Клятвопреступник

Тишина в кабинете Первого была иной. Раньше она была сосредоточенной, наполненной энергией планирования и спокойной силы. Теперь это была тишина истощения, в которой каждый скрип пера звучал как обвинение. Джотто: Бумаги. Договоры. Рапорты. Слова расплываются перед глазами. Всё, что я вижу, — это отражение в зеркале вчерашней ночи. Шёлк на моих плечах. Холод опала на коже. Его руки, вцепившиеся в меня с силой, способной оставить синяк на душе. Я зашёл слишком далеко. Я больше не просто отдаю ему призрак. Я жду, когда дверь откроется. Я слушаю шаги в коридоре и задерживаю дыхание. Это болезнь. И я её источник. Он закрыл глаза, пытаясь прогнать образ Деймона — не того, что приходил ночью, а того, каким он видел его днём: бледного призрака, чей взгляд скользил по нему, не задерживаясь, но оставляя за собой след жгучего стыда. Джотто ловил себя на мысли, что пытается в этом пустом взгляде найти хоть намёк на то, что происходит в темноте. Находил только ледяную стену. Раздался резкий, отрывистый стук в дверь. Не прося разрешения войти, в кабинет вошёл Алауди, Первый Страж Облака. Его фигура, всегда прямая и негнущаяся, казалось, вносила с собой не холод, а вакуум, высасывающий из комнаты последние остатки тепла. — Примо, — произнёс он без предисловий. Его металлические глаза, лишённые эмоций, изучали Джотто с такой интенсивностью, будто видели не босса, а подопытный образец. — Твоё поведение нерационально. Ты истощён. Ты совершаешь микроошибки в патрульных графиках, которые раньше не допустил бы. И Деймон Спейд разлагается, как труп на солнце. Джотто почувствовал, как леденеет кровь. Он сделал вид, что просматривает документ. — Горе — не болезнь, Алауди. Ему нужно время. — Время? — Алауди флегматично поправил очки. — Он тратит его на бессмысленное прозябание. А ты — на… что именно? Семья в опасности с таким боссом — У семьи Вонгола всё в порядке, — отрезал Джотто, но его голос звучал слабее, чем хотелось бы. — Порядке? — Алауди сделал шаг вперёд. Его голос упал до безжизненного, методичного шёпота, от которого по спине пробежали мурашки. — Я ночью видел Елену, слишком реалистичную чтобы иллюзией Деймона. Джотто перестал дышать. Мир сузился до металлического блеска глаз Алауди. — Я провёл анализ, — продолжал Страж Облака, как робот, зачитывающий протокол. — Вероятность, что это была синьора Елена — 0%. Она мертва. Эта "Елена" не имеет тех же форм и явно выше, но лицо такое же. Удивительно? Вывод: ты, Джотто Примо, систематически проникаешь в покои своего Стража, используя внешность его покойной жены чтобы проводить с ним ночи Джотто вскочил. Его «Интуиция» кричала об опасности, но было поздно. Ловушка захлопнулась. — Алауди… это не то, что ты думаешь… — Я не «думаю», я констатирую факты, — перебил он. — Чем Деймон лучше других Стражей? Ты его выделять слишком сильно. Раз уж ты так добр утешать его, то мне тоже нужно твое «утешение » Джотто не понял. — Что? — У меня есть потребность, которую я не могу удовлетворить стандартными методами и мне нужна помощь. Переоденься. Приди ко мне. Утешь. В этих бесстрастных словах прозвучала такая чудовищная, леденящая душу пошлость, что у Джотто потемнело в глазах. Это был не порыв страсти, не извращённое желание. Это был холодный, расчётливый запрос на услугу, основанный на его же падении. — Ты… ты с ума сошёл! — вырвалось у Джотто, но в его голосе была не сила гнева, а слабость паники. Он был пойман. Этот человек, лишённый стыда и морали, держал его позор на кончиках пальцев. — Безумие — это иррациональность. Моё предложение логично, — Алауди неотступно смотрел на него. — Или ты предпочитаешь, чтобы об этом методе «утешения» узнали другие стражи? Как думаешь, что останется от твоего авторитета, когда они поймут, что их босс, основатель семьи Вонгола, ночами наряжается в женское платье и ползает в постель к своему подчинённому? Угроза висела в воздухе, тяжёлая и неоспоримая. Джотто почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он видел их лица — шок, отвращение, непонимание. Его идеалы, его семья, всё, что он построил… рассыпалось бы в прах. И всё из-за