе, которое мгновенно поднялось изнутри. Алексия резче подтянула ногу обратно, чем собиралась, и бедро девушки непроизвольно сдвинулось, а простыня липко и неприятно зашуршала под кожей, и от этого по спине пробежало назойливое ощущение, словно ткань мешала ей существовать. Вторая нога чуть напряглась, а пальцы на ступне поджались сильнее, и она вдруг отчетливо почувствовала, насколько мало здесь места — колени упирались, плечи не находили удобного положения, и даже руки казались лишними, некуда было их деть так, чтобы перестать ощущать их вес. Монегаска неохотно приподнялась на локтях, и сразу же почувствовала, как матрас под ней поддается и проваливается, не давая опоры. Тело девушки качнулось вперед, мышцы напряглись, живот втянулся сам собой, удерживая равновесие, и в груди неприятно сжалось, отчего ее дыхание сбилось. Комната, в которой располагалась девушка, неожиданно стала еще меньше и еще ближе, чем была до этого вечером. Каждая стена казалась еще меньше, и давила неосознанными мыслями на и без того уставшую черепную коробку монегаски. Взгляд девушки неохотно скользнул по стене — постеры висели на своих местах, но теперь выглядели иначе: бумага некоторых постеров потускнела, края загнулись, а цвета потеряли насыщенность, и в этом утреннем свете они казались плоскими и чужими. Она задержала взгляд на одном дольше, чем нужно, и в этот момент челюсть сжалась сильнее, пальцы снова вцепились в простыню, скручивая ее в плотный узел, будто это помогало удержать что-то внутри — на постере был изображен какой-то гонщик с шлемом, что покоился у него в руках. Позади пилота находилась его верная машина — вероятно, болид регламента девяностых годов, на ливрее которого находилась уже запрещенная реклама табачных компаний. Уже пожелтевшая бумага с еле различимым желтым цветом и надписью «Camel». Этот постер с уверенным в себе усатым мужчиной был совершенно другим: он не отдавал той мотивации, которую ловила монегаска в период картинга, а скорее наоборот — раздражал своим присутствием и взглядом истинного пилота, напоминающего Макса, ведь один кумир сменился другим, но проблема была в том, что второй кумир оказался истинным лицом мужского мира. Ривера резко отвела взгляд, будто от яркого света, и посмотрела на тумбочку, где кубки стояли в ряд и блестели, отражая солнечные блики, но в этом блеске не было веса — только поверхность и только свет, который скользил по металлу и уходил дальше. Она смотрела на них, и с каждой секундой в груди поднималось непонятное ощущение, которое она не испытывала до этого — ощущение не оформлялось в единую мысль и не цеплялось за какой-то образ, а просто существовало совместно с монегаской, препятствуя нормальному пробуждению. Гонимый раздражением тон медленно и плавно поднимался плотным слоем, как давление, которое невозможно было избежать. Грудная клетка едва заметно дернулась, словно пытаясь расшириться сильнее, чем позволяли ребра, и Алексия резко втянула воздух, но облегчения это не принесло — только сильнее обозначило, как неровно все внутри работает. Пальцы девушки на простыне сжались до конца, отчего ткань под ними скрутилась и молниеносно натянулась, и на секунду это дало короткое и обманчивое ощущение опоры. Она наклонилась чуть вперед, перенося вес на локти, но матрас снова поддался, мягко провалившись под лопатками спины, и это движение только усилило внутренний перекос, будто тело не совпадало само с собой. Алексия резко выдохнула через нос, с тихим и сдержанным звуком, и это ощущение внутри сдвинулось, став лишь четче. Губы монегаски непроизвольно сжались в тонкую линию, а челюсть снова напряглась, и на секунду она просто замерла, глядя на эти кубки и на отражения света, которые бегали по металлу, не оставляя ничего за собой. Притуманенный взгляд Алексии метался по всей комнате, не цепляясь за единым образ, и плавно орудовал на всех стеллажах и книжках с постерами, что были в помещении. Девушка неохотно вздохнула и прикрыла глаза, словно пыталась убедить себя в том, что ей вставать совершенно не нужно, однако реальность оказалась куда строже по отношению к ней, и Ривера раздраженно выдохнула, а ее локти резким движением соскользнули с простыни, ладони на секунду уперлись в матрас и пальцы растопырились в разные стороны, создавая своеобразный веер, и она с усилием вытолкнула себя вверх. Движение вышло жестким и без привычной точности — корпус поднялся рывком и мышцы спины девушки включились резко, с запоздалым напряжением, и на долю секунды равновесие качнулось, отправив весь мир в своеобразный полет фантазии. Алексия замерла в этом полуподъеме, будто тело само притормозило, не доверяя следующему движению. Вес еще оставался на руках, и ладони вдавились в матрас, а пальцы разъехались шире, цепляясь за поверхность, как за что-то более надежное, чем она сама сейчас ощущалась. Локти монегаски чуть дрогнули, мышцы в предплечьях напряглись, удерживая корпус, и это напряжение отозвалось выше в плечах, неприятно покалывая сотней игл. Первая нога не двинулась сразу — она медленно провела пяткой по простыне, ткань шуршала под кожей, цепляясь за ступню, и это ощущение оказалось неожиданно неприятным. Ривера чуть сильнее надавила пяткой, словно проталкивая это движение через сопротивление, и колено сдвинулось, уходя вниз, отчего стопа девушки на секунду зависла в воздухе, создавая еле заметную и короткую паузу, но внутри эта пауза растянулась, потому что тело не сразу отпускало высоту кровати. Пальцы на ноге чуть сжались, будто заранее готовясь к контакту, и только потом ступня опустилась ниже. Контакт оказался слишком явным — кожа сразу отреагировала, и она едва заметно втянула воздух, не отрывая взгляда в сторону, как будто не хотела фиксироваться на этом ощущении. Пальцы ноги сжались сильнее и моментально впились в поверхность, будто проверяя ее, и пятка чуть сдвинулась, устраиваясь устойчивее на полу. Уже без паузы, но не легче, последовала и вторая нога — она скользнула по простыне, край которой зацепился за щиколотку и задержал движение на долю секунды, и от этого по коже прошел раздражающий отклик. Алексия дернула ногой чуть резче, освобождаясь от объятий постели, и стопа опустилась вниз, ударившись о пол чуть жестче, чем планировалось. Холод поднялся резче, чем ожидалось — он вероломно пронесся по стопе вверх короткой волной, и зацепился за щиколотки, разливаясь по голеням и оставляя после себя ощущение слишком явной реальности. Пальцы ног сжались сильнее, будто цепляясь за этот холод, и в этом напряжении наконец появилось что-то устойчивое. Вес медленно начал перетекать с рук в ноги, создавая более явное чувство опоры, однако ладони все еще упирались матрас, но давление в них ослабло и стало не таким отчаянным. Ривера не сразу убрала руки — будто проверяла, выдержит ли тело без этой дополнительной опоры, а после ее локти чуть дрогнули и напряглись, и на секунду корпус снова повело вперед. От этого ощущения девушка неохотно стиснула зубы, отчего челюсть отозвалась тупым напряжением. Пальцы на руках медленно согнулись, уже не цепляясь, а просто касаясь ткани простыни, и только после этого ладони оторвались от матраса. Руки на мгновение зависли в воздухе, не находя себе места, а затем опустились вниз, вдоль тела, и кисти остались чуть согнутыми, как будто готовыми снова схватиться за что-то. Спустя какое-то мгновение ступни девушки полностью соприкоснулись с холодным полом, что обжигал каждый сантиметр кожи до состояния апатии. Алексия замерла в этом положении: спина монегаски была прямая, словно монолит, а плечи были полностью опущена вниз, словно не ухватываясь за устойчивость положения ни дюймом кожи. Ривера плавно провела собственными ладонями по своим коленям, делая полукруг возле коленной чаши — поза, у которой не было никакого продолжения, только застывшее движение, как у механизма, который остановили посреди выполнения команды. Взгляд девушки метался по невзрачной стене ее юношеской комнаты, но не цеплялся за что-то конкретное — ни за выцветшие обои, ни на тени от шторы, которая медленно ползла по стене вместе с поднимающимся солнцем. Мысли в голове еще не оформились в слова — они существовали где-то на границе между ощущением и осознанием, как гул далекого мотора, который слышишь раньше, чем видишь машину. Комната вокруг монегаски плавно дышала в такт: старые стены, казалось, впитывали в себя каждый звук, каждое движение и каждый выдох, и возвращали обратно — искаженными отголосками, направляясь по трубам и плинтусам, словно боялись прямой встречи с обитателями квартиры. Скрип половиц под половиком, напоминающий, что в этой квартире не только одна монегаска живет, а и ее родители; грубый шелест тяжелой шторы, потревоженной утренним бризом с легким гулом автомобилей из открытого окна и далекий крик чаек, доносящийся из порта, где стояли дорогущие яхты. Все это существовало отдельно от нее — параллельно и не касаясь, — и Ривера чувствовала себя не частью этого мира, а наблюдателем, который случайно оказался внутри чужого сна, ведь реальность девушки значительно отличалась от настоящих целей, что преследовали ее в Монако — и это далеко не встреча с родителями и отдых. Алексия медленно подняла руку и грубо провела ладонью по лицу, словно стирая что-то невидимое. Пальцы прошлись по лбу, задержались на переносице и надавили сильнее, чем нужно — это было плохой привычкой девушки, которую она переняла от своего отца, что в моменты стресса или напряжения всегда делал это движение, и двинулись дальше. Кожа девушки была теплой и чуть влажной от переменчивой погоды Монте-Карло, и от этого прикосновения к собственному телу стало немного легче — будто она напомнила себе, что все еще находится в реальности и все еще существует в этом мире, даже если он кажется ненастоящим. Где-то за дверью, на кухне, продолжалась жизнь: мать что-то негромко сказала — слов было не разобрать, только мягкая и вопросительная интонация, а отец коротко и односложно ответил, как всегда и в перерыве между фразами снова звякнула посуда, снова зашуршала газета. Эти звуки были до боли знакомыми и до боли родными, но сегодня они не приносили успокоения — только глухое, необъяснимое раздражение, которое пульсировало где-то под ребрами. Алексия убрала руку от лица и посмотрела на дверь — обычная деревянная дверь с латунной ручкой, которую она сама выбирала в магазине лет шесть назад во время генерального ремонта ее комнаты, когда она перешла в среднюю школу. Тогда эта ручка казалась ей красивой — блестящей, элегантной, «как в дорогих отелях» — сейчас же она выглядела потертой и уставшей, как и все в этой комнате. Ривера сидела, не меняя позы, и взгляд ее — все еще расфокусированный и плывущий по комнате — теперь упирался в латунную ручку, но видел не ее: перед глазами проносились обрывки — влажный асфальт трассы, блики солнца на шлеме, чей-то смех в наушниках и капля конденсата на бокале, — и собственное отражение в темном стекле бахрейнского окна. Все это существовало где-то на границе сознания, не оформляясь в связную картину, а лишь оставляя после себя горьковатое послевкусие, от которого хотелось зажмуриться и мотнуть головой, прогоняя наваждение. Она так и сделала — зажмурилась до цветных пятен под веками и мотнула головой, отчего несколько прядей, все еще влажных после ночного душа, упали на лицо и прилипли к щеке. Она не стала их убирать. Вставать девушке определенно не хотелось — не хотелось настолько, что это нежелание ощущалось почти физически — как дополнительный вес, прижимающий тело к матрасу, или как свинцовая пластина, которую кто-то заботливо уложил ей на грудь, пока она спала — это все напоминало ремни безопасности, которые всегда затягивали механики в кокпите до боли. Каждое движение требовало усилия, несоразмерного результату: просто сесть, просто встать, просто сделать шаг — и ради того, чтобы выйти на кухню и встретиться с отцовским оценивающим взглядом, ради того, чтобы отвечать на мамины вопросы, уворачиваясь от самого главного, которое она никогда не задавала вслух, но которое всегда читалось в ее глазах: «Ты счастлива?». Ради того, чтобы надеть командную экипировку и снова играть роль — идеальной гонщицы, идеальной дочери и идеальной каменной статуи на пьедестале. Алексия глубоко вздохнула и заставила себя подняться, и движение вышло рваным и неловким — сначала она просто перенесла вес, подавшись грудью вперед и упираясь ладонями в колени, потом оттолкнулась, и мир на секунду качнулся, теряя равновесие. Мышцы на ногах напряглись, привыкая к вертикальному положению, и она постояла так несколько секунд, покачиваясь с пятки на носок, прежде чем окончательно выпрямиться. Босые ступни девушки ощущали каждую доску пола — старые половицы, покрытые многолетним лаком и с едва заметными царапинами от передвинутой когда-то мебели блестели в лучах солнца. Алексия знала здесь каждую отметину: одна царапина, напоминающая полукруг — от шкафа, который они с отцом двигали вдвоем, когда она еще доставала ему до плеча своим ростом; а другая царапина с глубоким «порезом» — от ее письменного стола, который она однажды решила перетащить к окну самостоятельно и потом целый час сидела красная и запыхавшаяся, но гордая собой. Пол был холодным, и Алексия сделала первый неуверенный шаг, высоко поднимая ногу, словно ступала по лаве, а потом еще один, и с каждым шагом тело вспоминало, как это — двигаться. Она плавно подошла к шкафу и распахнула резные дверцы с молдингами. Внутри, аккуратно развешанные на плечиках, висели вещи, которые она не надевала уже несколько месяцев — с тех пор как начался сезон и жизнь превратилась в бесконечную череду перелетов, отелей и моторхоумов. Джинсы, футболки, несколько платьев, которые мама покупала ей «на выход», хотя никакого «выхода» у нее не было уже давно. Все это было ее, но ощущалось чужим — как гардероб незнакомого человека, в который ее пустили на время. Она провела пальцами по ласковой ткани — легкая, прохладная и пахнущая кондиционером для белья, — и на секунду задержалась на старой футболке с выцветшим принтом. Эту футболку Ривера купила сама, без мамы, на первые призовые, заработанные в картинге, когда ей было двенадцать и она еще верила, что деньги — это свобода. Принт был дурацким — какой-то абстрактный рисунок, который она тогда считала невероятно стильным, — но ткань была мягкой, почти невесомой, и пахла домом — тем самым домом, который все еще существовал где-то глубоко внутри, несмотря ни на что. Ривера спешно помотала головой из стороны в сторону, отгоняя все отголоски мыслей, которые ее преследовали с самого пробуждения. Девушка вновь скользнула взглядом по содержимому шкафа, задерживаясь на вещах, которые годами висели на своих местах, будто увидела их впервые или отчаянно искала повод не возвращаться к собственным мыслям. После мысленного шторма и всплывших воспоминаний после вечеринки и всего Гран-при в Бахрейне Алексия поняла, что хочет что-то поменять в себе — она хочет казаться более женственной, чтоб ее не считали кем-то другим. Монегаска вытащила из шкафа брюки — те самые, которые купила когда-то давно, кажется, еще в прошлом году, перед началом сезона, и которые с тех пор так ни разу и не надела, все утопая в придуманной легкости гоночного комбинезона и шорт, которые она постоянно носила, даже не заглядываясь на какие-то более женственные наряды. Брюки висели в дальнем углу так одиноко, словно забытые и давно ненужные, но сегодня, в это сумбурное утро, когда каждая вещь в комнате казалась либо слишком тесной, либо слишком чужой, они вдруг показались единственно правильным выбором. Ткань легко собиралась под пальцами и приятно холодила кожу, будто успела впитать в себя утреннюю прохладу комнаты, и когда Ривера провела по ней подушечками пальцев, та отозвалась прохладной и ласковой гладкостью, заставляя монегаску вздрогнуть от этого ощущения. Брюки были строгими по крою — прямые трубчатые штанины с четкой линией, которая никогда не мялась и всегда была словно из-под утюга или отпаривателя, — но при этом они также были мягкими и струящимися. Алексия отложила брюки на край кровати и взялась за край футболки, в которой провела остаток ночи. Пальцы сжали ткань футболки у бедер, и монегаска медленно потянула вверх: футболка заскользила по животу — сначала обнажилась полоска бледной кожи над поясом домашних шорт, потом изящные ребра, проступившие под тонкой кожей, словно клавиши невидимого рояля. Ткань поднималась выше, и прохладный воздух с балкона касался каждого нового участка тела — плоскости животика и изгиба талии совместно с нижней частью груди, — заставляя кожу покрываться едва заметными мурашками. Алексия машинально выгнула спину, помогая ткани преодолеть изгиб, и футболка соскользнула выше, открывая округлую грудь, которая сопротивлялась и ухватывалась за остаток ткани футболки при подъеме, но в последствии сдалась. Ривера на секунду задержалась в этом положении — руки девушки были подняты вверх и сжимали футболку, торс монегаски был полностью обнажен и солнечный луч из окна лежал на плече теплой полосой, слегка нагревая каждый участок кожи, — и монегаска мечтательно прикрыла глаза. В этом было что-то почти медитативное: стоять вот так — полуобнаженной, посреди собственной детской комнаты, и чувствовать, как мир касался ее. Футболка соскользнула через голову окончательно, растрепав и без того уже уставшие волосы, и Ривера спешно отбросила ее на кровать, не глядя в каком направлении та летит. Теперь на девушке остались только легкие домашние шорты — и те через секунду полетели туда же. Она осталась стоять полностью обнаженной, и утренний свет нежно лег на ее тело, как любовник. Утренний свет коснулся плеч, лег между ключицами тонкой золотистой полосой и растворился ниже, подчеркивая знакомые очертания тела. Простояв так несколько секунд, Алексия наконец потянулась за брюками — ладони медленно скользнули по ткани, собирая ее комками в пальцах, и девушка невольно задержалась на этом простом движении. Прохладный материал приятно контрастировал с теплом кожи, все еще разогретой из-за утренних лучей, и на мгновение монегаске даже захотелось просто постоять так еще немного, утопая в рутине своих мыслей и ощущений. Однако так не могло продолжаться вечность, и поэтому Ривера неохотно начала одеваться: первой в штанину привычно вошла правая нога — обычно рабочая и ведущая — та самая, которой она сотни раз за гонку дозировала газ, ловила сцепление на выходе из поворота и удерживала машину на грани. Сейчас эта же нога медленно скользнула внутрь ткани, и от этого простого движения Алексия неожиданно ощутила легкую улыбку где-то внутри. Странно было думать, что несколько дней назад это тело выдерживало перегрузки и боролось за победу, а теперь возилось с одеждой, лениво балансируя на одной ноге посреди собственной комнаты. Ткань нехотя поднялась по щиколотке, обняла голень и скользнула выше, вдоль бедра. Алексия чуть качнулась, удерживая равновесие, и свободной рукой машинально коснулась края дверного косяка, и затем настала очередь второй ноги: девушка медленно подтянула брюки выше, чувствуя, как ткань ложится на бедра и талию, скрывая кожу, которая после ночного душа оставалась слишком чувствительной к каждому прикосновению. Когда пояс наконец оказался на месте, Ривера неумело застегнула маленькую пуговицу и выдохнула, отчего ее грудь неспешно приподнялась и моментально опустилась. Пальцы сами прошлись по бедрам сверху вниз, разглаживая ткань — то было скорее по привычке, чем по необходимости. Брюки сидели свободно, не мешая двигаться, и все же она ощущала их при каждом вдохе и при каждом едва заметном движении корпуса, и в этой мелочи тоже было что-то странное: еще недавно она была пилотом, который вел машину на пределе возможностей, а теперь оставалась просто молодой женщиной, стоящей в тишине родительского дома. Алексия еще несколько секунд стояла неподвижно, привыкая к ощущению ткани на бедрах и талии. Брюки уже сидели на своем месте, но верх по-прежнему оставался обнаженным, и прохладный воздух комнаты свободно касался кожи. От открытого нараспашку окна тянуло утренней свежестью; легкий сквозняк гулял по комнате, заставляя незаметные мурашки на руках едва заметно подрагивать. Ривера невольно обхватила себя ладонью чуть ниже ключицы и тут же раздраженно убрала руку, будто поймала себя на чем-то глупом. Алексия спешно направилась к уже открытому шкафу и вновь обратилась к миру тканей, выбирая себе верхнюю часть одежды на сегодня. Девушка устало прислонилась рукой к приоткрытой дверце шкафа, отчего та невольно скрипнула под пальцами и Ривера едва заметно пошатнулась от потери равновесия. Взгляд монегаски метался по десяткам плечиков, на которых ткань то блистала, то утопала в своей невзрачности — тут были годы жизни Риверы, которые она успешно успела похоронить с началом своей юниорской карьеры, ведь многие вещи за нее выбирал менеджер или спонсор, а быть собой в мужском спорте было трудно. Алексия протянула правую руку к одному плечику, дотрагиваясь ткани, и принялась несколько секунд перебирать одежду кончиками пальцев, заставляя ткань мягко шелестеть между ладонями. Так продолжалось несколько секунд, в течении которых монегаска монотонно перебирала пальцами десятки плечиков, словно играла на выдуманном фортепиано, пока ее взгляд не зацепился за спрятанную одежду, которую прикрывает платье со спонсорской вечеринки. Девушка остановила свои пальцы на плечике, где висел этот элемент одежды, и бережно подняла плечики на себя, снимая их с вешалки. Взгляд монегаски пристально метался по одежде, оценивающе улыбаясь кончиком губ и оголяя свой едва заметный клычок, создавая ту улыбку, которую Ривера никогда не покажет прессе, ведь это не тот стиль, который хотят видеть все. Она осторожно потянула одежду на себя и сняла с вешалки, ласково провожая ладонью по ткани — это был молочно-белый топ с V-образным вырезом на тонких бретельках. Материал сразу скользнул между пальцами — удивительно мягкий и почти невесомый крой, который не был ни холодным, как шелк, ни плотным, как хлопок. Ткань легко собиралась в ладони, сминалась в мягкие складки и тут же расправлялась обратно, не оставляя заломов, словно помнила свою форму и возвращалась к ней без усилий. Алексия несколько раз провела большим пальцем по краю, сама не замечая, что задерживается на этом движении дольше необходимого. Ей нравилось это ощущение — после жестких швов гоночного комбинезона, впивающихся в плечи и бедра, после плотного термобелья, которое сдавливало грудную клетку до легкой нехватки воздуха и после постоянного давления экипировки — эта простая, мягкая вещь казалась почти роскошью. Монегаска подняла топ перед собой, оценивая его еще раз при дневном свете. Молочно-белый оттенок мягко переливался в солнечных лучах, бретельки были тонкими, но прочными, а вырез обещал открыть ровно столько, сколько она сама хотела показать. Затем Ривера медленно просунула руки в бретельки и потянула ткань вверх. Материал легко и едва ощутимо коснулся предплечий, как дуновение ветра, и скользнул по локтям, по плечам, задержавшись на ключицах. Алексия слегка наклонила голову вперед, и ткань послушно опустилась ниже, обтекая грудь мягкой волной. Нигде не тянуло, не давило и не собиралось складками — топ лег по фигуре так, словно его создавали специально для нее, учитывая каждый изгиб, каждую линию и каждую тень под ключицами. Алексия нежно провела ладонями по ткани — от плеч руки девушки начали стекать вниз по груди, опускаясь к животику, — чувствуя, как материал отзывается на прикосновение. Он не сковывал движений, не заставлял поправлять себя каждую минуту, и приносил настоящее удовольствие от его носки. После месяцев, проведенных в экипировке, которая всегда что-то требовала от тела — это ощущение свободы казалось почти забытым. Ривера плавно опустила руки и посмотрела на себя в зеркало, выразительно покрутившись на одном месте, засматриваясь на приоткрытую спину и лопатки спины, которые соединялись с линией позвоночника, изредка поворачиваясь назад и смотря на себя в анфас: топ сидел идеально, подчеркивая линию плеч и мягко обрисовывая грудь, не выставляя ничего напоказ, но и не скрывая. А брюки девушки со всех сторон осторожно подчеркивали рост Алексии, элегантно обволакивая ноги девушки и подчеркивая филейную часть тела монегаски. Она задержала взгляд на своем отражении дольше, чем обычно, и уголки губ дрогнули в чем-то, похожем на улыбку.

