Незнакомец из легенд

— Так ты ответишь мне? — голос его стал тише, почти шёлковым. — Или мне самому проверить?

Кадзуха неловко сморгнул это наваждение, будто пытался стряхнуть с ресниц пыль сна. Он сам не заметил, как перестал дышать ровно — воздух застревал в горле, лёгкие наполнялись рывками, будто боялись вдохнуть слишком глубоко в присутствии того, кто прямо перед ним. Всё тело казалось чужим, будто он смотрел на себя со стороны, застывшего. Он выдохнул. Медленно, с усилием, будто возвращался в себя издалека. — Я… Нет. Не надо, господин из легенд, — голос его прозвучал тише, чем он ожидал, почти шёпотом, будто слова боялись нарушить зыбкое равновесие момента. Скарамучча молчал. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине глаз что-то дрогнуло. Неуловимое, как рябь на воде. Затем уголки его губ дёрнулись вверх в коротком, почти беззвучном смешке. — Дурак ты, — сказал он, не с насмешкой, а с чем-то похожим на усталую иронию. Как будто это слово он произносил не впервые. Он сощурил глаза, и в этом взгляде появилась хитрость — не детская, не игривая, а древняя, как у того, кто видел слишком многое. Он отпустил подбородок Кадзухи, и его пальцы скользнули по щеке, оставив за собой ощущение холода, будто по коже прошёлся ветер с горных вершин. Мальчик не шелохнулся. Он чувствовал, как дрожит ветка под ними, как в груди гулко отзывается каждое слово, как в воздухе повисло напряжение, тонкое, как паутина. Он не знал, что именно только что произошло, но чувствовал — это был выбор. Чей и о чём? Вопрос открытый. Скарамучча выпрямился, отступил на шаг, и на миг показалось, что он снова станет частью ветра, растворится в листве, исчезнет, как в тот раз. Но он остался. Пока что. — Ты не знаешь, — сказал он, глядя куда-то в сторону, будто говорил не с Кадзухой, а с кем-то, кого мальчик не видел. — И это, пожалуй, спасает тебя. Он снова усмехнулся, но теперь в этой усмешке было меньше насмешки и больше усталости. Он выглядел так, будто несёт на плечах не годы, а столетия. И всё же в его облике была лёгкость — как у того, кто может исчезнуть в любой момент, но почему-то остаётся. Кадзуха молчал. Он чувствовал, как в груди разрастается странное чувство из смесм облегчения, тревоги и чего-то ещё, неуловимого, как шорох крыльев в темноте. В этот самый момент, будто почувствовав, что напряжение достигло предела, Тама — белоснежная, как первый снег, и такая же своевольная — бесшумно вынырнула из листвы. Её мягкие лапы ступали по ветвям с той же лёгкостью, с какой капли росы скатываются по лепесткам. Она приблизилась к ним, не торопясь, с видом хозяйки, проверяющей порядок в собственном саду, и, не удостоив Кадзуху ни взглядом, ни мяуканьем, ловко запрыгнула прямо на колени Скарамуччи. Тот едва заметно дёрнулся, фыркнул, будто от неожиданности, но не оттолкнул её. — Негодница, — пробормотал он, сдержанно, но без злобы. Его голос был сух, но в нём сквозила тень улыбки, как будто он знал эту кошку гораздо дольше, чем мог бы. И всё же пальцы его — тонкие, бледные, с длинными ногтями, будто вырезанные из фарфора — сами собой потянулись к её ушам. Он начал медленно, почти лениво, гладить её, почёсывая за ухом именно так, как она любила. Тама довольно замурлыкала, свернувшись у него на коленях, и прикрыла глаза, словно рядом с ним чувствовала себя в полной безопасности. Кадзуха смотрел на это с лёгким, неосознанным удивлением. Он не мог понять, почему внутри вдруг кольнуло. Зависть? Да, наверное. Он вспомнил, сколько времени ему понадобилось, чтобы Тама хотя бы подпустила его к себе. Сколько царапин он получил, сколько раз сидел в саду с протянутой рукой, не двигаясь, пока она не решит подойти. А теперь она просто… прыгнула к нему на руки. К нему. Скарамучча, не отрываясь от кошки, поднял взгляд. Его глаза встретились с глазами Кадзухи — и в этом взгляде не было ни насмешки, ни превосходства. Что-то, что мальчик не мог назвать. Как будто Скарамучча видел в нём не только ребёнка, но и тень чего-то будущего. Или прошлого. Он приподнял бровь, вздохнул коротко, почти незаметно, как будто это был жест, повторённый сотни раз. — Моё имя Скарамучча, — произнёс он спокойно, но с той особой интонацией, которую не забывают. — Запомни. Мы ещё встретимся. Ты должен будешь назвать меня этим именем. Имя повисло в воздухе, как заклинание. Оно не требовало повторения. Само врезалось в память, как шрам. Кадзуха кивнул, не в силах отвести взгляд. Он не знал, зачем ему это имя. Но чувствовал, что однажды оно станет ключом. Или дверью. Или предупреждением. Оставалось только гадать. Скарамучча снова опустил взгляд на Таму, которая теперь лениво потягивалась у него на коленях, и тихо сказал, будто самому себе: — Она всегда выбирает тех, кто умеет молчать. Кадзуха не понял, о ком он говорит. О кошке или о ком-то другом. Но промолчал. И Тама, не открывая глаз, мурлыкнула громче, будто подтверждая. — Не разочаруй. Слова прозвучали чуть резче, чем прежде, будто щелчок по стеклу. В голосе Скарамуччи не было угрозы, но в нём чувствовалась тяжесть. Не гнев — ожидание. Как будто он говорил это не впервые. Как будто уже знал, как часто люди разочаровывают. Он поднял Таму, легко, как будто она была не кошкой, а пером, и поставил её на лапы на соседнюю ветвь. Та мягко переступила, не выказывая ни удивления, ни страха, всё происходящее было для неё привычным. Скарамучча задержал на ней взгляд на миг дольше, чем требовалось, а затем, не сказав ни слова, без прощаний, без взгляда назад, спрыгнул вниз. Он двигался с той же лёгкостью, с какой приходит ветер — без усилия, без звука, без следа. Ни треска ветки, ни шелеста листвы. Только лёгкий толчок воздуха, будто кто-то прошёл сквозь ткань мира. Кадзуха дёрнулся, инстинктивно рванулся вперёд, перегнулся через край ветви, вглядываясь вниз. Но земля под деревом была пуста. Ни движения, ни тени. Только трава, колышущаяся от недавнего порыва ветра, и лёгкий запах пыли, поднятой с земли. Он выдохнул. Разочарованно, тихо, как будто из него выпустили воздух. В груди что-то сжалось от пустоты. От того, как внезапно всё закончилось. Как будто кто-то вырвал страницу из книги, не дав дочитать. Медленно, стараясь не потревожить ветви, Кадзуха начал сползать вниз. Его движения были осторожны, почти церемониальны, как будто он боялся разрушить хрупкую тишину, оставшуюся после исчезновения Скарамуччи. Когда ноги коснулись земли, он задержался на мгновение, стоя в тени дерева, и только потом отряхнул ладонями одежду, стряхивая с неё пыль, листья и остатки чего-то неуловимого — как будто пытался стереть прикосновение чьего-то взгляда. Тама уже спрыгнула следом и теперь шла рядом, будто ничего не произошло.