его же отчаянной, глупой лжи. — Я… — голос Джотто сорвался. Чудовищное «да» уже поднималось из горла, рождённое животным страхом и всепоглощающим стыдом. Он был на краю. Готовый на всё, чтобы сохранить фасад. — Хорошо, — сказал Алауди, и в его интонации впервые прозвучало что-то похожее на удовлетворение. — Начнём сейчас. Он подошёл к дивану у стены и сел, глядя на Джотто ожидающим, изучающим взглядом охотника. — Платье и парик в твоей спальне, не так ли?. Принеси. Или надень здесь. Джотто, движимый аутогипнозом ужаса, сделал шаг к двери в свои покои. Рука дрожала. Это цена. Цена за мою ложь. Цена за его утешение. Я должен. Иначе… Он вышел и через несколько минут вернулся. В руках он сжимал платье и парик. Он не смотрел на Алауди. — Надевай, — прозвучал безэмоциональный приказ. Джотто, с тупой покорностью обречённого, начал снимать пиджак. Потом рубашку. Кожа покрылась мурашками от холода и отвращения к самому себе. Он натянул на себя платье, чувствуя, как шёлк, который раньше был частью роли для Демона, теперь стал униформой позора. Он поправил парик. — Чулки, — напомнил Алауди. Джотто, не поднимая глаз, взял чулок. Его пальцы не слушались. Он сел на край стула, чтобы надеть его. Шёлковая ткань скользила по коже, и каждый сантиметр этого движения был пыткой. В этот момент Алауди поднялся. Он подошёл с бесшумной, хищной грацией кошки. Он не испытывал страсти. Только любопытство и холодное желание. — Неумело, — констатировал он. — Позволь. Он взял чулок из дрожащих рук Джотто и опустился на одно колено перед ним. Его пальцы, точные и сильные, коснулись голой икры Джотто, чтобы натянуть ткань. Прикосновение было клиническим, но от этого не менее унизительным. Джотто зажмурился, пытаясь отключиться, уйти в себя. Это сон. Кошмар. Скоро кончится. Но Алауди не остановился. Его рука, натягивая чулок, скользнула выше, к бедру, а затем вверх, под подол платья, к самой промежности. Металлические глаза наблюдали за реакцией. — Разве это твой первый раз? Почему жрожишь— бесстрастно отметил он. Его пальцы нажали, исследуя, вторгаясь. Джотто ахнул, глаза распахнулись от шока и животного ужаса. Это было не соблазнение. Это было исследование. Холодное, безжалостное, обесчеловечивающее насилие. Он попытался оттолкнуть Алауди, но его руки были ватными, воля раздавлена страхом разоблачения. — Стоп, — выдохнул он. — Хватит… — Нет смысла стоить из себя даму в беде, великий босс Вонголы — прозвучал невозмутимый ответ. Другая рука Алауди схватила запястье Джотто, прижимая его к спинке стула. Его сила была сокрушительной. Он наклонился, его дыхание коснулось шеи Джотто. — Ты согласился. Логично довести до конца. В этот момент, когда мир для Джотто рухнул в бездну отчаяния и грязи, когда он понял, что готовность сохранить лицо привела его к реальному, физическому уничтожению, дверь в кабинет с грохотом распахнулась. На пороге стоял Деймон Спада. Он был бледен как смерть, но в его глазах, впервые за многие недели, бушевало живое, чёрное, убийственное пламя. Его взгляд скользнул по сцене: Джотто в изорванном чулке и сползшем парике, прижатый к стулу, и Алауди, склонившегося над ним в жесте, не оставлявшем сомнений в его намерениях. Ни слова не было сказано. Пространство между Деймоном и Алауди исказилось, заколебалось. Не иллюзия — а сама реальность, разорванная яростью Пламени Тумана. Тёмно-лиловые щупальца тьмы, острые как бритва и холодные как могила, взметнулись от Демона, целясь не в тело, а в самое восприятие Алауди. Это была не атака, а каскад кошмаров, вброшенный прямо в сознание: мгновенное, сокрушительное ощущение собственной плоти, разрываемой на атомы; абсолютной, всепоглощающей пустоты; потери контроля над каждым мускулом. Алауди, человек несгибаемой воли, отшатнулся с редким для него выражением шока на лице. Его руки ослабили хватку. Он не кричал — его разум сражался с вторгающимся хаосом. Демон был уже рядом. Он не смотрел на Алауди. Его глаза были прикованы к Джотто. Он сорвал с его плеч свой длинный чёрный плащ и набросил на дрожащие плечи, скрывая платье, парик, позор. Потом, одной рукой всё ещё удерживая Алауди в тисках