***

Коридор встретил монегаску тишиной и солнечным светом — тем самым, что пробивался сквозь окно в дальнем конце и заливал пол золотыми прямоугольниками. Пылинки безмятежно танцевали в этих лучах, и Алексия на секунду замерла, засмотревшись на этот танец. В детстве она могла стоять так целую вечность, просто наблюдая, как свет играет с пылью, и мир казался ей огромным, загадочным и полным возможностей, и отец Алексии каждый раз, застукав дочку за ее процессом наблюдения за окружающим миром, всегда трепал волосы маленькой Ривере. Сейчас она просто прошла сквозь этот свет, чувствуя, как тепло ложится на плечи и исчезает за спиной. Коридор апартаментов семьи Риверы казался на удивление коротким и узким, чем раньше: на стенах с сайдингами висели картины с изображением пейзажей, где-то проглядывались абстрактные картины. В конце коридора — там, где был поворот на кухню — висела одна большая фотография семьи: отец в кремовой рубашке из рубчатого полиэстера и таких же кремовых брюках держал маленькую Алексию на руках — это было единственное фото Риверы, не смотря на прошлую фотографию в Инстаграме, где Алексия была в платье. Мать спокойно обнимала супруга за локоть, прижимаясь к тому боком и грудью — вся эта идиллия происходила на фоне яхт в порту Монако. Фотография слишком выбивалась на фоне всего коридора, но и от этого она была особенной — той частью, которая заставляла Алексию вздрагивать при всплытии в голове того момента. Ванная комната находилась в конце коридора — маленькая, отделанная старой плиткой с выцветшим узором из морских раковин, которая помнила еще те времена, когда этот дом только построили. Алексия неспешно дошла до двери и легко толкнула ее — та поддалась с тихим и знакомым скрипом, — и вошла внутрь, сразу же потянувшись к выключателю справа машинальным движением, отточенным годами проживания тут. Лампочка над зеркалом вспыхнула теплым, желтоватым светом, и ванная ожила. Первым делом монегаска подошла к старой, с потускневшей латунью смесителей и мелкой сеткой трещин на фаянсе, которые она помнила с детства, раковине, и повернула кран. Вода полилась с тихим шипением, сначала тонкой струйкой, потом полным напором, разбиваясь о дно раковины оглушающими взрывами, и звук этот был до того знакомым, до того родным, что на секунду ей показалось, будто она снова маленькая девочка, которая встает на цыпочки, чтобы дотянуться до крана, и мать смеется у нее за спиной: «Подожди, милая, сейчас стульчик принесу». Алексия едва заметно усмехнулась этому воспоминанию и подставила сложенные лодочкой ладони под ледяную струю. Вода обожгла пальцы невидимым снегом, перелилась через край, и Ривера спешно плеснула ее в лицо без подготовки, как делала всегда, даже когда была ребенком и мать ругала ее за то, что она «разбрызгивает воду по всему полу». Холод ударил в кожу, заставил втянуть воздух сквозь зубы, и Алексия замерла, прижимая мокрые ладони к щекам. Вода стекала по лицу — мелкие капли протягивались через лоб, плавно перетекая на нос и переносицу, и после капала в раковину с тихим и ритмичным звуком, и вместе с ней уходили остатки сна: тяжелого и липкого, который держал ее в постели все это утро и не отпускал до последнего. Она повторила еще раз, пока кожа не загорелась от холода и пока в голове не прояснилось, пока мир не перестал казаться чужим и размытым. Капли воды попали на шею, скатываясь по изящной вытянутой шее, и Ривера неловко вздрогнула от неожиданного прикосновения холода к разгоряченной коже. Она выпрямилась, упершись ладонями в прохладный фаянс раковины и впервые за это утро по-настоящему посмотрела на себя в зеркало — не мельком и даже не вполглаза, а прямо и без притворства, как смотрят на человека, которого хотят наконец узнать. Из отражения на нее глядела девушка, которую она не сразу признала своей: мокрое лицо блестело в теплом, почти музейном свете лампочки, и каждая капля, еще не успевшая скатиться, ловила этот свет и дробила его на крошечные искры. Ресницы слиплись в темные и острые треугольники, и от этого глаза — и без того большие и миндалевидные, с нависающим верхним веком, доставшимся ей от матери, — казались еще больше и еще глубже, словно распахнутые кому-то навстречу. Цвет их в этом освещении было не разобрать — не то карий, не то темно-зеленый, не то что-то среднее, меняющееся в зависимости от настроения и погоды, — но именно эта неопределенность и завораживала. Она смотрела в собственные глаза и думала, что в них есть что-то, чего она раньше не замечала: не страх и не усталость, а какая-то спокойная и почти торжественная серьезность, какая бывает у людей, которые слишком рано повзрослели, но не потеряли себя. Кожа девушки после умывания горела, и на щеках проступил тот самый румянец, который не купишь ни в одном бутике Монте-Карло. Он разливался по скулам неровными и живыми пятнами, спускался к вискам и терялся где-то у линии роста волос. Крошечные и едва заметные веснушки на переносице теперь проявились отчетливее, и Ривера плавно провела по ним кончиком пальца, оставляя на влажной коже тонкий и быстро исчезающий след. В детстве она ненавидела эти веснушки, считала их доказательством собственного несовершенства, но мать однажды сказала: «Это поцелуи солнца, Лексь. У тебя их столько, сколько раз оно к тебе прикасалось». И сейчас, глядя на них в зеркале, она вдруг подумала, что мать была права: солнце действительно касалось ее, и каждый поцелуй оставил свой след. Прямой носик, с той самой едва заметной горбинкой на переносице, которую она унаследовала от отца и которую в школе кто-то из мальчишек однажды назвал «аристократической», заставив ее покраснеть до корней волос, — сейчас, без макияжа, казался особенно точеным. Кончик его был чуть закруглен, смягчая общую строгость лица, и когда она поворачивала голову вполоборота, свет лампочки очерчивал его профиль тонкой золотой линией. В этом профиле было что-то от старых фотографий ее бабушки — той самой, чью люстру мать отказывалась менять, — и Алексия вдруг поймала себя на мысли, что никогда раньше не замечала этого сходства. Оно проявлялось только без косметики, только в этом мягком свете, когда она не пыталась быть кем-то другим. Но дольше всего Алексия задержалась на губах: без помады, блеска и без карандаша они оставались такими, какими их создала природа, — пухлыми и с четкой, словно прорисованной лучшим художником линией, которая не нуждалась ни в каких подводках. Верхняя губа была чуть тоньше нижней и изгибалась луком Купидона — тем самым изгибом, который в эпоху Возрождения считали эталоном красоты и который она сама всегда считала слишком заметным, слишком вызывающим и чрезмерно неспортивным. Нижняя губа, напротив, была полной и мягкой, и когда она чуть приоткрывала рот, между ними появлялась тонкая тень, делавшая их еще более выразительными. Ривера осторожно провела по ним кончиком пальца, обводя контур так, как это делал бы невидимый художник. Кожа была прохладной после воды, но под ней угадывалась живая, пульсирующая теплота. Губы были суховаты — сказывался утренний воздух и долгий сон с приоткрытым ртом, — но даже эта легкая шероховатость не портила их, а придавала им какую-то трогательную, почти детскую беззащитность. Монегаска чуть приоткрыла рот, провела языком по губам, увлажняя их, и они тут же засияли в свете лампочки, отчего уголки дрогнули в чем-то, что было на полпути к улыбке. Алексия спешно выпрямилась, оторвав взгляд от губ и перевела его на шею: длинная и изящная, с плавным изгибом, который переходил от подбородка к ключицам, как музыкальная фраза переходит от ноты к ноте, — она казалась особенно уязвимой в этом мягком и желтоватом свете. Кожа здесь была тоньше, почти прозрачной, и сквозь нее просвечивала голубая жилка — та самая, что пульсировала в такт сердцу и которую она иногда машинально прижимала пальцем, когда нервничала перед гонкой, проверяя пульс. Мать называла эту шею «лебединой», а отец — «рабочей», потому что именно на нее ложилась основная нагрузка от шлема и перегрузок. Но сейчас, без шлема и без экипировки — без всего, что обычно скрывало эту часть ее тела — шея была просто красивой и женственной. Ривера плавно подняла руку и поправила прядь волос, убрав ее за маленькое и аккуратное ухо с крошечной сережкой-гвоздиком, подаренной матерью на шестнадцатилетие, — и задержала взгляд на линии челюсти. Острая и почти резкая челюсть смягчалась только волосами, которые обрамляли лицо и падали на скулы мягкими и ленивыми волнами. Ее каре — то самое, которое она носила с четырнадцати лет и которое стало частью ее образа, — сейчас, после расчесывания, лежало ровно, но не идеально: несколько прядей уже успели выбиться, одна упала на висок, другая зацепилась за ресницы. Алексия не стала их поправлять, ведь в этой небрежности было что-то правильное: что-то, что напоминало ей: она — не каменная статуя и не идеальная картинка из журнала. Ривера протянула руку к полотенцу, висевшему на крючке, и промокнула лицо. Ткань полотенца была мягкой, пахла лавандой и чем-то еще, едва уловимым, — кажется, тем самым стиральным порошком, который мать покупала годами и не собиралась менять, потому что «он проверенный». Алексия прижала полотенце к щекам на секунду дольше, чем требовалось, просто чтобы продлить это ощущение, и потом повесила его обратно и выключила свет. Ванная погрузилась в полумрак, и зеркало теперь отражало только размытый и темный силуэт, лишенный деталей. Она впервые за долгое время посмотрела на себя и не захотела ничего менять, даже не потянулась за тональным кремом и не стала судорожно поправлять волосы, а просто постояла еще секунду в темноте, чувствуя, как остывает кожа после холодной воды. Ривера вышла из ванной, прикрыв за собой дверь — та отозвалась все тем же знакомым скрипом, который, казалось, был ровесником этого дома, — и остановилась в коридоре, на секунду задержав дыхание. В воздухе все так же витал густой и насыщенный запах кофе, но теперь к нему примешивался еще и аромат свежей выпечки, и от этого сочетания в груди что-то дрогнуло. Так пахло только дома, но никак ни в одном отеле мира, ни в одном моторхоуме и ни в одной стерильной комнате отдыха на автодроме. Алексия ласково провела ладонями по бедрам, разглаживая невидимые складки на брюках, судорожно поправила топ, одернув его спереди — машинальные движения, которые она повторяла сотни раз перед выходом на стартовую прямую, только теперь вместо комбинезона на ней была легкая и почти невесомая ткань — и затем она шагнула вперед. Босые ступни все еще касались прохладного пола, и каждый ее шаг чеканил невозвратимое чувство грядущей встречи с родителями. Коридор кончился слишком стремительно, и Алексия оказалась на пороге кухни: дверной проем был широким и без двери — это была просто арка, отделяющая коридор от общего пространства, и Алексия на секунду замерла в этой арке, опираясь плечом о косяк. Кухня была залита утренним солнцем, а свет падал из большого окна над раковиной, заливая столешницу, и дробился в стеклянных дверцах шкафов, играя на кафельной плитке пола, которая здесь была новее, чем в ванной — мать настояла на ремонте пару лет назад, и теперь вместо старой терракотовой плитки здесь лежала светло-серая, схожая под камень. У окна, в плетеной корзине, росли какие-то травы — базилик, розмарин и мята, — и их запах смешивался с кофейным, создавая удивительно уютный, почти загородный аромат, неожиданный для квартиры в самом сердце Монако. Мать стояла у плиты, спиной к входу, и что-то помешивала в кастрюле: на ней был легкий домашний халат — бледно-голубой оттенок халата с ажурными вставками и с выцветшим рисунком из мелких цветов, — и волосы, все еще влажные после утреннего душа, были собраны в низкий пучок, из которого выбилось несколько серебристых прядей. Она тихо напевала что-то себе под нос, и ее плечи слегка покачивались в такт. Эта мелодия была Алексии знакомой — кажется, что-то из старого французского кино, которое мать обожала пересматривать по вечерам, когда отец задерживался на работе. Отец сидел за столом, развернув газету — настоящий и бумажный антиквариат в условиях нынешних реалий, из тех, что еще можно найти в киосках старого города, — и вдумчиво читал, время от времени отхлебывая кофе из большой белой чашки. Он был одет в легкую рубашку без единой складки с коротким рукавом, и в этом утреннем свете, падающем из окна, казался моложе своих лет — у него было куда меньше морщин и меньше седины в темных волосах. Его лицо было спокойным и безмятежным — таким, каким оно бывало только здесь, в этой кухне, оставаясь наедине со своей супругой, когда их дочь колесит по миру. Алексия смотрела на них и чувствовала, как что-то внутри медленно, осторожно отпускает: раздражение, которое пульсировало под ребрами все это утро, никуда не исчезло — оно просто притихло и свернулось клубком, давая ей передышку. Отец поднял глаза от газеты и заметил ее первым. Мужчина посмотрел на собственную дочь — на растрепанные после умывания волосы, на легкий топ, обнажающий плечи, и на брюки, которые она не надевала целую вечность, — и на секунду замер, не донеся чашку до рта. В его взгляде промелькнуло что-то, чего Алексия не видела уже давно: не оценка, не анализ и даже не привычное сканирование на предмет «все ли в порядке», а искреннее, почти забытое удивление. Он смотрел на нее так, словно увидел не ту дочь, которая вчера вечером вернулась домой и закрылась в своей комнате, а кого-то нового — кого-то, кого он не ожидал встретить этим утром. — Ого, — вырвалось у мужчины прежде, чем он успел себя остановить. Он осторожно поставил чашку на стол, но та стукнула о блюдце чуть громче, чем он планировал, отчего брови Риверы-старшего нахмурились в растерянном тоне, — А это что за преображение? , — с ласковым тоном спросил отец, с удивленным взглядом разглядывая собственную дочь — такого отца девушка давно не видела. Единственный раз, когда отец реагировал также, был момент покупки нового платья на праздничное мероприятие в шестнадцать лет, когда Алексия вышла из примерочной и смущенно крутила свои длинные волосы на пальце, отводя взгляд в сторону — платье тогда не купили, однако Алексия запомнила тот вечер не из-за мероприятия и платья, а из-за отца и его реакции. Алексия замерла в дверном проеме, не ожидавшая такой реакции. Она машинально коснулась края топа, поправив бретельку на плече — жест, который должен был выглядеть уверенно, но вышел каким-то смущенным. Тон девушки слегка дрогнул, отчего Ривера машинально отвела взгляд и посмотрела куда-то в окно, пытаясь скрыть свой взор от отца. — Никакое не преображение, — ответила монегаска, и голос прозвучал ровно, но щеки чуть потеплели. Губы девушки дрогнули в подобии улыбки, а после Алексия повернулась лицом к отцу и слегка наклонила голову в бок, вопросительно изогнув брови «домиком», — Просто… захотелось надеть что-то другое, — прошептала еле слышно Ривера, не совладав со смущением. Единственное оружие против любой девушки — это ее отец и его похвала, пусть даже и косвенная. Отец же продолжал смотреть на нее, и теперь в его взгляде читалось что-то среднее между любопытством и легкой растерянностью. Он привык видеть дочь в комбинезоне, в термобелье и в джинсах с футболкой — в том, что было удобно, функционально и практично. А здесь перед ним стояла молодая женщина в струящихся брюках и нежном топе, который открывал плечи и ключицы, и он не совсем понимал, что с этим делать. Тот вечер на вечеринке, где Ривера была в платье, и та ночь с Юри — эти моменты оставили определенный отпечаток в Ривере, поменяв ее склад ума, и теперь непривычная новая Ривера казалась куда интереснее и любопытнее даже собственному отцу-скептику, который не всегда замечал изменения даже в мелких вещах. — Тебе идет, — сказал он наконец, и это прозвучало не как дежурный комплимент, а как вывод, к которому он пришел после тщательного анализа, — Правда, очень, милая. Просто я… — он запнулся, подбирая слова, и его взгляд притупился в осознанном выборе, — …не привык. Ты обычно такое не носишь, — окончательно выдохнул отец и улыбнулся уже теплой, отеческой улыбкой. Его взгляд смягчился и был направлен на свою красавицу-дочку, которая стояла перед ним и судорожно перебирала бретельки топа. — А может, зря! , — вставила мать, не оборачиваясь от плиты, и в ее голосе послышалась легкая, почти незаметная улыбка. Голос матери казался бодрее и ласковее, чем отцовский, и это заставило мужчину перевести взгляд на супругу. Его глаза сверлили спину и затылок женщины, но позже он сдался и вновь перевел взгляд с жены обратно на дочь и вдруг усмехнулся с той самой теплотой, которую он так редко позволял себе показывать. — Ладно, — сказал он, снова берясь за ушко чашки, — Просто будь осторожна. В этом топе ты всех журналистов сегодня с ума сведешь. Они и так к тебе прикованы, а тут… — он не закончил фразу, но Алексия поняла — девушка плавно прошла к столу и села на свое место, чувствуя, как уголки губ сами собой ползут вверх. Ей не нужна была его похвала, но когда она прозвучала — искренняя, немного неуклюжая и совсем не отрепетированная, — это оказалось приятнее, чем она могла представить. Мать обернулась от плиты, вытирая руки о передник, и посмотрела на свою семью — на мужа, который все еще чуть растерянно улыбался, и на дочь, которая сидела за столом с пылающими щеками и никак не могла перестать теребить край бретельки. В ее глазах заплясали те самые искорки, которые Алексия помнила с детства, — искорки тихого, глубокого и всепонимающего счастья, какое бывает только у матерей, когда они видят, что с их детьми происходит что-то хорошее. — Ну наконец-то! — всплеснула мать руками и, не удержавшись, быстро глянула на мужа, словно ища у него поддержки в его глазах, — Ты только посмотри на нее! — продолжила женщина лепетать, ухватившись свободной рукой за край тарелки с тостами. Мать спешно подошла к дочери, словно порхала над кухней, и аккуратно поставила тарелку с тостами перед Алексией, моментально отступив на шаг, чтобы оценить вид дочери целиком, — Нет, вы только посмотрите! Это же совсем другое дело! А то я уж думала, так и будешь ходить в одном и том же до конца сезона, — с улыбкой и иронией в голосе проговорила мать, продолжая смущать свою дочь. Она явно не планировала отступать, и поэтому лишь усилила свой напор. — Мам… — пролепетала Алексия и смущенно отвела взгляд в сторону. Даже опытный пилот скоростного болида не может устоять перед собственной матерью — настолько сильно были важны слова мамы для девушки. Алексия стыдливо поправила край своих брюк и перевела свой взгляд на тарелку с тостами — от них исходил приятный аромат и легкий пар, они были только высунуты с тостера, о чем свидетельствовали легкие румянцы на краях. — Что «мам»? Я серьезно! — продолжила женщина и снова бросила взгляд на мужа, и в этом взгляде читалось торжество, — Ты видишь? Видишь, какая она у нас красивая? Я же тебе говорила! , — с широкой улыбкой во все тридцать два зуба проговорила Ривера-старшая, улыбаясь не только губами, но и глазами. Отец открыл было рот, чтобы ответить, но мать уже не слушала — она снова повернулась к дочери и всплеснула руками, на этот раз от избытка чувств. Руки женщины осторожно легли на плечи дочери, нежно поглаживая их и оценивающе дотрагиваясь до бретелек топа, — Этот топ тебе невероятно идет, ma beauté! Ты почему его раньше не носила? Я же его специально выбирала, помнишь? Мы тогда еще поехали в этот маленький бутик у порта, и ты сказала, что он слишком «нежный», слишком «девчачий», и повесила его в шкаф. А он же тебя ждал! — женщина говорила неприлично быстро и эмоционально, перескакивая с одной мысли на другую, и при этом постоянно оглядывалась на мужа, словно приглашая его присоединиться к ее восторгу, — И брюки! Mon Dieu, эти брюки! , — мать всплеснула вновь руками, чуть не задев носик девушки своей ладонью, а позже сразу же прикоснулась к ткани брюк, оценивающе потирая их о пальцы, — Милая, ты в них такая элегантная, такая взрослая, прямо настоящая монегаска, — с легкой улыбкой и гордостью в глазах пролепетала женщина, машинально кивая своей дочери и поглядывая на собственного мужа. Через мгновение женщина поняла, какую глупость сказала, и иронично начала похихикивать, смотря на свою дочь. ( — ma beauté (от фр.) — моя красавица — Mon Dieu! (от фр.) — Боже мой!) — Но, мама, я и есть монегаска, — с ироничной улыбкой проговорила Алексия и повернулась полубоком к матери. Девушка ехидно ухмыльнулась уголками губ и стала смотреть на маму, хитро сощурив глаза. Уголки ее губ уже ползли вверх, и скрыть это было невозможно. — Да, но обычно ты одеваешься как… как… — мать замялась, подбирая нужное слово, чтоб не обидеть девушку, и при этом постоянно поглядывала за поддержкой на своего супруга, который казался отстраненным, но при этом с каждым взглядом жены всегда отвлекался от любимой газеты и смотрел на нее, — …как гонщица, вот! А сегодня ты оделась как принцесса! , — продолжила женщина, заваливая комплиментами свою дочку. Она всегда была пылкой на комплименты и щедрой на добрые слова, но сегодня все было совершенно иначе, и катализатором сего стал новый наряд Риверы-младшей, который она выбрала в порыве эмоций с утра-пораньше. — Принцесса — это перебор, дорогая, — подал голос отец, не отрываясь от газеты, но в его тоне слышалась та самая теплая усмешка, которую он так редко себе позволял. Мать тут же развернулась к супругу, уперев руки в бока — она всегда делала так, когда была недовольна чем-либо или кем-либо. Взгляд женщины был устремлен на своего мужа, и тот от такого пристального взгляда недовольно поежился. — Никакой не перебор! Ты посмотри на нее внимательно, посмотри, как ей идет этот вырез, как эти бретельки подчеркивают плечи! У нее же шея — лебединая, а ты даже не замечаешь! , — жалобно протянула мать и была щедра на жесты, не оставив ни единое слово без уникального жеста — она всегда была такой, и от этого чувства и этой сцены у Алексии в груди поднимались теплые нотки. Отец, в свою очередь, поднял глаза от газеты, и медленно посмотрел на жену, потом на дочь, потом снова на жену и почти торжественно отложил газету в сторону ловкими движениями, оттягивая каждый изгиб газеты, которую он складывал, как только дольше. Он был настроен серьезно, словно это не какой-то вопрос о глупом наряде — а деликатный разговор о чем-то большем. — Я замечаю, — сказал мужчина спокойно, и в его голосе прозвучало что-то, от чего мать на секунду замерла на месте с удивленным выражением лица, — Я все замечаю, просто не всегда говорю, — с легкой улыбкой проговорил мужчина и перевел свой взгляд на дочку — он еле заметно подмигнул той правым глазом и улыбнулся еще шире, принявшись рассматривать ее наряд сверху донизу. Мать смягчилась — ее плечи опустились, а лицо озарилось той самой улыбкой, которую Алексия любила больше всего. Женщина чуть нежнее и сильнее сжала плечо дочери и прошептала ей с легкой улыбкой на глазах то, от чего Ривера невольно вздрогнула — то, что идет вразрез с ее идеологией и мечтой о гонках. — Ты у нас красавица, Лексь, — сказала мать уже тише, почти шепотом, словно это был секрет, предназначенный только для них двоих, а отец театрально закатил глаза и ухватился за разворот своей газеты, принявшись читать ее вновь, — Самая настоящая. И не только в этом топе, а всегда! Просто сегодня ты наконец-то позволила себе это показать, и я так рада, — продолжала женщина с нескрываемым удовольствием, отчего Алексия покрывалась легким румянцем и не могла ответить матери как следует, — Так рада, что ты наконец-то видишь то, что я вижу каждый день. Алексия подняла глаза и встретилась с матерью взглядом. В ее глазах — таких же темных, как у нее самой, с такими же нависшими веками и такими же длинными ресницами — не было ни укора, ни давления, а читалась исключительно любовь и легкая, светлая радость, которая копилась в ней годами, и теперь наконец выплеснулась наружу. — Спасибо, мам, — тихо сказала Алексия и накрыла ее ладонь своей, позволяя матери опереться на себя. Ривера-младшая улыбнулась шире обычного и принялась поглаживать большим пальцем ладонь матери, прильнув к ней щекой, и застыла в таком положении на долю секунды. Мать улыбнулась еще шире — на этот раз без слов, а просто улыбкой, — и быстро, почти незаметно смахнула что-то с ресниц, и потом шмыгнула носом, выпрямилась и снова стала той самой энергичной и бодрой женщиной, которая только что нахваливала дочь так, что у той горели щеки. — Ладно, ладно, хватит нежностей, а то тосты остынут! — объявила женщина, и отпустила руку дочери, как и ее плечо. Мать медленно развернулась и улыбнулась мужу, а после еле слышно хихикнула, возвращаясь к плите. Алексия проводила ее взглядом, чувствуя, как уголки губ сами собой ползут вверх, и поймала взгляд отца: он смотрел на жену — не на дочь, а именно на жену, — и в его глазах читалось что-то, что она редко видела — что-то очень теплое, похожее на благодарность за то, что она сказала все, что он не умел говорить словами; за то, что она была их голосом, их сердцем и их общей душой. Алексия опустила взгляд в тарелку и принялась за тосты, чувствуя, как внутри разливается что-то теплое и почти забытое. Девушке казалось, что это называлось счастьем, или чем-то очень на него похожим.

