Якорь в омуте воспоминаний

      Несколько дней мы провели в тихой рыбацкой деревне на Вадацуми. Местные жители, увидев нашу мокрую, измученную группу и бесчувственную девушку на руках у Варки, без лишних расспросов предоставили нам пустующий домик на окраине. Рыбаки лишь кивали с пониманием – в этих краях знали: иногда море выносит на берег странные вещи, и лучше не задавать вопросов.       Варка почти не отходил от Аой. Он сидел у её постели на скрипучем табурете, менял прохладные компрессы на лоб, пытался влить в её сжатые губы немного бульона или воды. Он делал это с неожиданной терпеливой аккуратностью, без привычных шуток.       — Ничего, – бормотал он иногда, больше себе, чем ей. — Выспись. Утро вечера мудренее, как говорят у нас в Мондштадте. Потом разберёмся.       Она дышала ровно, но была как прекрасная фарфоровая кукла – красивая, но безжизненная. Только лёгкое движение грудной клетки выдавало, что в ней теплится жизнь.       На третье утро, когда первые лучи настоящего солнца (не того, поддельного!) пробивались сквозь бумажную ширму окна и золотили пылинки в воздухе, она открыла глаза.       Мы все были в комнате. Варка дремал, сидя на полу, прислонившись к стене, его голова бессильно склонилась на грудь. Я и Алиса молча разбирали и просушивали снаряжение – работа, которая помогала не думать. Барбара готовила на маленькой печке лечебный отвар из местных трав, который пах одновременно горько и уютно. Паймон кружила по комнате, нервно поглядывая то на Аой, то на пустую миску на столе.       Раздался тихий, хриплый звук, похожий на скрип несмазанной двери. Все замерли.       Аой смотрела в потолок. Её взгляд был не пустым, а острым, оценивающим, полным мгновенной боевой готовности, которая тут же сменилась глубоким замешательством. Она медленно, но не слабо, а с осторожностью хищника, повернула голову, осматривая комнату. Её глаза, тёмные и глубокие, скользнули по мне, по Алисе, мгновенно оценивая угрозу, задержались на Барбаре. В них не было узнавания, но было жёсткое, холодное непонимание. Это был взгляд солдата, очнувшегося во вражеском тылу.       Потом она увидела Варку. И здесь... в её взгляде вспыхнула искра чего-то другого. Не памяти, а глубокого, почти физического резонанса. Она не помнила его. Но её тело, её душа, измученные веками одиночества, отозвались на его присутствие как на родственную вибрацию в кромешной тишине. Она не отрывала от него глаз, изучая теперь уже не как угрозу, а как загадку.       Варка проснулся от этого пристального, колющего взгляда. Он встретился с ним, и его усталое лицо озарилось облегчением.       — Аой? Ты очнулась!?       Она не ответила. Её губы сжались. Она попыталась сесть, движение было резким, профессиональным, но тело подвело – она дёрнулась и закашлялась, слабость после столетий неподвижности взяла своё. Варка бросился помочь, поддержал. Она на мгновение напряглась, инстинкт отстраниться от прикосновения незнакомца боролся с полным истощением. В итоге она позволила, но её поза оставалась собранной, настороженной.       — Где... – её голос был хриплым, но низким и твёрдым, голосом человека, привыкшего отдавать приказы. — Где это? Кто вы? Последнее... последнее, что я помню... это камень. Темнота. Обязательство... – Она провела рукой по лицу, и в её глазах промелькнула яростная, беспомощная досада. Воспоминания были как дым – ухватить нельзя, только ощутить запах. — Я не могу... собрать мысли. Как после тяжёлого ранения.       Я сделала шаг вперёд, стараясь говорить спокойно.       — Меня зовут Люмин. Мы нашли тебя в древнем саркофаге на Вадацуми. Ты была запечатана очень долго. Мы ищем причину бедствий на этих островах. – Я сделала паузу, глядя на её внимательное, хоть и потерянное лицо. — Я… тоже ищу кое-что. Вернее, кого-то. Он очень похож на меня. Золотые волосы, такие же глаза... Ты... ты никогда не встречала никого такого? Задолго до того, как уснуть?       