Клятвопреступник

Следующие дни и ночи слились в один порочный, позолоченный кошмар. Деймон не мог назвать это жизнью. Это была отсрочка смерти, купленная ценой своей души. Он установил правила. Безмолвные, понятные им обоим. «Она» появлялась только с наступлением темноты. Никогда не говорила о прошлом, о семье, о делах Вонгола. Их общение состояло из прикосновений, прерываемых взглядами, полными взаимного осуждения и немого вопроса: «До каких пор?» Джотто, возвращаясь на рассвете в свои покои, смывая с кожи духи сестры и чувствуя на губах привкус отчаяния Деймона, испытывал не облегчение. Он чувствовал, как трещина внутри него расширяется. Играя Елену, он ловил себя на мысли, что где-то в глубине, под толщей вины, прорастает что-то иное. Что-то тёмное и цепкое, что заставляло его руку задерживаться на щеке Деймона дольше необходимого, а сердце биться чаще от власти, которую он имел над самым неуловимым из своих Стражей. Он ненавидел это в себе. И всё глубже погружался в роль. Для Деймона эти встречи стали извращённым ритуалом искупления. Перед тем как в дверях появлялся силуэт, он вынимал из потайного ящика шкатулку Елены. Клал перед собой на покрывало её любимое ожерелье — изящную цепочку с каплей опала. Он смотрел на мерцающий камень, потом на дверь, куда должен был войти призрак. Смотри, — обращался он мысленно к памяти жены. — Смотри, до чего я пал. Я принимаю утешение от твоего двойника. Я целую губы, которые должны произносить твоё имя в молитве, а не лгать мне в поцелуе. Накажи меня. Дай знак. Но знака не было. Была только тишина и нарастающая, животная потребность в том, чтобы дверь открылась. Однажды ночью, когда «Елена» уже вошла, а ожерелье ещё лежало на покрывале, Демон схватил его. Холод металла и камня впился в ладонь. Он потянул «Елену» к кровати, к этому символу настоящей, ушедшей любви. — Надень, — его голос был низким, полным вызова. Это был не просьба, а часть наказания. — Надень это. Пусть он чувствует на твоей коже то, что принадлежало ей. Пусть это жжёт тебя, как жжёт меня. «Елена» (Джотто замер внутри, чувствуя, как земля уходит из-под ног) на мгновение заколебалась. Но отказаться — значило разорвать хрупкую иллюзию, признать её ненастоящей. Молча, с лицом, похожим на маску скорби, она взяла ожерелье. Пальцы дрожали, когда она застёгивала крошечный замок у себя на шее. Опал лег в ложбинку между ключицами, холодный и чужой. Демон наблюдал, и в его глазах плясали демоны. Удовлетворение? Мучение? Он видел, как «Елена» содрогнулась от прикосновения камня. Хорошо. Пусть страдает. Пусть они страдают вместе. Он притянул её, и его поцелуй в тот вечер был особенно жесток. Он целовал её шею прямо над опалом, впиваясь губами в место, где должно было лежать ожерелье настоящей Елены, пытаясь через плоть призрака добраться до души умершей. Он хотел, чтобы боль от этого противоречия — украшение жены на шее брата, его поцелуи, адресованные памяти, но принимаемые подлогом — разорвала его на части. Но вместо этого он лишь глубже тонул. После, когда «Елена» лежала, отвернувшись к стене, а лунный свет рисовал на её плече серебристый узор, Демон поднялся. Он взял со стола серебряный нож для писем — изящный, с ручкой из чёрного дерева. Без единого слова он протянул его рукояткой к ней. — Вот, — сказал он, и голос его был пустым. — Если ты действительно её призрак… если в тебе есть хоть капля её правды… убей меня. Осуществи то, чего я сам не могу. Накажи предателя. Он стоял на коленях перед кроватью, обнажённый и беззащитный, подставив горло. В его глазах горела не жажда смерти, а жажда освобождения от этого ада двойной вины. Он хотел, чтобы иллюзия обернулась против него. Чтобы ложь имела хоть какие-то последствия. «Елена» медленно повернулась.«Её» глаза (глаза Джотто, полные ужаса и понимания) скользнули по его лицу, по лезвию, по его горлу. Она протянула руку. Пальцы обхватили рукоять… и отшвырнули нож в дальний угол комнаты, где тот со звоном ударился о стену. Потом «она» обняла его. Не как любовник, а как… как товарищ по несчастью. Как единственный человек в мире, который понимал глубину этой бездны. «Её» пальцы впились в его волосы, прижимая его лицо к своему плечу. — Слишком лёгкий выход, — прошептала она его же, отравленной болью, фразой. — Живи. И расплачивайся. Он разрыдался. Впервые со дня похорон. Тихо, беззвучно, его тело содрогалось от рыданий, которые он давил в чужом шёлке. Он плакал по Елене. По себе. По Джотто, которого в этом призраке уже начинал ненавидеть и жаждать одновременно. Он плакал, потому что понял — даже его желание смерти стало частью этого грязного ритуала. Даже в этом ему было отказано. А «Елена» держала его, глядя в темноту широко открытыми глазами, в которых отражалась вся чудовищность их положения. Джотто чувствовал, как слёзы Деймона прожигают ткань платья, достигая его кожи. Он чувствовал невероятную, извращённую близость. Он нёс бремя горя Деймона, и Деймон принимал его ложь как единственное лекарство. Это была петля, затягивающаяся на шеях у обоих. На рассвете, когда «Елена» уходила, Деймон лежал, глядя в потолок. Ожерелье Елены всё ещё лежало на подушке рядом. Он взял его в руку. Камень был тёплым от их тел. «Измена, — думал он, сжимая опал в кулаке до боли. — Полная, абсолютная. Я не только позволяю ему это. Я требую этого. Я украшаю призрак твоими драгоценностями и прошу его убить меня твоей рукой. Кто мы после этого, Елена? И… кем я становлюсь для него?» Вопрос повис в предрассветной тишине, не находя ответа. Только кольцо на его пальце жгло и жгло, вечное напоминание о клятве, которую он теперь нарушал каждую ночь, с каждой минутой, что ждал, когда дверь снова откроется. --- В поместье Вонгола тем временем зрела тревога. Другие Первые Стражи начали замечать странности. Да, Деймон всегда был скрытным, но теперь от него веяло ледяным, мёртвым молчанием, которое пугало больше любой его ярости. Джотто же, хотя и выполнял обязанности босса безупречно, казался призраком сам — истощённым, с тёмными кругами под глазами, его «Интуиция» словно была направлена внутрь, на что-то мучительное и личное. Лампо, Первый Страж Грома, как-то раз попытался поговорить с Демоном, застав его в библиотеке. Тот поднял на него взгляд — плоский, безжизненный, в котором не было ни дерзости, ни привычного огонька хитрости. — Оставь, Лампо, — сказал Демон, и его голос звучал как скрип ржавых ворот. — Ему нужно побытьнаединес мыслями. Джи, ворчал, что в коридорах иногда мерещится женский силуэт, похожий на покойную синьору Елену, но стоит присмотреться — никого. Он списал это на напряжённость и дурные предчувствия. Никто не связывал два этих призрака — опустошённого Стража Тумана и измождённого Босса — воедино. Никто не мог предположить чудовищной правды, которая сплетала их в один тугой, болезненный узел вины, лжи и растущей, отравленной зависимости, которую они сами уже не могли назвать утешением. Они шли ко дну, держась за руки. И дно это было выстлано шёлком её платьев и опалами её памяти.