***

Дверь подъезда захлопнулась за спиной с глухим, но увесистым стуком — и Монако обняло ее сразу и без перехода к сути. Европейское солнце было ярче и плотнее: оно не просачивалось сквозь шторы и не дробилось в стеклянных дверцах шкафов — оно лилось с неба сплошным потоком, заливая узкую улочку от края до края, и в этом свете даже старые, облупившиеся ставни казались частью какой-то древней и драгоценной фрески. Воздух пах иначе — не кофе и не выпечкой, а морем, нагретым камнем, геранью с чьего-то балкона и едва уловимым, почти призрачным ароматом бензина от проехавшего где-то вдалеке скутера. Алексия остановилась на пороге и втянула этот воздух до самого низа легких, и впервые за утро почувствовала, как тело окончательно просыпается, но не от холодной воды и не от кофе, а от этого запаха, света и от этого города, который знал ее с пеленок и который она сама, кажется, только начинала узнавать заново. Улица перед домом была тихой и почти сонной — район, где жили Риверы, находился в стороне от туристических троп: здесь не щелкали затворы фотокамер и не гудели экскурсионные автобусы. Старые дома жались друг к другу, как пожилые соседки на скамейке, и на их стенах, выкрашенных в бледно-желтый и терракотовый, играли тени от бельевых веревок, натянутых между балконами. Где-то наверху хлопнула ставня, и женский голос — немолодой тембр, с характерным монегаскским акцентом — окликнул кого-то через улицу, и ей ответили закатистым смехом. Ривера медленно пошла вниз — туда, где море, где порт и где всегда было шумнее и живее — как раз там и выстраивали трибуны для зрителей предстоящего Гран-при, которое пройдет совсем скоро. Босоножки на плоской подошве — монегаска машинально сунула ноги в них у двери, даже не запомнив этого движения — мягко стучали по выщербленному асфальту. Узкая улочка петляла между домами, ныряла в тень под аркой и снова выныривала на солнце, и с каждым шагом город раскрывался перед ней, как старая книга, которую она читала сотни раз, но в которой сегодня находила новые строки. На углу, у булочной, уже стояла небольшая очередь — пара местных старушек с корзинками для хлеба и молодой мужчина в деловом костюме, явно спешащий, но вынужденный ждать из-за раннего утра и неумолимых старушек. Из открытой двери пахло свежим круассаном и ванилью, и Алексия на секунду прикрыла глаза, впитывая этот запах: в детстве она забегала сюда каждое утро перед школой, и месье Дюпон, старый пекарь, всегда давал ей лишнюю булочку, поговаривая каждый раз с его улыбкой, которая просачивалась через седую бороду: — Для самой быстрой девочки Монако! , — со смехом на громком тоне говорил пекарь, поглаживая девочку по голове при встрече. Сейчас за прилавком стояла его дочь, и Алексия не стала заходить — просто прошла мимо, улыбнувшись своим мыслям. Дочь пекаря совершенно не заметила Алексию, хотя она частенько пряталась за фартуком отца, когда Ривера-младшая появлялась в его пекарне с мамой. Они не общались, но для приличия иногда, раз в пару лет, появлялись на каких-то мероприятиях или общих днях рождения. Улица, которую проходила Ривера, вывела ее к небольшой площади, где под старым платаном стояла каменная скамейка — та самая, на которой она сидела в детстве с мороженым, пока мать болтала с соседкой, а отец просматривал какие-то бумаги, даже в выходной день не умея отключиться от работы. Платан разросся с годами еще шире: его ветви нависали над площадью тяжелым зеленым шатром, и солнечный свет, пробиваясь сквозь листву, рисовал на камнях золотую и дрожащую сетку теней. Алексия на секунду замедлилась, провела ладонью по шершавой коре — просто чтобы почувствовать ее текстуру и чтобы напомнить себе, что это дерево все еще здесь, что оно никуда не делось за те месяцы, пока она колесила по миру, — и пошла дальше. Улочка снова нырнула в тень, теперь уже между двумя высокими домами с деревянными ставнями, выкрашенными в бледно-зеленый, и вывела ее к лестнице: старой и каменной, с выщербленными ступенями, которые помнили еще те времена, когда Монако было рыбацкой деревушкой. Перила здесь были коваными с фигурными завитками, и монегаска провела по ним пальцами — железо нагрелось на солнце и было теплым. Ступени круто уходили вниз, и где-то там, в просвете между домами, уже блестело ослепительно-синее, подернутое легкой утренней дымкой, море. Алексия спустилась быстро, легко перескакивая через ступеньку, как делала в детстве, и поймала себя на том, что улыбается совершенно другой улыбкой, которую она не показывала в последние месяцы. Еще час назад она лежала в постели и ненавидела все вокруг, а теперь идет по родному городу и чувствует себя почти счастливой, но не потому что случилось что-то особенное, а просто потому что утро выдалось хорошим; потому что мама назвала ее принцессой и отец подмигнул; потому что топ сидел идеально и брюки струились при каждом шаге; потому что она наконец-то позволила себе надеть то, что хотела, а не то, что требовала роль. Лестница кончилась стремительно быстро, и монегаска вышла на набережную: здесь было совсем другое Монако — не тихое и сонное государство, а открыточное, бликующее и чрезмерно шумное казино. Яхты у причалов покачивались на волнах — белые острова с уникальными названиями, которые ничего не значили для тех, кто не мог их себе позволить — они и были главными трибунами для VIP-зрителей гоночных Гран-при. Чайки кричали громче, чем в порту у дома, и их голоса мешались с гулом моторов, с музыкой из прибрежного кафе и с обрывками разговоров на трех языках одновременно. Туристы уже заполнили набережную — кто-то фотографировался на фоне яхт, кто-то пил кофе за столиками под зонтиками, а кто-то просто глазел по сторонам, задрав голову к небу. Алексия замедлила шаг и вдруг осознала, что на нее смотрят. Девушка в струящихся брюках и белом топе, которая идет по набережной легкой, почти танцующей походкой. Кто-то, возможно, узнал ее, но не решался подойти; а кто-то просто отметил красивую незнакомку. Она не была к этому готова — не красилась, не укладывала волосы и не думала, что кто-то будет ее разглядывать, — но сейчас, поймав на себе пару любопытных взглядов, монегаска не сжалась, не отвела глаза и не пожалела о своем выборе. Алексия просто пошла дальше, чувствуя, как ветер с моря треплет волосы и как солнце греет плечи. У парапета, отделяющего набережную от воды, стояла девочка: Алексия заметила ее не сразу — та была маленькой и худенькой, с двумя тугими хвостиками, перетянутыми ярко-розовыми резинками, и в футболке с множеством надписей, среди которых красовался уже до боли и тошноты знакомый красный бык, а над ним красовалась эмблема команды — HitechGP. Футболка была явно великовата — видимо, из тех, что продают на трассе в дни Гран-при, — и свисала с худых плеч почти до колен. Девочка дергала мать за руку и что-то эмоционально и быстро говорила, тыча пальцем куда-то в сторону. Алексия проследила за ее взглядом и поняла, что палец направлен на нее: сердце пропустило удар от какого-то странного и забытого волнения. Она привыкла к вниманию на трассе, привыкла к камерам и журналистам, но здесь, на набережной, в обычный день, без экипировки и без пресс-атташе за спиной, — это было другое. Девочка, тем временем, уже высвободила руку из материнской хватки и бежала к ней — бежала так, как бегают только дети: не думая о том, как это выглядит со стороны, не боясь споткнуться, просто потому что очень-очень нужно. Хвостики подпрыгивали в такт шагам, а розовые резинки сияли на солнце. — В-вы! , — запыхавшись, вывалила девочка с разгоряченными щеками, — Вы Алексия… Ривера?! , — выпалила она, остановившись в паре шагов, и ее голос дрожал от волнения, — Та самая?! Которая гонщица! , Алексия посмотрела на нее — на раскрасневшиеся щеки, на горящие глаза и на пальцы, нервно теребящие край великоватой футболки, — и вдруг увидела в этой девочке себя: ту себя, которая когда-то точно так же смотрела на гонщиков Формулы-1, замирая от восторга, и мечтала, что однажды кто-то из них заметит ее, узнает и скажет что-то важное — и это сбылось, однако это было после ошеломительно тяжелого дня, когда Алексия поняла, что ничего не стоит в суровом мире моторхоумов и телеметрии. — Да., — ответила Ривера, и голос прозвучал мягче, чем она ожидала. Алексия неловко завела руку за затылок, принявшись теребить свое каре, и постепенно отводила взгляд от лица девочки к ее матери, что медленно шагала в их сторону, двумя руками сжимая лямку своей сумки с теплой и материнской любовью на лице, — Это я, ты угадала, — от ответа Алексии девочка ахнула и обернулась к матери, которая как раз догнала их и смущенно кивала своей дочери. — Мама, мама, я же говорила! Это она! Та самая Ривера! — девочка снова повернулась к Алексии и затараторила в три голоса, не обращая внимания уже на свою усталость и сбившееся дыхание, — Я смотрела все ваши гонки! Ну, почти все… — девочка неловко ткнула себя указательным пальцем в щеку, стыдливо отводя глаза, и после заулыбалась во все зубики, которые у нее были, — Те, что показывали по телевизору, и в Бахрунне тоже! Вы там так обгоняли на последнем круге, я чуть не расплакалась! , — маленькая фанатка сжала обе руки в кулачки и задрала их вверх, отчего великоватая футболка еле заметно дернулась, а мама девочки еле слышно засмеялась, подходя ближе к своей дочери, — У вас есть ручка? Или… или… — девочка спешно зашарила в карманах, потом в маминой сумке, которую та протянула с целью помочь, — …вот! У меня программка! Подпишете? , — маленькая фанатка с озером вместо глаз протянула программу Гран-при Алексии и широко задрала свои брови в ожидании. Мама девочки, продолжая еле слышно смеясь, опустила свою легкую руку на голову маленькой фанатке, и легонько потрепала ее косички, проговаривая: — Бахрейне, милая. Это было в Бахрейне, — поправила мама свою дочку, и медленно перевела взгляд на монегаску. Алексия взяла протянутую программку — чуть помятую, с загнутыми уголками, явно прочитанную не один раз, — и посмотрела на девочку: та стояла, затаив дыхание, и в ее глазах было столько надежды и столько искреннего, детского обожания, что у Алексии на секунду перехватило горло. — Как тебя зовут? — спросила Ривера с легкой и непринужденной улыбкой. Голос Риверы прозвучал мягче, чем она сама ожидала. Девочка на секунду замерла, словно не могла поверить, что этот вопрос обращен именно к ней, а потом выпалила на одном дыхании: — Э-Эмили! Меня зовут Эмили. Мы приехали и-из Ниццы, у мамы отпуск, и о-она сказала, что если я хорошо закончу учебный год, то мы поедем на ваше домашнее Гран-при, и я зак-кончила, у меня всего одна четверка по математике, но мама сказала, что это тож-же хорошо, и мы купили билеты на воскресенье, на саму гонку, и я-я… — тараторила маленькая Эмили, не обращая внимания ни на мать, ни на своего кумира. — Эмили, — мягко перебила ее мать, кладя руку на плечо дочери, — дай человеку слово вставить, милая! , — голос матери Эмили звучал так тепло, навевая воспоминания Алексии о том, как она просила свою маму попасть на Гран-при Монако в прошлых годах, еще до формульных серий в своей карьере. Алексия усмехнулась — уголки губ дрогнули в той самой улыбке, которую она редко показывала на публике, но которая сегодня вообще не сходила с ее лица. Ривера пристроила программку на парапете, чтобы было удобнее писать, и на секунду задумалась над тем, что написать: обычно на автограф-сессиях она ограничивалась коротким и механическим росчерком, отработанным до автоматизма, но сейчас и здесь, на залитой солнцем набережной перед девочкой, которая смотрела на нее так, словно она была не просто гонщицей, а кем-то большим, — короткого росчерка казалось недостаточно. Алексия склонилась над программкой и вывела несколько слов своим аккуратным почерком, который она до тошноты долго пыталась освоить:

«Эмили, никогда не бойся быть первой и разрешай себе рисковать. Алексия Ривера теперь твоя фанатка номер один»