При этих словах она вздрогнула. Не всем телом, а едва заметно – будто в глубине души звякнула туго натянутая струна.       — Сэрай... – повторила она, и это слово прозвучало на её языке как знакомое проклятие. — Битва... Молнии... Долг. – Она схватилась за голову. — Лица... не вижу. Имена... не слышу. Только чувство. Чувство, что я что-то не закончила. Что-то... держится на мне. И сейчас рвётся.       Она говорила обрывками, с мучительным усилием вытаскивая из хаоса не образы, а инстинкты, вбитые в подкорку.       Растерянность и боль отступали, вытесняемые чем-то железным и безличным. Не памятью, а древней, выжженой в костях программой.       Когда все взгляды обратились к ней, она уже стояла (опираясь на стену, но стояла), глядя в сторону пещеры, которую, казалось, видела сквозь стены.       — Я должна идти, – сказала она. Голос был лишён сомнений. Это был не выбор, а констатация физического закона. — Это та самая цепь. Я её чувствую. Она моя. И её нужно обрубить. Теперь. Пока не стало поздно.       — Но ты ничего не помнишь! – почти крикнул Варка, блокируя ей путь к двери. — Ты даже ходить еле можешь! Это самоубийство!       Аой посмотрела на него. В её взгляде не было прежней мягкости или растерянности. Была ледяная, отчаянная ясность солдата, идущего на последнее задание.       — Чтобы стрелять, не нужно помнить имя орудия, – тихо ответила она. — Нужно знать цель и чувствовать спусковой крючок. Я чувствую и то, и другое. Моя память – это шрамы на душе. Сейчас они горят. Отойди. Это не твоя война.       Её слова повисли в напряжённом воздухе. И в этот момент в дверь резко постучали, и, не дожидаясь ответа, вошла Мона. Её лицо было не просто серьёзным – оно было бледным и сосредоточенным, как перед чтением катастрофического прогноза.       — Всем сюда. Энергетический фон острова… он меняется не по дням, а по часам. Точнее, по минутам, – начала она без предисловий, раскладывая на столе свою карту. На ней над Вадацуми клубилась и росла тревожная фиолетовая аномалия. — То, что мы чувствовали раньше – это была утечка, трещина. Теперь, после пробуждения Аой, печать не просто треснула – она рушится. Скоро произойдёт катастрофический выброс накопленной энергии. У нас есть часы, может, меньше. Нужно срочно возвращаться к источнику – к той пещере. Это эпицентр.       Мы не стали медлить. С помощью молчаливых, но расторопных жителей мы быстро добрались на их длинной лодке до нужного берега. Аой шла сама, опираясь на посох, который ей дал Варка. Она была слабой, но её движение было целеустремлённым – не шатающаяся походка выздоравливающего, а упрямое, волевое продвижение вперёд, будто каждым шагом она продавливала сопротивление самого воздуха. Лишь изредка она бросала на Варку короткие, оценивающие взгляды. Он шёл рядом, на расстоянии вытянутой руки, готовый в любой момент её поддержать, его лицо было каменным от напряжения и немого протеста.       — Не нравится мне это, – жаловалась Паймон, прячась у меня за спиной от пронизывающего морского ветра. — Мы её только что вытащили, а теперь опять в самое пекло? Может, просто уплыть?       — Не сработает, – сухо ответила Алиса, проверяя застёжки на своём снаряжении. — Если выброс будет такой силы, как предсказывает Мона, то волна смоет половину архипелага. Убежища нет.       У входа в пещеру нас встретила не просто душащая, а почти осязаемая, гнетущая атмосфера. Воздух потрескивал статическим электричеством, волосы вставали дыбом, а из-за водопада лился не отражённый солнечный свет, а пульсирующее, больное, гниющее фиолетовое сияние, от которого слезились глаза.       — Вот это да… – протянула Паймон, и в её голосе не было страха, а лишь леденящее изумление.       