психической атаки, другой он поднял Джотто на ноги — не нежно, а резко, властно. — Выходи, — его голос был тихим, но в нём звучала сталь, которая отсутствовала всё это время. — Сейчас. Он вывел Джотто из кабинета, хлопнув дверью перед лицом Алауди, который медленно приходил в себя, впервые в жизни столкнувшись с силой, против которой его логика и контроль были бессильны — с абсолютной, безумной яростью, рождённой из вины и чего-то ещё, только что осознанного. --- Они не пошли в покои Деймона или Джотто. Деймон почти втолкнул Джотто в маленькую, заброшенную комнату для хранения уборочного инвентаря. Запер дверь. Тишина. Только прерывистое дыхание Джотто. Демон стоял, отвернувшись, его плечи были напряжены. Плащ скрывал его лицо. Джотто, всё ещё в шоке, в парике и платье, прижался к стене, обнимая себя. — Зачем? — наконец вырвалось у Деймона. Его голос дрогнул. — Зачем ты согласился? На это… на это? Он узнал? Это шантаж? Джотто не ответил. Он не мог. Деймон обернулся. Его лицо было искажено не гневом, а чем-то более страшным — пониманием. Он видел перед собой не босса, не основателя Вонгола. Он видел Джотто. Переодетого, униженного, до смерти испуганного человека, который ради сохранения их чудовищного секрета был готов на… на это. И в этот момент в душе Деймона Спада что-то окончательно рухнуло и перестроилось. Вина за измену памяти Елены осталась. Она жгла его, как и прежде. Но поверх неё, сквозь неё, проросло нечто новое, чудовищное и неизбежное. Это была не жалость. И не ответственность. Это было признание. Он увидел в Джотто не замену. Не физическое утешение. Он увидел человека, который опустился на самое дно ради него. Который переступил через всё — свою гордость, свой пол, своё достоинство — сначала, чтобы дать ему призрак утешения, а теперь, чтобы защитить их общую тайну. И сделал это не из силы, а из отчаянной, рабской слабости. Такой же слабости, что владела им самим. И эта слабость, эта готовая на всё самоотверженность (или саморазрушение?) коснулась чего-то в самой глубине его души, чего не касалась даже Елена. Она коснулась его собственной, самой тёмной, самой одинокой и ненавидящей себя части. Он сделал это для меня. Он чуть не позволил тому… тому… из-за меня. Из-за нашей лжи. Из-за моей слабости. Вина перед Еленой кричала в нём: «Предатель! Ты теперь оправдываешь это?» Но новое чувство, тёмное и цепкое, отвечало: «Он здесь. Он реальный. Он сломался. И он сделал это… для нас». — Сними это, — хрипло приказал Деймон, указывая на парик. — Сейчас же. Джотто, машинально повинуясь, стянул парик. Его собственные светлые волосы были мокрыми от пота, лицо — искажённым страданием. Он выглядел абсолютно разбитым. Демон подошёл. Не как призрак к призраку. А как человек, впервые увидевший другого человека сквозь туман иллюзий. Он грубо вытер тыльной стороной пальца слезу, скатившуюся по щеке Джотто. Жест был резким, но в прикосновении была нежность, которой не было в их ночных встречах. — Никогда, — прошипел Демон, глядя ему прямо в глаза. — Никогда больше. Ни для кого. Ты понял? Твоя ложь… наша ложь… она принадлежит только нам. Её цена… мы платим её только друг другу. Он не целовал его. Он просто стоял близко, дыша одним воздухом, их лбы почти соприкасаясь. Вокруг них всё ещё висел запах чужих духов, шёлка и страха. Но в этом хаосе родилось что-то новое. Не чистое. Не светлое. Отравленное виной, ложью и кровью. Но реальное. Деймон испытывал вину теперь вдвойне. Перед тенью жены. И перед живым человеком, который занял в его аду место не просто физического утешения, а соучастника, сообщника, единственного, кто понимал цену их падения. И это место в его сердце, тёплое, больное и чудовищно желанное, уже не пустовало. — Иди, — сказал Деймон, отстраняясь. Его голос снова стал пустым, но это была уже иная пустота — наполненная осознанием. — Приди сегодня. Как всегда. Но… парика. Без поатья. Просто… приди. Он вышел первым, оставив Джотто одного среди карт забытых земель. Джотто медленно сполз по стене на пол, сжимая в руках чёрный плащ Деймона, пахнущий дымом и туманом. Ложь осталась. Но правила игры изменились навсегда.