Поколебавшись секунду, монегаска добавила номер своей машины — тот самый, под которым она выступала в этом сезоне, — и протянула программку обратно девочке. Эмили взяла ее обеими руками, как берут что-то невероятно ценное, и на секунду просто уставилась на подпись, беззвучно шевеля губами — видимо, перечитывала — потом подняла глаза, и в них стояли слезы, которые выступают, когда сбывается мечта. — Спасибо, — прошептала маленькая фанатка, и ее голос предательски дрогнул в ненужный момент, — Я сохраню это навсегда, мисс Р-Ривера! Мать девочки — молодая женщина с уставшим, но добрым лицом, одетая в простое летнее платье, — благодарно улыбнулась Алексии и чуть сжала локоть дочери, прошептав что-то: — Вы не представляете, что для нее значите, — сказала она негромко, почти извиняющимся тоном, каким говорят матери, когда их дети делают что-то неловкое, но от чистого сердца, — Она с самого начала сезона только о вас и говорит: все гонки смотрит, все интервью пересматривает. Представляете: даже в школу вашу форму надела однажды, мол, это «гоночная экипировка», — с еле слышным смешком проговорила мама девушки, чуть сильнее прижимая свою дочку к себе. — Ма-а-ам! — возмущенно протянула Эмили, и ее щеки стали пунцовыми, а глаза стали метаться между Алексией и своей мамой, ища поддержки в ком-либо, — Ты обещала не рассказывать! , — маленькая Эмили с возражением начала тянуть маму за край платья и чуть сильнее сжала программку, слегка смяв ее в своих ручках. Алексия негромко рассмеялась и вдруг почувствовала, как что-то внутри отпускает: то самое напряжение, которое держало ее с самого пробуждения, с самого Бахрейна и с самой той ночи, когда она стояла у окна и плакала. Напряжение не исчезло полностью — просто ослабило хватку, дав ей возможность сделать человеческий вдох. Алексия улыбнулась еще шире и посмотрела на свою фанатку. — Знаешь, Эмили, — сказала монегаска, присаживаясь на корточки, чтобы быть одного роста с девочкой, — …я тоже когда-то носила чужие футболки, но они были слишком большие и не по размеру. У меня была одна, с автографом гонщика, которого я обожала: я спала в ней, ела в ней, даже в школу под форму надевала. Так что твоя мама не рассказала ничего такого, чего я сама не делала, — пооткровенничала Ривера и с легким вздохом опустила руку на макушку Эмили, слегка поглаживая ее по коричневым волосам. Глаза Эмили расширились — то ли от удивления, то ли от того, что ее кумир вдруг оказался таким же человеком, как она сама, и маленькая девочка с восторгом выпалила: — Правда? — выдохнула фанатка с восторгом в глазах и лишь сильнее сжала программку, пытаясь легально приблизиться к Ривере, — А кто был тот гонщик, кто?! , — с запалом спросила девочка и даже привстала на носочки в своих босоножках, чтоб казаться выше для Алексии, словно от этого зависело ее уважение. Алексия на секунду замялась: перед глазами монегаски мелькнул постер на стене ее комнаты — усатый мужчина с шлемом в руках на фоне болида девяностых годов и надписью «Camel» — тот самый постер, который сегодня утром раздражал ее своим присутствием, но сейчас и здесь, перед этой девочкой, он вдруг перестал быть источником раздражения — он стал просто воспоминанием и частью ее пути. — Один пилот из девяностых, Эмили, — ответила Алексия, медленно поднимаясь с корточек. Девушка выпрямилась во весь рост и с печальной улыбкой посмотрела в бездонные глаза фанатки, — С усами мужчина, он супер-быстрый и очень смелый. Я хотела быть похожей на него, — последнюю фразу Алексия говорила уже полушепотом, вспоминая путь Найджела и сравнивая его со своим, — Он был очень упертым: шел к своему чемпионству тринадцать лет, не сдаваясь, и добился своего, хотя его никто не любил в паддоке, — рассказала монегаска, вспоминая все документалки и статьи про своего кумира, мечтательно поглядывая в небо между слов. (Найджел Мэнселл — кумир Алексии и чемпион мира Формулы-1 1992 года, выступавший за команду Williams. За агрессивный и бесстрашный стиль вождения получил прозвище «Il Leone» — «Лев», и прошел путь от вечного второго номера в команде до абсолютного чемпиона) — А теперь? — спросила Эмили с нескрываемым восторгом, все никак не отводя взгляд со своего кумира. Она с интересом слушала рассказ Алексии и даже приоткрыла свой рот, не обращая внимания на всех вокруг, — Теперь вы на себя похожи? , — вопрос застал Алексию врасплох, и она открыла рот, чтобы ответить что-то дежурное и правильное, что говорят на интервью, — и не смогла, потому что ответа на этот вопрос у нее не было. Ривера искала его все это утро: искала его в зеркале ванной, в отражении витрин, в глазах матери и в молчаливом одобрении отца, и, кажется, только сейчас, на набережной перед незнакомой девочкой из Ниццы, она начала находить его. — Кажется, только начинаю, — сказала Алексия честно, и это было самым искренним, что она говорила за последние несколько дней. Эмили посмотрела на нее серьезно и по-взрослому, и вдруг кивнула — так, словно поняла что-то важное, что Алексия сама еще не до конца осознала. Мама девочки внимательно слушала рассказ Алексии, и старалась как-то смягчить настрой дочери, поэтому она сделала шаг ближе и приобняла ее за шею, прижимая к себе. — У вас получится, — сказала Эмили с той непоколебимой уверенностью, которая бывает только у детей. Мама Эмили кивнула в подтверждении слов своей дочери, и принялась поглаживать свою дочку по макушке, — Я знаю это: вы же Ривера! , — закатившись смехом, дополнила Эмили, и сразу же подняла взгляд на свою маму, которая также смотрела на нее в ответ, и их глаза встретились. Мать Эмили осторожно подняла правую руку и погладила дочку по плечу, не отводя взгляд. — Нам пора, милая. Дадим Алексии отдохнуть — у нее впереди важные выходные, милая, — прошептала женщина и отпрянула от девочки, сделав полушаг назад, давая дочке свободу действий. Эмили нехотя кивнула, но прежде чем уйти, вдруг подалась вперед и быстро, почти невесомо обняла Алексию за талию — туда, где заканчивался топ и начиналась ткань брюк. Объятие вышло коротким и смущенным, но очень теплым. Алексия замерла на секунду, а потом осторожно положила ладонь на макушку девочки, чувствуя под пальцами мягкие волосы и тугие розовые резинки. — Удачи на гонке, — прошептала Эмили куда-то в район живота монегаски, — Я буду болеть за вас громче всех, вы увидите! , — с еле сдерживаемым смехом прошептала девочка, прижимаясь все сильнее к своему кумиру, и через десяток ударов сердца отпрянула от девушки, сделав шаг к своей маме. Мама Эмили осторожно взяла свою дочку за ее маленькую ручку и принялась уже было делать шаги в другую сторону, но остановилась, чтоб девочка как следует попрощалась с кумиром. — Спасибо, Эмили, — ответила Алексия неспешно, переваривая каждое слово, что фанатка успела выпалить за эти двадцать секунд, и голос ее предательски дрогнул в надежде, которую она всегда теряла перед важными этапами или тренировками, — Это очень важно для меня, Эмили, — девочка еще раз взглянула на программку с автографом, прижала ее к груди и, сияя так, словно ей подарили не подпись, а целый мир, прижалась обратно к матери. Женщина благодарно кивнула Алексии без лишних слов, и они вдвоем растворились в толпе туристов среди яхт, чаек и солнечных бликов на воде. Алексия осталась одиноко стоять у парапета, смотря в сторону ушедшей женщине и девочке, и неспешно моргала. Ветер с моря трепал волосы монегаски, солнце грело плечи, и где-то внизу, под набережной, волны бились о бетон с ритмичным и успокаивающим звуком. Ривера неспешно посмотрела на море, на яхты и на горизонт, где небо сливалось с водой в единую серебристо-голубую полосу, и думала о словах Эмили. Монегаска опустила взгляд на свои руки — на пальцы, которые все еще сжимали край парапета, — и вдруг заметила, что ногти у нее не накрашены. Обычно она красила их перед гонками — нюдовым лаком, чтобы не видно было самого маникюра, но все равно создавалось ощущение, что этот пилот — девушка, — но эта девушка сегодня забыла накрасить ногти, и эта мелочь вдруг показалась ей важной и символичной. Она разжала пальцы, провела ладонями по прохладному камню парапета и выпрямилась, приняв решение двигаться дальше, тепля ощущения в груди от приятной встречи с фанаткой