Мона разложила карту прямо на мокрых камнях, прижав её углы камешками.       — Печать была двойной и хитроумной, – говорила она быстро, тыча пальцем в схемы. — Она удерживала одновременно два объекта: Аой и… "это". Остаток чудовищной энергии прошлого, возможно, сконцентрированный гнев или проклятие поверженного божества моря. Сила Аой была и замком, и цепью. Теперь замок сломан. Энергия не просто вырвется – она детонирует, как бочка с порохом. Нейтрализовать её может только та же сила, что создала печать. Тот же "ключ". Другого принципа действия здесь нет.       Все взгляды, будто по команде, обратились к Аой. Она стояла в нескольких шагах от нас, глядя на зловещее сияние из пещеры. В её глазах не было страха. Была та самая холодная, безличная решимость, что появилась в хижине. Решимость инструмента, нашедшего своё применение.       — Я должна это сделать, – тихо, но очень чётко сказала она, не отрывая взгляда от пещеры. Это была не просьба одобрения, не мольба о понимании. Это было подтверждение неизбежного.       — Другого способа нет, – так же тихо и неумолимо добавила она, прежде чем Варка успел снова возразить. Она посмотрела на него, и в её взгляде, лишённом теперь даже намёка на растерянность, мелькнуло что-то очень старое и безмерно усталое. — Это последняя часть долга. После этого... будет тишина.       Она не стала слушать дальнейших возражений. Обойдя Варку с невозмутимостью призрака, она сделала твёрдый, безошибочный шаг вперёд, к зияющему чреву пещеры. Мы, понимая, что любые слова теперь бессмысленны, а попытка остановить её физически может всё погубить, молча последовали за ней, готовые в любой момент броситься на помощь – хотя и не знали, какой помощь могла бы быть.       Мы не пошли в сам зал с саркофагом. Оттуда сейчас исходила такая концентрация искажённой мощи, что воздух гудел, а в ушах стоял высокий звон. Аой, ведомая глубинным инстинктом, вывела нас по узкой, почти невидимой тропе на скалистый выступ над пещерой, с которого открывался дух захватывающий вид на бескрайнее, теперь уже неспокойное море. Воздух здесь звенел, как натянутая струна, готовый лопнуть.       Она встала на самом краю, где камень обрывался в пропасть. Закрыла глаза, сделав глубокий, медленный вдох, будто в последний раз вдыхая воздух этого мира. Сначала ничего не происходило. Потом вокруг неё, слабо-слабо, начал мерцать бледно-фиолетовый свет. Не яркий, яростный и живой, как в её смутных обрывках памяти о битвах, а угасающий, тлеющий, как последний уголёк в давно остывшем костре. Она подняла руки перед собой, и её тонкие, бледные пальцы сложились в сложный, древний, ритуальный жест – жест одновременно запечатывания и освобождения, удержания и отпускания.       И тогда это случилось. Из глубины пещеры, с воющим, рвущим барабанные перепонки звуком, вырвался сгусток искажённой, тёмно-фиолетовой, почти чёрной энергии. Он рванулся в небо, как извержение подземного вулкана, грозя обрушиться на остров чудовищным цунами чистой разрухи. Но тонкий, слабый, почти прозрачный луч света от Аой поймал его. Это было похоже не на битву, а на точное, выверенное движение – как опытный пастух одним взмахом посоха направляет разъярённого быка в нужное стойло.       Она не пыталась уничтожить энергию – для этого у неё не было сил. Она её… перенаправила. Направила вверх, в высокие слои атмосферы, где уже бушевали естественные штормовые фронты. Используя последние крупицы своей исконной силы и саму матрицу древней печати, всё ещё откликавшуюся на неё, она направила сгусток. Её луч, её остаточная воля действовали как громоотвод, как проводник, указывая яростному потоку единственно возможный путь.       