***

Набережная жила своей утренней жизнью: туристы фотографировались на фоне яхт, вытягивая руки с телефонами и принимая те самые позы, которые через несколько минут появятся в Инстаграме с хештегом #MonacoGrandPrix. Продавец сувениров в ларьке неподалеку раскладывал на лотке футболки с логотипами команд разных цветов — красные, синие и черные, — и среди них Алексия заметила одну с номером своей машины, отчего она мельком улыбнулась и прошла мимо, не останавливаясь. Пара пожилых туристов в одинаковых панамах рассматривали карту, споря о том, как пройти к казино на каком-то другом языке, который монегаска не понимала. Девушка в легком сарафане неподалеку от ларька сидела на скамейке и кормила чаек крошками круассана, и птицы с криками пикировали к ее ногам, выхватывая кусочки прямо из воздуха. Алексия шла сквозь эту толпу в своем легком топе и струящихся брюках, с растрепанными ветром волосами и без грамма косметики на лице — она была похожа скорее на студентку, сбежавшую с утренней лекции, чем на гонщицу, которая через пару дней будет бороться за подиум на глазах у всего мира и родной земли, и это было странно приятно для Алексии — быть неузнанной в собственном городе, быть просто частью толпы и просто еще одной девушкой на набережной. Однако были и те, кто узнавал монегаску: она замечала это краем глаза — короткие и быстрые взгляды, которые задерживались на ней чуть дольше, чем на обычной прохожей. Кто-то хмурился, пытаясь вспомнить, где видел это лицо, а кто-то шептался с соседом, кивая в ее сторону. Некоторые уже доставали телефон, но медлили, не решаясь подойти. Местная знаменитость — в этом был какой-то особый, камерный смысл — ее знали не потому, что она мелькала в трансляциях и на обложках журналов, а потому что она была частью этого города, частью этой набережной и здешних яхт. Ривера выросла здесь, на этих улицах, и город помнил ее — маленькую девочку с разбитыми коленками, которая гоняла на велосипеде по набережной и кричала, что однажды станет чемпионкой. Ривера спешно свернула с набережной в одну из боковых улочек, уводящих вверх в старый город, и сразу стало тише, ведь здесь не было туристов — только местные: старушка, поливающая герань на балконе; мужчина, выгуливающий маленькую лохматую собачку и двое детей, которые с криками носились друг за другом по мостовой, не обращая внимания на жару. Алексия прошла мимо них, чувствуя, как с каждым шагом напряжение уходит, растворяется в этом знакомом с детства лабиринте улочек, лестниц и арок. Ривера планомерно поднималась все выше — туда, где город переставал быть открыточным и становился настоящим: облупившаяся штукатурка на стенах, белье на веревках, натянутых между балконами и запах жареной рыбы из чьего-то приоткрытого окна. Узкая лестница, которую она помнила с детства — стертые каменные ступени, кованые перила с завитками, — вывела ее к маленькой площади, где под старым деревом инжира стояла одинокая скамейка. Дерево разрослось за эти годы еще шире: его ветви нависали над площадью тяжелым зеленым шатром, и солнечный свет, пробиваясь сквозь густую листву, рисовал на камнях дрожащую золотую сетку теней. Вокруг монегаски пахло нагретой листвой, пылью и чем-то сладким — кажется, самим плодом инжира, который еще не созрел, но уже обещал скорое лето. Алексия села на скамейку и вытянула ноги, переводя сбитый дух: босоножки девушки мягко стукнули о камень, и она вдруг заметила, что на правой подошве стерся каблук — та самая пара, которую она таскала уже второй сезон и никак не могла заменить. Отсюда, с высоты, открывался вид на бескрайнее море, сливающееся на горизонте с небом в единую серебристо-голубую полосу. Где-то там, внизу, уже выстраивали трибуны для Гран-при, и где-то там, через пару дней, она снова сядет за руль, но сейчас можно было просто сидеть и смотреть, как ветер играет с листьями дерева инжира, как тени пляшут на камнях и как медленно жизнь течет своим чередом. Ривера неспешно откинулась на спинку скамейки и подняла глаза к небу: ветви инжира сплетались над головой в густой зеленый полог, и солнечный свет, пробиваясь сквозь них, падал на лицо теплыми и дрожащими пятнами. Вокруг девушки было слишком тихо — и в этой тишине мысли, которые она гнала от себя все утро, начали возвращаться. Домашний Гран-при — ее собственный Гран-при: тот самый, о котором она мечтала с детства, когда сидела на этой же скамейке с мороженым и смотрела, как внизу, на набережной, вырастают трибуны для подготовки к предстоящему чемпионату в 2011 году. Тогда все было просто: будет гонка, будет победитель и будет маленькая Ривера, что с восторгом смотрела на пролетающие болиды разных команд. Она не думала о том, что значит быть местной надеждой — той, на кого смотрит весь город, вся страна и, казалось, весь мир. Тогда она просто хотела быть быстрой и смелой, как многие пилоты Формулы-1, но сейчас, спустя года, многое поменялось. Монегаска медленно закрыла глаза, и перед внутренним взором всплыла трасса — не та, что сейчас красуется перед ней, а та, что будет через пару дней: рев турбированных моторов, запах горелой резины и вспышки камер, которые так и ловят каждое мгновение. В мысленной проекции Риверы всплывали все углы трассы Монте-Карло: злополучный поворот Святой Девоты, являющийся решающим в борьбе за свое место по итогу гонки, и сразу последующий за первым поворотом подъем к казино, где болиды разгоняются до предельно-допустимой скорости в Монако. Пока Ривера думала о том подъеме, она услышала легкий гул людей снизу, возле шпильки на трассе, где выстраивали баннеры со спонсорами — именно та самая шпилька «для волос», которая знаменита своей минимальной скоростью в истории формульных серий — максимальная скорость в этом повороте около 60 километров в час — и именно этот поворот Алексия боялась больше всего, ведь здесь можно как и ошибиться, так и выиграть досрочно все Гран-при. Каждый поворот монегаска знала наизусть, каждый метр асфальта был вбит в мышечную память, однако знание трассы — это еще не гарантия победы, и Алексия знала это лучше многих и знала, что машина может подвести, что погода может испортиться и что один неверный миллиметр нажатия на педаль — и ты уже не в стене чемпионов, а в стене из бетона. Алексия понимала еще одну вещь — на нее будут смотреть больше, чем на остальных, и это было самым тяжелым: не трасса, не соперники и даже не машина — а ожидания других, глаза отца, который сканировал телеметрию с таким лицом, будто от нее зависела судьба мира, глаза матери, которая никогда не спрашивала о победах, но всегда ждала, что дочь вернется домой счастливой, и глаза команды, которая вложила в нее деньги, время и надежды. Алексия неспешно открыла глаза и несколько секунд просто смотрела перед собой, будто возвращаясь обратно из собственных мыслей. Ветви инжира все так же покачивались над головой, и солнечные блики продолжали скользить по листве, перебегая с одного листа на другой. Где-то неподалеку чирикнула птица, сидевшая над девушкой, и затем еще одна где-то вдалеке. Монегаска глубоко вдохнула и медленно выпустила воздух через нос, грудь плавно поднялась под тонкой тканью топа и так же медленно опустилась. Ветер коснулся волос у виска, сдвинул несколько светлых прядей, и Алексия машинально заправила их за ухо. Ривера медленно поднялась со скамейки, как поднимаются люди, которые наконец примирились с собственными мыслями. Тело слушалось охотнее, чем утром: мышцы уже не казались ватными, а движения — вымученными. Девушка свободно и почти незаметно потянулась, разведя своими плечами и выгнув спинку назад, чувствуя, как позвонки выстраиваются в привычную линию, — и замерла на секунду, подставив лицо солнцу. Солнце охотно грело каждый миллиметр кожи девушки, и от этого ощущения становилось все свободнее дышать. Каждый вдох девушки давался с привычным хлопком ресниц, и грудь Алексии спокойно поднималась в такт дыханию под тонким топом. Монегаска небрежно отмахнулась в стороны и сощурила глаза, приняв решение двигаться дальше, потому что ей самой хотелось еще немного побыть в этом городе, который сегодня открывался ей заново, хотелось впитать в себя его тишину и его шум, его тень и его свет. Она вышла с площади и свернула в узкий проход между двумя старыми домами — тот самый, который местные называли «кошачьим переулком» за то, что здесь вечно грелись на солнце рыжие и черные коты. Сегодня котов не было, однако слышались далекие отголоски их мягких голосков из открытых окон квартир. Босоножки девушки мягко стучали по брусчатке, и звук этот отдавался от стен легким эхом, нарушая идиллию «кошачьего переулка». Монегаска сделала еще несколько шагов, и звук ее шагов по брусчатке смешался с другим звуком — где-то впереди, за поворотом переулка, раздавались молодые и оживленные голоса с тем характерным акцентом, который бывает у местных, выросших на смеси французского и итальянского. Алексия не придала этому значения — мало ли кто ходит по старому городу в середине дня, — и просто продолжила идти, и компания показалась из-за поворота внезапно: трое парней примерно ее возраста, в легких футболках и с бейсболками, надвинутыми на глаза. Они о чем-то громко спорили, размахивая руками, но, заметив ее, разом замолчали, и между ними и Риверой повисла короткая и красноречивая пауза — та самая, за которую человек успевает узнать лицо, сопоставить его с мысленным образом и сделать вывод. — Ривера? — вырвалось у самого высокого парня, что шел первым. Он замер на полушаге, и его спутники тоже остановились в одночасье с ним, — Это ты — Алексия Ривера? , — небрежно спросил молодой человек, не обращая внимания ни на какие формальности и уважение. Создавалось ощущение, что этот молодой человек собирается совершить что-то плохое или спросить что-то провокационное у монегаски, поэтому Ривера автоматически напряглась и еле заметно сжала свои руки, впившись ногтями в ладонь. Алексия остановилась тоже, но не от неожиданности — к такому вниманию она давно привыкла, — а скорее от того, как по-домашнему это прозвучало. Так обращаются к тем, кого знают сто лет, даже если никогда не были представлены лично. — Я, — ответила Алексия с легкой, чуть смущенной улыбкой, машинально отводя взгляд куда-то за спину парням — спереди маячили люди в коротких футболках-поло и в жилетах, напоминающих полицейские, — Доброе утро, — натянуто продолжила Алексия, не обращая внимания на атмосферу, что создавалась вокруг них, и машинально перевела взгляд на парня, что стоял спереди других. Парни переглянулись, и тот, что заговорил первым, вдруг широко улыбнулся и хлопнул себя по лбу: — Ну конечно! Я же говорил, что ты где-то здесь живешь, — с характерными жестами начал рассказывать парень, удивленно смотря на монегаску. Его взгляд стал слегка мягче, поэтому напряжение внутри Риверы постепенно отходило на второй план, сменившись удивлением, — Мы с пацанами как раз о тебе вспоминали — типа, повезло же Монако, своя гонщица в Формуле-2, и такая быстрая! , — продолжал молодой человек, театрально закатывая глаза на некоторых фразах. Он улыбался чуть шире, чем перед разговором, и спустя одно мгновение потянулся в карман, достав оттуда смартфон, — Слушай, можно фото? А то пацаны не поверят, что мы тебя вот так, просто на улице встретили, — с улыбкой проговорил юноша и демонстративно покрутил телефон в руке, словно доказывая самой Алексии, что ничего страшного не случится с ней. Алексия на секунду задержала взгляд на его лице — открытом выражении лица с той характерной южной мимикой, которая сопровождала каждое слово всплеском бровей и уголков губ, — и напряжение, сжавшее пальцы в кулак, медленно отпустило. Монегаска плавно разжала ладони и мягко провела по бедрам, разглаживая невидимые складки на брюках, и улыбнулась в ответ — на этот раз по-настоящему, словно только и ждала подобной возможности. — Можно, — ответила Ривера и сделала полшага вперед, сокращая расстояние между ней и парнем, чтоб занять более удобную позицию для фотографии. Парень с телефоном уже наводил камеру, а двое других пристроились по бокам, стараясь не вплотную, уважая личное пространство, но достаточно близко, чтобы попасть в кадр. Тот парень, что стоял слева, на секунду замешкался, не зная, куда деть руки, и в итоге просто засунул их в карманы джинсов с таким сосредоточенным видом, будто от этого зависела его репутация. Алексия заметила это краем глаза и едва слышно хмыкнула, плавно переводя взгляд с него на камеру, — Только без вспышки, пожалуйста, — добавила монегаска, и в ее голосе читался легкий приказной тон, который обычно проскакивал между записями радио, где она что-то объясняла своему гоночному инженеру или механикам в боксах. Эта фраза, брошенная через плечо, пока она занимала удобную позицию, повисла между Алексией и тремя парнями как грубый ком снега, но через мгновенье этот ком был расплавлен доброжелательностью парня. Парень с телефоном — высокий юноша, с выгоревшими на солнце прядями, выбивавшимися из-под кепки, — закивал так энергично, что кепка чуть не слетела. — Без вспышки, без вспышки, — заверил парень, поднимая телефон выше, чем рост Риверы, — Ты только встань чуть левее, тут свет из арки падает, иначе пол-лица в тени будет, — порекомендовал парень и медленно потянул большой палец своей массивной руки к кнопке, чтоб сделать первую фотографию. Алексия послушно сместилась на полшага, поймав себя на мысли, что этот парень, кажется, разбирается в свете лучше, чем некоторые профессиональные фотографы, с которыми ей приходилось работать на пресс-конференциях. Солнце действительно легло удачно: мягко подсветило скулы, не засветив лоб, и тени от ресниц легли длинными, почти театральными штрихами. Расстояние между монегаской и парнем оказалось мизерным, что Ривера чувствовала жар, исходящий от парня, и некомфортно сощурилась. Заняв хорошую позицию в композиции света, Ривера удовлетворенно кивнула сама себе и принялась подбирать легкие позы и выражения лица для предстоящей фотографии, словно находилась на профессиональной фотосессии. Изредка Алексия поглядывала на высокого парня в кепке с вопросительно поднятой бровью, словно задавала ему немые вопросы, а парень в ответ лишь кивал и улыбался, готовясь сделать очередную фотографию. Раздался оглушительно-громкий щелчок камеры смартфона парня, и фотография медленно отправилась в галерею к нему, завершив тривиальную фотосессию. Ривера, принявшись уже прощаться с парнями, плавно вздохнула и моментально выдохнула полной грудью, отчего та своеобразно приподнялась. Девушка медленно прикрыла глаза и почти сразу же раскрыла их, громко хлопнув ресницами. Алексия сделала маленький шаг назад и, готовясь уходить, подняла правую руку в знак прощания, однако низкорослый паренек с веснушками — второй компаньон этой триады — почти сразу же обратился к Ривере: — Эй, погоди, — веснушчатый парень выступил вперед, на ходу вытаскивая руки из карманов, где они до этого прятались в какой-то застенчивой нерешительности, — а можно… ну, еще один кадр? Со мной, ну, то есть с нами, — парень говорил настолько быстро и сбивчиво, что щеки его — и без того тронутые солнцем — налились румянцем, который было видно даже сквозь веснушки. Высокий парень с телефоном закатил глаза с видом старшего брата, который привык к выходкам младшего, но ничего не сказал — только перевел взгляд на Алексию, ожидая ее решения, — А то ты сейчас уйдешь, а мы потом будем жалеть, что не сфоткались как следует. — Давайте, — ответила монегаска, и веснушчатый просиял так, словно ему только что вручили билеты в паддок. Они снова сгрудились вокруг нее — теперь уже плотнее, потому что в кадр нужно было влезть всем троим, — и высокий парень вытянул руку с телефоном так далеко, как только позволяла длина его руки. Веснушчатый пристроился слева от Алексии, и от него пахло нагретой на солнце тканью футболки и чем-то еще — кажется, жвачкой с ароматом мяты. Он снова не знал, куда деть руки, и в итоге просто сцепил их за спиной, отчего стал похож на школьника, которого вызвали к доске. Через мгновенье раздался очередной щелчок камеры, и высокий парень с телефоном отрицательно помотал головой, опуская телефон до уровня груди, принявшись рассматривать фотографию. — Не, не пойдет, — вынес он вердикт через пару секунд и сразу развернулся в сторону своих друзей и Риверы, — Ты, — парень ткнул пальцем в веснушчатого, — моргнул. А ты, — палец переместился на третьего приятеля, который все это время молча стоял справа с таким видом, будто его сюда привели силой, — вообще смотришь куда-то в стену. Давайте еще раз и живее! , — в приказном тоне сказал парень, который вновь принял очередную позу и вытянул руку вперед. Веснушчатый парень возмутился, что он смотрел в камеру, однако его возмущение не были приняты в оборот, — В стену ты смотрел, идиот! В объектив, понял? Вот сюда, — высокий парень постучал пальцем по стеклу камеры. Они снова замерли в позах, и на этот раз веснушчатый, наученный горьким опытом, широко раскрыл глаза и, кажется, вообще перестал моргать. Третий сфокусировался на объективе с таким сосредоточенным выражением лица, словно от этого снимка зависела судьба мира. Алексия, наблюдавшая за ними краем глаза, вдруг почувствовала, как внутри что-то дрогнуло — то ли смех, то ли что-то очень на него похожее, — и в тот самый момент, когда высокий парень нажал кнопку, она не выдержала и улыбнулась настолько широко, что еще не мелькала ни на одной фотографии, не считая детских. Высокий парень поднял телефон над головой, как трофей, — Вот этот кадр вообще огонь. Тут даже ты получился как человек, а не как испуганный суслик. — Дай посмотреть! — веснушчатый потянулся к телефону, и они вдвоем склонились над экраном, обсуждая детали: свет попал удачно, композиция ровная, и Ривера здесь улыбается, не как на тех официальных фото, а как живой человек. Третий приятель, который до этого хранил молчание с упорством партизана, вдруг шагнул ближе к Алексии и, понизив голос, сказал: — Извините за них. Они у меня… ну, слегка шумные, но они хорошие и болеют за вас реально. Мы все болеем уже сто лет, — прошептал парень и улыбнулся кривоватой улыбкой. Алексия кивнула тому и смягчила свой взгляд, обращаясь к третьему спутнику триады. — Я заметила, — ответила Алексия, и ее голос прозвучал теплее, чем она планировала, — Ничего страшного, у меня в команде механики такие же, — на ответ Алексии парень кивнул и, кажется, хотел добавить что-то еще, но передумал, спешно отступив обратно, уступая место веснушчатому, который уже закончил рассматривать фото и теперь смотрел на Алексию сияющими глазами. — Спасибо, Ривера, — сказал он, и в его голосе на этот раз не было ни смущения, ни суеты — только искренняя, почти детская благодарность, — Мы в воскресенье будем у шпильки, и если что — просто знай, что мы там. Может, это как-то… поможет. Или нет, — Алексия посмотрела на него — на его веснушки, на выгоревшие ресницы, на футболку с логотипом бара, в который он, скорее всего, еще даже не мог зайти по возрасту, — и вдруг почувствовала, как что-то сжимается в горле, чему она не могла найти объяснения. (ПРИМ. С этого абзаца рекомендую включить композицию: «Et si tu n'existais pas» — Joe Dassin) Алексия еще несколько секунд стояла с улыбкой на лице, наблюдая, как компания парней удаляется вниз по набережной. Один из них что-то эмоционально рассказывал остальным, активно размахивая руками, второй уже рассматривал сделанные фотографии в телефоне, а третий то и дело оборачивался назад, словно не до конца верил, что несколько минут назад действительно разговаривал с пилотом Формулы-2. Монегаска невольно улыбнулась уголком губ и качнула головой — от этого движения волосы скользнули по плечу, и теплый ветер сразу подхватил несколько прядей, бросив их ей на лицо. Девушка машинально заправила их за ухо и наконец развернулась, оставляя шумную компанию позади. Она пошла дальше вдоль старых улиц, не выбирая направление специально: ноги сами несли ее туда, куда носили сотни раз до этого — задолго до журналистов, паддоков, интервью и заголовков в спортивных новостях. Здесь ей не нужно было думать, куда сворачивать, ведь город давно успел стать продолжением памяти, и каждая лестница, каждый переулок существовали где-то внутри нее так же надежно, как схема любой трассы чемпионата. Набережная постепенно оставалась позади, и вместе с ней исчезали туристы, запах дорогого парфюма и постоянный гул голосов на десятках языков. Вместо этого появлялся другой Монако — тот, который редко попадает на фотографии — старые дома стояли так близко друг к другу, что между балконами иногда можно было почти дотянуться рукой. На подоконниках теснились горшки с цветами, где-то сушилось белье, а из открытых окон тянуло запахом кофе, свежего хлеба и чего-то сладкого, только что вынутого из духовки. И где-то впереди, за очередным поворотом, негромко играло радио — сначала Алексия даже не обратила на него внимания, и музыка растворялась в звуках улицы так же естественно, как стрекот цикад или шелест листвы над головой, но когда она поднялась еще на несколько ступеней и оказалась напротив старого дома с распахнутыми ставнями, слова вдруг стали различимы. — Et si tu n'existais pas… — хрипловатый мужской голос мягко выплыл из полумрака комнаты, — Dis-moi pourquoi j'existerais… — радио стояло где-то внутри квартиры, наверное, на кухне. Возможно, какая-нибудь пожилая женщина сейчас готовила обед или поливала цветы на балконе, даже не подозревая, что ее музыка вытекает на улицу и смешивается с солнечным утром. Алексия невольно замедлила шаг и вслушивалась в каждую ноту и каждый такт мелодии, что она постоянно слышала из различных закрытых ставней Монте-Карло еще в детстве. Песня была старой — настолько старой, что казалось, будто она существовала всегда, ведь ее слушали родители и ее слушали соседи. Она всегда играла в ресторанах, в машинах, на семейных праздниках и городских ярмарках задолго до того, как Алексия впервые села за руль карта. Тогда она еще не понимала слов и не задумывалась о том, кто такой этот исполнитель и почему взрослые каждый раз начинают улыбаться чуть иначе, когда слышат его голос. Для маленькой Алексии эта песня была такой же частью города, как запах моря по утрам или шум моторных лодок в порту. Она просто существовала и лилась из открытых окон летом, звучала из старых магнитол в мастерских, доносилась из маленьких ресторанчиков, где хозяева знали друг друга десятилетиями. И почему-то именно сейчас, спустя столько лет, услышав первые строчки, монегаска вдруг почувствовала, как внутри шевельнулось что-то давно забытое. Алексия продолжала идти вперед, но уже медленнее, позволяя музыке догонять себя. Голос певца то становился отчетливее, когда улица сужалась между домами, то снова растворялся в шуме города, оставляя после себя лишь обрывки мелодии. Однако этого было достаточно, ведь остальное память дорисовывала сама. Солнечный свет скользил по старой мостовой, ложился на стены домов и цеплялся за кованые балконы, и где-то наверху между делом хлопнула ставня, кто-то поздоровался с соседом через улицу. Алексия неспешно подняла взгляд на узкую полоску неба между крышами домов и неожиданно поймала себя на том, что впервые за все утро перестала думать о предстоящем Гран-при. Не то чтобы мысли исчезли совсем: они по-прежнему оставались где-то рядом, на самой границе сознания, как далекий шум моря, который слышишь даже тогда, когда не видишь воды. Просто сейчас они больше не наваливались на нее всей тяжестью сразу — тревога о домашнем этапе, бесконечные сценарии возможных ошибок, ожидания команды, ожидания города и самой себя — все это вдруг немного отступило, позволяя ей просто идти вперед и смотреть по сторонам, а не прокручивать в голове очередной круг по трассе Монте-Карло. Алексия неспешно поднималась по улице, проводя взглядом по знакомым фасадам домов. Некоторые из них почти не изменились с тех времен, когда она была ребенком. Где-то наверху пожилой мужчина вытряхивал скатерть с балкона, а этажом ниже молодая женщина разговаривала с кем-то по телефону, облокотившись на перила, и жизнь вокруг текла спокойно и размеренно, словно до Гран-при оставались не считанные дни, а несколько месяцев. Песня продолжала доноситься откуда-то из-за спины, теперь слова уже почти невозможно было разобрать, но мелодия все еще цеплялась за воздух между домами и упрямо следовала за ней по пятам. Алексия сама не заметила, как начала вспоминать строчки дальше. Эту песню она слышала сотни раз, может быть, даже тысячи, однако раньше никогда не вслушивалась в текст по-настоящему. Монегаска поднялась еще на несколько ступеней и провела рукой по нагретому солнцем камню стены, мимо которой проходила. Под пальцами осталась шероховатая поверхность, хранящая тепло будничного дня, и где-то недалеко крикнула чайка. Именно в такие моменты ей всегда казалось, что Монако существует сразу в нескольких измерениях: в одном из них были яхты, казино, дорогие отели и камеры со всего мира; в другом — эти старые улочки, знакомые лица соседей и песни, которые звучат из открытых окон уже десятки лет подряд, и почему-то второй мир нравился ей намного больше. Алексия тихо улыбнулась своим мыслям и продолжила идти вверх по улице. Ветер вновь растрепал волосы, заставив несколько прядей скользнуть по щеке, девушка машинально убрала их за ухо и на секунду прикрыла глаза, позволяя солнечному свету согреть лицо. Наверное, именно поэтому она никогда не могла окончательно уехать отсюда, ведь сколько бы стран ни появлялось в календаре чемпионата, сколько бы аэропортов ни сменялось друг другом, сколько бы месяцев в году она ни проводила вдали от дома — в конечном итоге ноги все равно приводили ее обратно на эти улицы — туда, где никто не видел в ней молодую дебютантку, спасительницу национального спорта или главную надежду Монако. А песня все продолжала звучать где-то далеко позади, становясь все тише и тише, но почему-то не исчезая совсем, словно город сам решил сопровождать ее этим старым французским мотивом, пока она блуждала по знакомым улицам, пытаясь разобраться в собственных мыслях. Алексия сама не заметила, как улица постепенно вывела ее выше — старый город остался где-то позади, растворившись в лабиринте лестниц, арок и домов, а впереди между крышами все чаще появлялось море. Оно мелькало короткими вспышками синевы — то справа, то слева, то вдруг открывалось целиком между двумя зданиями, заставляя взгляд невольно задержаться на несколько секунд. Монегаска замедлила шаг возле невысокой каменной ограды и остановилась, отсюда Монако лежал как на ладони — белые фасады домов спускались к воде уступами, словно кто-то десятилетиями аккуратно расставлял их по склону горы; в порту теснились яхты и солнечный свет отражался от стекол и металла такими яркими вспышками, что приходилось щуриться. Монегаска глубоко вдохнула теплый морской воздух и неспешно пошла дальше, отчего дорога снова потянулась вверх, огибая старые дома, и вскоре вид на порт исчез за очередным поворотом, уступив место новым лестницам и узким улочкам. Под подошвами тихо поскрипывал старый камень, нагретый солнцем, а ветер время от времени приносил то запах соли, то аромат свежего кофе, доносившийся из открытых дверей маленьких кафе. Где-то на полпути к саду Святого Мартина Алексия вдруг замедлила шаг и повернула голову в сторону низкого заборчика с видом на море. Девушка заметила, что свет впереди лег так, как он ложится только в мае и только в старом городе, когда солнце уже перевалило зенит, но еще не начало клониться к закату. Он падал на брусчатку косыми прямоугольниками, дробился в стеклах закрытых ставен, рисовал на стенах длинные, причудливые тени от балконных решеток и цветочных горшков. Даже облупившаяся штукатурка — та самая, которую она помнила с детства, — в этом освещении казалась не обветшалой, а благородной, как патина на старой бронзе. Воздух был густым от тепла, и в нем плавали пылинки, подсвеченные солнцем, — совсем как в коридоре ее квартиры сегодня утром. Девушка неспешно остановилась и машинально потянула правую руку к своему карману брюк, где лежал ее смартфон, однако достала она его совсем не так, как обычно достают телефон посреди прогулки — не торопливо и не между делом, чтобы проверить уведомления или пролистать социальные сети — а наоборот, Алексия словно дала себе несколько дополнительных секунд. Пальцы медленно скользнули внутрь кармана, коснулись гладкого корпуса, обхватили его и аккуратно вытянули наружу. Экран мобильного телефона девушки почти сразу загорелся в ее ладони, отражая солнце и кусочек голубого неба над крышами домов и вместо привычного черного экрана на нее первым делом посмотрела собственная заставка, и монегаска невольно усмехнулась уголком губ. На фотографии была полная глупость: прошлогодний кадр, где она сидела на полу моторхоума Hitech в огромной серой толстовке Юри, которую она по-тихому украла, пока тот находился на тестах, натянув рукава почти до кончиков пальцев, и строила смешную недовольную гримасу прямо в камеру, пока кто-то из механиков случайно поймал этот момент. Тогда ей показалось забавным поставить это фото на заставку всего на пару дней, но каким-то образом оно продержалось там уже почти год. Она коротко покачала головой, словно удивляясь самой себе, и легким движением пальца смахнула изображение, открывая камеру плавным движением большого пальца. Алексия не спешила фотографировать — девушка подняла телефон перед собой и просто посмотрела на город через объектив, и почему-то именно сейчас ей захотелось оставить себе этот день не в памяти, которая всегда была ненадежной, а в чем-то более материальном и более настоящем. Опустив на мгновение объектив и камеру, Алексия оглянулась вокруг себя, взглядом ища кого-то постороннего, кто разрушил бы идиллию и помешал созданию новой фотографии, однако девушка никого не обнаружила и вздохнула с легким облегчением, отчего грудь плавно вскочила и также плавно опустилась. Девушка неспешно подошла к каменной ограде, за которой открывался привычный для нее, но все равно невероятный вид — Монако раскинулось внизу слоями белых фасадов, зеленых пятен деревьев и ослепительно голубого моря, которое переливалось под солнцем тысячами маленьких бликов. Ветер сразу подхватил волосы монегаски, выбивая из прически несколько длинных светлых прядей, и она даже не стала их поправлять. Вместо этого Алексия полезла в сумку и достала солнцезащитные очки — те самые маленькие черные овальные очки, которые купила совершенно спонтанно несколько месяцев назад и которые неожиданно стали ее любимыми. Девушка легко надела их на переносицу и невольно улыбнулась, когда отражение моря мелькнуло в темных стеклах. Она переключила камеру на фронтальную и слегка вытянула руку вперед, и на экране появилась совсем другая Алексия — не та, которую обычно показывали трансляции чемпионата: волосы Риверы были собраны в небрежный высокий хвост, несколько прядей мягко обрамляли лицо и танцевали на ветру, легкий молочный топ открывал ключицы и тонкие плечи, а золотые серьги и цепочка едва заметно блестели под солнцем. За ее спиной виднелось море, белые фасады домов и кусочек старого города, будто специально выстроившегося в красивую композицию. Монегаска немного наклонила голову, чуть прищурилась от света и неожиданно поняла, что впервые за долгое время совсем не думает о том, как выглядит со стороны. Она не старалась быть красивой, не искала удачный ракурс и не втягивала живот, как это иногда делают даже самые уверенные в себе девушки — Алексия стояла посреди собственного города, растрепанная ветром и немного уставшая после стольких встреч и сотни воспоминаний, что нахлынули на нее в этот день, и почему-то именно сейчас, среди старых домов и песен, доносящихся из открытых окон совместно с этим бесконечным майским светом, ей вдруг стало удивительно спокойно — настолько спокойно, что она даже не заметила, как на лице сама собой появилась легкая улыбка. Девушка еще несколько секунд смотрела в экран телефона, словно пытаясь привыкнуть к той версии себя, которую там видела. Обычно Алексия обязательно нашла бы к чему придраться: то волосы лежат не так, то солнце слишком яркое, то лицо выглядит уставшим после перелетов и постоянного недосыпа, однако сейчас ничего подобного не происходило. Наоборот, монегаске вдруг показалось, что именно эта легкая усталость и делает фотографию живой. Она чуть отвела телефон дальше, позволяя в кадр попасть еще большему кусочку города: море за спиной переливалось серебром, а белые фасады домов, утопающие в зелени, словно спускались к нему огромными ступенями. Ветер вновь пробежался по ее волосам, подхватил длинную светлую прядь у виска и лениво качнул ее возле щеки, а тонкие бретельки топа едва заметно шевельнулись на плечах от напора. Телефон в ее руке мягко вибрировал — короткий, едва ощутимый сигнал, означавший, что фокус пойман и камера готова впился в ладонь девушки, волнами снимая накопившееся напряжение. Алексия посмотрела в объектив как в глаза человеку, которому не нужно ничего объяснять, и нажала кнопку. Прозвучал характерный щелчок, олицетворявший, что фотография была выполнена, и Ривера опустила руку, но не сразу посмотрела на результат. Вместо этого девушка еще несколько секунд стояла неподвижно, чувствуя, как ветер треплет волосы, и спустя пару мгновений она наконец опустила взгляд на экран. Кадр получился именно таким, каким она его себе представляла, — и одновременно совершенно другим: свет лег мягко, не засветив лицо, и солнцезащитные очки добавили образу ту самую небрежную элегантность, за которой она никогда не гналась специально, но которая сегодня нашла ее сама. Волосы танцевали на ветру — несколько прядей смазались в движении, и от этого фотография казалась живой и почти кинематографичной. Белые фасады домов уступами спускались к воде, и где-то вдалеке, на горизонте, небо сливалось с морем в единую серебристо-голубую полосу, которую она знала наизусть и которая каждый раз выглядела иначе. Она увеличила кадр двумя пальцами, вглядываясь в детали: уголки губ были чуть приподняты в той самой легкой и почти неуловимой полуулыбке, которая появляется, когда человек думает о чем-то хорошем и еще не успел это «хорошее» спугнуть словами. Она задержала взгляд на собственных глазах еще на несколько секунд, а потом медленно уменьшила фотографию обратно и неожиданно поймала себя на легкой улыбке, которая все еще не сходила с ее лица. Почему-то именно сейчас ей впервые за долгое время ничего не хотелось исправлять в себе, и это ощущение оказалось удивительно приятным. Обычно взгляд обязательно цеплялся бы за какую-нибудь мелочь: слишком растрепанные волосы, слишком уставшее лицо после бесконечных перелетов или солнце, которое легло не под тем углом, однако сегодня все это вдруг стало совершенно неважным. На фотографии была она настоящая — немного уставшая, растрепанная ветром, с едва заметной полуулыбкой на губах и с собственным городом за спиной, который выглядел одновременно огромным и удивительно домашним. Алексия еще несколько секунд рассматривала кадр, увеличивая его двумя пальцами и обращая внимание на детали, и невольно глубоко вдохнула теплый воздух, пропитанный запахом соли и нагретого камня, а затем наконец убрала телефон обратно в карман брюк и двинулась дальше. Ее шаги вновь стали размеренными и неспешными, словно этот день специально замедлил течение времени только ради нее одной. Ветер продолжал гулять между домами, время от времени догоняя монегаску и мягко толкая в спину, а старый французский мотив, который она услышала несколькими минутами ранее, будто все еще оставался где-то неподалеку, растворившись в самом городе и став его естественной частью. Где-то впереди хлопнула ставня, на одном из балконов пожилая женщина поправляла цветочные горшки, а чуть ниже мужчина в светлой рубашке выносил на улицу маленький столик для посетителей своего кафе, даже не подозревая, что рядом проходит человек, которого через несколько дней будут показывать десятки мировых телеканалов — и именно это нравилось Алексии больше всего: здесь никому не нужно было объяснять, кто она такая; здесь жизнь продолжала идти своим чередом независимо от того, сколько камер приедет в город на этой неделе и сколько журналистов будут искать в ее словах очередной громкий заголовок. Монако никогда не подстраивалось под собственную известность, и, наверное, именно поэтому она так сильно любила его. Город существовал отдельно от всей этой гоночной суеты, терпеливо дожидаясь, пока его собственная девочка в очередной раз вернется домой и позволит себе просто идти по знакомым улицам, не думая о секундах, победах и чужих ожиданиях. (ПРИМ. иллюстрация к абзацу — https://imgur.com/a/2EQ40pv ↑↑↑ автор — kamidere (авт. фанфика)