Раздался оглушительный, вселенский удар грома, которого не ждал никто. В ясном, казалось бы, небе прямо над нами сверкнула гигантская, ослепительная, багрово-фиолетовая молния, которая, казалось, вобрала в себя весь тёмный сгусток. На секунду всё вокруг – море, скалы, наши лица – окрасилось в призрачный фиолетовый свет. Потом грохот стих, отозвавшись раскатами где-то далеко в море. Энергия рассеялась в небе, превратившись в безвредные, яркие разряды, которые пропали в набегающих облаках, как слёзы в дожде.       Тишина, которая воцарилась, была оглушительной. Давление, душившее остров, исчезло. Воздух снова стал просто воздухом – солёным, свежим, пахнущим морем.       Аой опустила руки. Свет вокруг неё погас, словно его и не было. Она медленно, очень медленно, как марионетка с перерезанными нитями, повернулась к нам.       И мы увидели, что произошло. Тот стальной стержень решимости, то инстинктивное знание долга, что держало её на ногах, испарилось, выполнив свою функцию. Взгляд, который секунду назад был сосредоточен и направлен вовнутрь (на цель, на усилие), стал абсолютно пустым, расфокусированным. Она смотрела на мир глазами, которые всё видели, но ничего не узнавали.       Она пошатнулась. Варка, стоявший ближе всех, бросился к ней и успел подхватить её, не давая упасть с уступа.       — Аой?       Она позволила ему поддержать себя, безвольно обвиснув на его руке. Потом подняла голову и посмотрела на него. Потом на всех нас, медленно переводя взгляд с одного незнакомого лица на другое. В её взгляде не было ни вражды, ни дружбы, ни благодарности, ни упрёка. Была лишь полная, всепоглощающая потерянность.       — Кто… я? – прошептала она, и в этом шёпоте был леденящий душу ужас того, кто заглянул внутрь себя и не нашёл там уже ничего – ни долга, ни цепи, ни даже обрывков боли, что звались памятью.       Потом её глаза, блуждая в поисках хоть какого-то ориентира, снова остановились на Варке, который держал её, и его собственное лицо было искажено такой болью и беспомощностью, что на него было страшно смотреть.       — И… кто вы?       Она заплатила по полному счёту. Чтобы выполнить древний долг до конца, она отдала не только остатки силы, но и само то смутное знание о себе и своей миссии, что только-только начало просыпаться в ней и вело её сюда. От воительницы, очнувшейся утром, не осталось ничего. Только чистая, испуганная, ничего не понимающая душа.       Варка сжал её руки в своих, пытаясь передать хоть каплю тепла, хоть тень уверенности. Он видел, как на его глазах окончательно растворяется, ускользает в никуда не просто девушка из сна, а та сильная, волевая сущность, что проснулась в хижине и сделала свой последний, страшный выбор.       — Я… – его голос сорвался, и он с силой кашлянул, чтобы выговорить. — Я твой друг. – Он обвёл рукой нас всех. — Мы твои друзья. Ты в безопасности. Всё кончено.       Аой смотрела на него. Она не была младенцем в теле взрослой. Она видела мир, слышала слова, понимала их смысл. Но за ними не вставало ничего – ни воспоминаний, ни ассоциаций, ни личного отклика.       Она не помнила его. Не помнила ни его имени, ни того, что он для неё сделал. Но что-то глубоко внутри, в самых тёмных, не затронутых теперь уже ни памятью, ни долгом глубинах, отозвалось. Не памятью, а докогнитивным ощущением – смутным, тёплым, успокаивающим чувством надёжности и защиты. Оно исходило от этого светловолосого, сильного мужчины, смотревшего на неё с такой безусловной преданностью и такой щемящей, непонятной ей болью за неё.       Она не отняла свою руку. Она позволила ему держать её, и в её пустых, но сознательных глазах на миг промелькнул слабый, неуверенный проблеск – не понимания, а инстинктивного доверия к этому чувству безопасности. Доверия к тому, кто назвал себя другом в мире, где у неё не было теперь ни прошлого, ни имени.       — Друг… – беззвучно повторили её губы, пробуя это странное, новое, единственное у неё сейчас слово.