***

Алексия прошла под длинной полосой тени, которую отбрасывал высокий кипарис, и невольно замедлила шаг. Воздух здесь был другим — прохладнее на несколько градусов, несмотря на майское солнце, и пахло морской солью, влажной землей и нагретой хвоей. Вдалеке между ветвями уже проглядывало море, словно натянутое до самого горизонта серебристо-голубое полотно. Монегаска прошла еще немного вперед и наконец заметила свободную скамейку у самой ограды — она стояла чуть в стороне от основной дорожки, словно специально пряталась от чужих глаз под кронами деревьев, и именно такие места Алексия любила больше всего: не самые красивые и не самые популярные, а те, в которых почему-то всегда было ощущение дома. Девушка неспешно подошла к ней и опустилась на деревянные доски сиденья, и те оказались приятно прохладными, и от этого простого контраста она даже тихо выдохнула. Одну ногу Ривера демонстративно вытянула вперед, а вторую чуть согнула, расслабляя тело, которое последние несколько недель почти не позволяло себе подобных остановок. Легкая ткань брюк мягко натянулась вдоль бедра, а ветер сразу пробрался под свободные штанины, приятно касаясь кожи голеней. Она чуть откинулась назад и прикрыла глаза буквально на пару секунд, позволяя солнцу согреть лицо. Волосы вновь растрепались, несколько длинных прядей скользнули по шее и ключицам, и девушка машинально убрала их за ухо, после чего кончиками пальцев провела по тонкому ободу серьги — скорее по привычке, чем осознанно. Рука монегаски автоматически потянулась к телефону, и экран загорелся почти мгновенно — на нем сразу открылось последнее сделанное селфи. Алексия задержала на нем взгляд чуть дольше и неожиданно снова улыбнулась: почему-то именно сейчас эта фотография показалась ей правильной — не той, которую через несколько часов начнут разбирать фан-аккаунты, увеличивая каждый пиксель и обсуждая очередную деталь образа, а просто настоящей. Ривера машинально открыла приложение социальной сети и неспешно начала оформлять публикацию, еще раз оглядывая получившийся кадр. Пальцы на несколько секунд замерли над клавиатурой в раздумьях над подписью к публикации. Девушка думала совсем недолго, а потом вдруг набрала первое, что пришло в голову:

«Кажется, иногда нужно просто снова побыть местной девушкой | #Monaco #home #MonacoGP»

Монегаска пробежалась взглядом по тексту еще раз и едва заметно усмехнулась, словно сама удивлялась тому, насколько простой оказалась эта мысль, после чего подушечка большого пальца мягко коснулась кнопки публикации. Телефон почти сразу коротко завибрировал в ладони, сообщая, что фотография уже появилась в ленте, а Алексия тем временем чуть глубже устроилась на скамейке, инстинктивно подбирая под себя одну ногу. Деревянные доски приятно отдавали накопленным за день теплом даже сквозь тонкую ткань брюк, и девушка слегка повернула корпус в сторону моря, позволяя телу наконец расслабиться. Ветер продолжал неспешно гулять между кипарисами, время от времени добираясь до нее мягкими порывами. Он касался открытых плеч, скользил вдоль ключиц и забирался под светлые выбившиеся пряди, которые никак не хотели оставаться в собранном хвосте. Одна из них лениво прилипла к щеке, и Алексия машинально убрала ее за ухо, проведя пальцами вдоль собственной кожи чуть медленнее, чем требовалось. Телефон вновь подал признаки жизни, и девушка взглянула на включенный экран смартфона и тут же слегка приподняла брови — на экране горело уведомление с социальной сети, что пользователь оставил комментарий. Алексия медленно открыла его и спешно пробежалась по содержанию комментария:

«@yurivips:

«- Только местной девушкой?»"

Прочитав едкий комментарий от эстонца, монегаска невольно прикусила внутреннюю сторону щеки, а затем тихо фыркнула себе под нос от неожиданности. Она даже слегка покачала головой, отчего длинный хвост качнулся вслед за этим движением и мягко скользнул по спине. — Ну конечно… — едва слышно пробормотала девушка. Не прошло и минуты с момента публикации фотографии, а он уже успел ее увидеть и оставить свой комментарий, словно телефон вообще никогда не покидал его рук. Алексия открыла уведомление, после чего чуть сильнее подтянула к себе согнутую ногу и обняла колено свободной рукой. Локоть удобно лег поверх ткани брюк, а подбородок почти невесомо коснулся собственных пальцев. Она сама не заметила, как начала слегка покачивать стопой второй ноги, свисающей со скамейки, пока взгляд вновь и вновь возвращался к этим нескольким словам на экране. Она не стала отвечать в комментариях и не стала открывать их общий чат — Ривера заблокировала экран и убрала телефон обратно в карман брюк, откинувшись на спинку скамейки, позволяя плечам наконец опуститься, а спине принять удобное и почти ленивое положение. Одна нога все так же была поджата под себя, вторая вытянута вперед, и ткань брюк мягко натянулась вдоль бедра, собираясь легкими складками у пояса. Солнце пробивалось сквозь кроны кипарисов и рисовало на гравии дрожащую золотую сетку; где-то внизу, под скалой, волны бились о камни с ритмичным, убаюкивающим звуком; вдалеке, у входа в сад, женский голос окликнул ребенка, и детский смех рассыпался по аллее короткими, звонкими колокольчиками. Монегаска сонливо закрыла глаза — всего на несколько секунд, — и перед внутренним взором всплыло его лицо: не такое, каким она видела его в последний раз в Бахрейне в полумраке коридора, с растерянным и почти мальчишеским выражением, а другое — спокойное и внимательное выражение лица, с той самой ленивой полуулыбкой, с которой он смотрел на нее в баре, перед тем как все случилось. Она вдруг подумала о том, что он сейчас где-то здесь в этом же городе. Она открыла глаза и выпрямилась, чувствуя, как позвоночник медленно, почти нехотя выстраивается в привычную линию. Грудь под тонкой тканью топа медленно поднималась и опускалась в такт дыханию, и Алексия чувствовала, как ткань касается кожи при каждом вдохе — легкое и почти невесомое прикосновение, к которому монегаска уже привыкла за день, но которое сейчас ощущалось особенно отчетливо. Алексия чуть опустила голову, и несколько светлых прядей тут же соскользнули вперед, задевая скулы и уголок губ. Она невольно облизнула губы, пересохшие от соленого ветра, и тихо усмехнулась, чувствуя, как на щеках начинает проступать едва заметное тепло. Со стороны вся эта картина выглядела почти до смешного обыденно: молодая девушка сидела на деревянной скамейке, слегка сутулившись над телефоном, то поправляя волосы, то перехватывая устройство поудобнее, то незаметно поглаживая большим пальцем край собственного чехла, пока ветер продолжал трепать ее хвост и шевелить тонкие бретельки топа на плечах. И именно эта обыденность неожиданно оказалась для нее самым ценным ощущением за весь сегодняшний день, потому что сейчас она была не пилотом и не главной надеждой Монако и не человеком, на которого через несколько дней будут направлены сотни камер, а просто восемнадцатилетней девушкой, которая сидела посреди собственного города и почему-то совершенно искренне смущалась одному короткому сообщению. Алексия еще некоторое время сидела неподвижно, прислушиваясь к тому, как ветер гуляет в кронах кипарисов над головой: где-то за деревьями слышались шаги редких прохожих, негромкие голоса туристов и далекий шум города, но все это доносилось словно из другого мира. Здесь, в глубине сада Святого Мартина, время текло иначе — оно текло медленнее и спокойнее, словно без привычной спешки и постоянного ощущения, что куда-то опаздываешь. Монегаска опустила взгляд на телефон, который все еще лежал в ладони: экран давно погас, скрыв и фотографию, и комментарий Юри, но уголки губ все равно чуть заметно дрогнули. Алексия не стала перечитывать его слова снова — они и так отпечатались где-то внутри теплой и едва уловимой искрой. Ривера медленно подняла голову и посмотрела вперед — за кронами деревьев все так же поблескивало море между фасадами старых домов и папоротников, а где-то далеко внизу жил своей обычной жизнью ее город. Уже через несколько дней он изменится: улицы перекроют бетонными блоками и мягкими барьерами окончательно, на балконах появятся флаги команд и сотни телекамер и телефонов с зеваками; трибуны заполнятся людьми, а каждый метр знакомого асфальта станет частью самой важной недели сезона. Она знала это так же хорошо, как знала каждый поворот трассы Монте-Карло, знала — и все равно не могла до конца поверить, что домашний этап действительно настолько близко. Просидев в полусонном состоянии и летая в собственных грезах, девушка не сразу заметила, как уже начинали надвигаться медленные темные облака, плывя по небу. Ривера небрежно встряхнула головой и не сразу поднялась со скамейки: еще какое-то время сидела неподвижно, опустив взгляд на гравийную дорожку у своих ног и лениво водя носком босоножки по мелким светлым камешкам. Телефон уже давно лежал в кармане, солнце постепенно смещалось над кронами деревьев, а вокруг продолжала течь обычная жизнь: где-то неподалеку негромко переговаривалась пожилая пара, по аллее пробежал мальчишка с мячом под мышкой, а на лавочке напротив женщина листала книгу, закинув ногу на ногу. От этого спокойствия внутри становилось удивительно тихо — та тишина, которую она не могла найти ни в Бахрейне, ни в самолетах, ни в гостиничных номерах, вдруг сама нашла ее здесь. Наконец, девушка глубоко вдохнула и медленно поднялась со скамьи, сделав упор на руки и приподнявшись на ноги. После долгого сидения мышцы ног слегка потянуло — сначала в икрах возникло ощущение иголок, которые безжалостно впивались в ее кожу, потом выше, по задней поверхности бедер, — и Алексия машинально перенесла вес с одной ноги на другую, разминая колени. Правая ступня затекла и отозвалась легким покалыванием, когда она поставила ее на гравий — девушка пошевелила пальцами ног, разгоняя кровь, и только потом выпрямилась во весь рост. Тонкая серьга холодно скользнула по коже, когда она запрокинула голову и потянулась, сцепив пальцы над головой, а плечи приятно хрустнули от долгого напряжения и сутулости. Спина свободно расправилась, а легкая ткань топа натянулась вдоль ребер на глубоком вдохе: монегаска задержалась в этом положении на несколько секунд, чувствуя, как воздух наполняет легкие до самого дна и как медленно и плавно выходит обратно. Затем она опустила руки и небрежно поправила свой топ, одернув ткань спереди, и провела ладонями по бедрам, разглаживая брюки по-солдатски. Ткань под пальцами была прохладной и струящейся, создавая ощущение легкого бриза и ветерка. Насладившись видами и ощущением ткани на собственном теле, Ривера медленно развернулась на сто восемьдесят градусов и пошла по аллее к выходу. Гравий хрустел под ее босоножками и каждый шаг отдавался легким эхом где-то в глубине сада, между кипарисами и старыми каменными скамейками. Ветер, почти стихший к вечеру, лениво шевелил ветви над головой, и тени на дорожке дрожали, перестраиваясь в новые узоры. Фонтан с красивой фигурой какого-то мужчины остался за спиной, также и розы, стоявшие в один плотный строй, остались позади, и только их запах еще несколько секунд тянулся следом, смешиваясь с солью моря и нагретой за день хвоей. У кованых ворот монегаска на секунду задержалась, оглянувшись через плечо на сад в последний раз, словно мысленно прощаясь с этим местом, и вышла на развилку дорог. Развилка встретила ее все той же брусчаткой, все теми же старыми домами с облупившейся штукатуркой, но теперь, в вечернем свете, они казались мягче и теплее, словно город тоже устал за день и готовился к отдыху. Налево вели знакомые лестницы — лестница вверх, к району, где ее дом, где на кухне, вероятно, уже гремела посуда и пахло чем-то вкусным. А лестница направо уходила вниз, к набережной и к морю, откуда доносились нецензурные слова и выкрики рабочих, что выстраивали ограждения для предстоящей трассы. Алексия постояла несколько секунд, прислушиваясь к себе, а потом ветер снова тронул прядь у виска, и ноги сами понесли ее вниз. Старые улочки встретили монегаску с трепетом и легким запахом выпечки — коронным запахом французской атмосферы — петляли небрежными волнами, ныряли под арки, снова выныривали на солнце, но с каждым поворотом становились все шире и прямее. Платаны вдоль аллеи росли ровным строем, и их листья шумели на ветру совсем иначе, чем кипарисы в саду, а потом деревья расступились, и перед ней лег асфальт. Монегаске показалась гоночная трасса: ровные и синие барьеры с белыми логотипами спонсоров уже стояли на своих местах и тянулись вдоль прямой, насколько хватало глаз. Трибуны громоздились пустыми ярусами, и в их железных конструкциях гулял ветер, заставляя где-то наверху позвякивать незакрепленный баннер. Асфальт был чистым, почти нефтяно-черным, и вечернее солнце, уже заметно клонившееся к закату, играло на нем длинными золотыми полосами. Вокруг изредка проходили запачканные бородатые мужчины в строительной форме и в касках, неся какие-то ведра, похожие на краску. Чайки кружили над головой и где-то слева, за отбойниками, море дышало своим извечным, ритмичным дыханием, шумно бившись о борта белоснежных яхт. Алексия медленно подошла к ограждению и положила ладони на холодный металл: он был гладким, но под пальцами ощущалась каждая заклепка, каждый микроскопический шов и каждая неровность краски, которую допустили рабочие. Она провела рукой вдоль барьера, прослеживая кончиками пальцев его изгиб, и металл отозвался холодом, который постепенно, очень медленно теплел под ее ладонью. Этот асфальт она знала наизусть: каждый поворот — от Святой Девоты до шпильки «для волос» — она выросла здесь и всегда ездила на скорости: сначала — на велосипеде, с разбитыми коленками и счастливым криком маме, что она быстрее всех; потом — на карте, когда отец впервые поставил ее на трассу и сказал показать то, на что она способна. Алексия медленно подняла голову и посмотрела вдаль — туда, где трасса уходила в подъем к казино. В вечернем свете асфальт казался почти золотым, и тени от барьеров лежали на нем длинными синими полосами. В голове у девушки промелькнула мысль, что скоро здесь все изменится: завоют моторы, вспыхнут камеры, и трибуны, сейчас пустые и молчаливые, заполнятся тысячами людей, где каждый из них будет ждать чуда — от нее и от этой гонки. Отряхнувшись от дурных мыслей, девушка убрала ладони с ограждения и кончики пальцев еще хранили холод металла, и она машинально потерла их друг о друга, разгоняя кровь. Затем Ривера плавно поправила сумку на плече, и ремешок привычно скользнул по ключице. В последний раз она задержала взгляд на асфальте, уходящем вдаль, к повороту, который она проходила сотни раз и который через пару дней пройдет снова, и затем монегаска медленно развернулась и пошла вдоль трассы — босоножки мягко стучали по брусчатке в такт ее собственному дыханию, и солнце медленно садилось за горы, а небо на западе уже начинало розоветь. Домашний гран-при Алексии начинается с этого момента, и Ривера вступила в эту гонку досрочно.

***

(ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА: Глава «Каменная гостья» наконец-то перед Вами. Я знаю, что перерыв между публикациями затянулся. Спасибо Вам за терпение, за теплые слова и за то, что ждали и не теряли интерес. Вы даже не представляете, как это греет. Эта глава далась мне непросто: она очень личная, очень атмосферная и, кажется, самая взрослая из всего, что я писал до этого. Мне хотелось показать Монако настоящим и, конечно, мне хотелось дать Алексии возможность просто побыть собой: не гонщицей, а девушкой, которая идет по родному городу и впервые за долгое время чувствует себя на своем месте. Я очень старался передать именно ту атмосферу Монако, именно ту французскую атмосферу, которую я так обожаю всем своим сердцем, и которую так любит сама Алексия, и если глава нашла у Вас отклик — поддержите проект лайком или напишите пару слов. Мне важно знать, что Вы чувствуете, ведь это невероятно мотивирует идти дальше. Касаемо планов на фанфик: я решил переписать первые две части. На момент их публикации я еще не нашел свой стиль, не нашел себя и не до конца понимал ту атмосферу, которую хочу транслировать. Меня долго тревожила мысль, что именно из-за первой и второй частей я могу терять тех, кому действительно была бы интересна эта история. Надеюсь, теперь все встанет на свои места. Теперь о грустном: в ближайшее время я отправляюсь в новый этап жизни — на службу. К сожалению, начинается та самая «сюжетная арка» с дипломом и армией, через которую проходят многие, и я не стал исключением. Пока не знаю, как часто смогу выходить на связь и когда получится вернуться к работе над фанфиком. Возможно, главы будут выходить значительно реже, и, возможно, что история на какое-то время уйдет в спячку, но я не бросаю ее. Этот фанфик — моя отдушина, и я обязательно вернусь к нему, как только появится возможность. И еще кое-что: как я указал уже в начале главы — я решил завести телеграм-канал, где планирую публиковать новости о фанфике, закулисные мысли, арты к главам и просто делиться процессом творчества. Если Вам интересно заглянуть в «паддок» — вот ссылка: https://t.me/noteskami. Там же есть возможность поддержать мое творчество, если у Вас есть такое желание. Любая поддержка сейчас особенно ценна — не только как материальная помощь, но и как знак того, что эта история важна не мне одному. Впрочем, я хочу, чтобы Вы знали: даже без этого — просто от того, что Вы читаете, ждете и переживаете вместе со мной историю, — я чувствую себя нужным и понимаю, что я всегда могу возвращаться к этой истории. Спасибо, что Вы здесь, и спасибо, что читаете мое творение)