Якорь в омуте воспоминаний

      Аой вытащила Варку на деревянные доски пирса. Она дышала тяжело, её одежда была мокрой и тяжёлой. Варка не двигался. Он лежал на боку, лицо было белым, губы посинели. Вода тонкой струйкой вытекала из его рта.       — Варка! – взвизгнула Паймон, вынырнув из-за моей спины. — О нет, нет, нет! Он не… он не…       Мы выскочили из лодки. Алиса и я бросились к ним, Мона и Барбара остались у края, их лица были бледными от ужаса.       — Не толпитесь! Дайте воздух! – чётко скомандовала Алиса, уже оценивая ситуацию. — Барбара, приготовься, если понадобится помощь. Мона, следи за окружением.       Аой опустилась на колени рядом с Варкой. Её руки тряслись, но движения были точными – сказывалась мышечная память. Она перевернула его на спину, положила ладонь ему на грудь, затем наклонила голову, чтобы послушать дыхание.       — Дыши, – прошептала она, и в её голосе впервые прозвучало что-то кроме печали – настоящая, живая мольба. — Пожалуйста, дыши.       Она надавила ему на грудь несколько раз, точно и сильно, как будто делала это тысячу раз. Варка вздрогнул. Его тело согнулось, и он с силой закашлялся. Из его рта и носа хлынула вода – не обычная, а слегка мерцающая, как и всё в этом месте. Он кашлял долго и мучительно, держась за грудь. Потом, наконец, сделал первый шумный, хриплый вдох. Потом второй.       — Он жив! – выдохнула Барбара, и слёзы брызнули у неё из глаз.       — Фу-ух… – Паймон упала мне на плечо, слабая от облегчения. — А я уже думала, как объяснять в таверне "Ангел-хранитель", что их лучший завсегдатай…       Он открыл глаза. Сначала взгляд его был пустым, невидящим, полным того чужого ужаса, который он только что пережил. Он смотрел в небо, которое было всё ещё идеально-голубым. Потом его глаза сфокусировались. Он увидел Аой.       Его рука – мокрая, холодная и слабая – вдруг схватила её за запястье. Схватила с такой силой, что её пальцы побелели, но она даже не вздрогнула.       — Аой, – выдохнул он, и голос его был хриплым от воды и кашля, но твёрдым. — Я видел. Я видел всё.       Он попытался приподняться на локте. Аой не отнимала руку, она позволила ему держаться за неё, как за якорь в этом мире – и, возможно, она и была им в этот миг.       — Я видел тебя. Ты сражалась. Ты отдала свою силу, чтобы спасти его. А он… они… – Варка сглотнул, и его лицо исказилось не от физической боли, а от той, что гложет душу. От горечи предательства, которое он прожил как своё. — Ты в том саркофаге. Это ты там спишь.       Он сжал её руку ещё сильнее, впиваясь в неё взглядом, в котором не осталось ни шутки, ни бравады – только чистая, обожжённая решимость.       — Я хочу стать твоим якорем. Не из жалости. Я хочу помочь тебе. Проснись. Пожалуйста, проснись.       Тишина после его слов была оглушительной. Мы все замерли. Даже Паймон не издала ни звука.       Аой смотрела на него. И её лицо, всегда такое спокойное и закрытое, словно маска из фарфора, дало трещину. На нём появились эмоции, которые боролись друг с другом, сменяя одна другую с болезненной скоростью. Сначала страх – дикий, животный страх того, кто боится даже надеяться, потому что надежда обжигает больнее отчаяния. Потом удивление – словно она впервые за все века своего заточения увидела что-то по-настоящему новое, живое и несломленное. Потом та самая хрупкая, дрожащая надежда, пробивающаяся сквозь толщу льда. И сквозь всё это – всепоглощающая грусть. Грусть, которая знала цену всему, включая это предложение.       — Ты не понимаешь, что предлагаешь, – её голос дрогнул. Она говорила тихо, почти шёпотом, но каждое слово падало, как камень в воду. — Это не ритуал и не заклинание. Это связь душ. Если я приму твою душу как якорь… наши жизни сплетутся. Часть моей боли, моих воспоминаний… они перейдут к тебе. Ты будешь чувствовать эхо моих потерь. Это навсегда, Варка. Это нельзя будет отменить или забыть. Ты уверен?       Она смотрела на него, ожидая, что он испугается. Что он отшатнётся от такой цены, как отшатывались, должно быть, многие за долгие века.       Варка покачал головой. Он всё ещё тяжело дышал, каждое ребро, казалось, ныло от усилия, но в его глазах не было ни тени сомнения. Он видел самое худшее, что с ней произошло, и это не отпугнуло его. Наоборот, это придало его решению какую-то дикую, нерассуждающую ясность.       — Я видел твою боль, – повторил он, и теперь его голос окреп, вернув себе привычную низкую тональность. — И я не боюсь её. Я не хочу, чтобы ты оставалась одна в этой темноте. Я хочу, чтобы у тебя был шанс. Чтобы ты увидела солнце, которое движется по небу. Чтобы ты попробовала настоящую пищу и услышала смех. Даже если это будет стоить мне куска души. Я готов. Я готов быть этой связью. Я готов принять всё, что придёт.       Он сказал это не как клятву, а как простой, ясный, бытовой факт. Как если бы соглашался помочь донести тяжёлый мешок.       Аой зажмурилась. Из-под её сомкнутых ресниц по щеке скатилась слеза. Одна-единственная, чистая, как роса. Она медленно, будто каждое движение давалось с невероятным усилием, кивнула.       В этот миг мир вокруг нас содрогнулся – не как настоящее место, а как сон, который теряет силу.       Сначала раздался звук – низкий, гулкий, будто ломается огромная льдина. Потом мы увидели трещину. Она прошла прямо по небу, от края до края, как паутина на стеклу. Сразу за ней появились другие – они расползались по воздуху, как будто всё вокруг было хрупким зеркалом.       — Всё рушится! – закричала Паймон, вцепившись мне в волосы.       Деревья на краю поляны начали терять цвет, становясь прозрачными, как призраки, а потом и вовсе рассыпались на светящуюся пыль. Дом задрожал: черепица с крыши осыпалась вниз и, не долетая до земли, превращалась в сверкающую пыль. Горы на горизонте поплыли и расплылись, как акварель под дождём.       Само озеро забурлило. Вода поднялась и закрутилась в огромную медленную воронку. Свет вокруг стал меркнуть, тускнеть, будто кто-то выключал лампу.       Это и было пробуждение – сон таял на глазах, а с ним исчезал и мир, который он держал.       — Держитесь друг за друга! – крикнула Алиса, хватая меня и Барбару за руки. — Не отпускайте!       Но держаться было не за что. Под нашими ногами пирс начал распадаться на дощечки, которые тут же рассыпались в пыль. Я почувствовала, как проваливаюсь вниз. Не в воду, а в пустоту, в полную, густую темноту, которая затягивала, как трясина. Последнее, что я увидела, – это Варка, который всё ещё не отпускал руку Аой, и её лицо, обращённое к нему – не с улыбкой, а с таким облегчением, как будто она наконец-то позволила себе упасть.

***

      Удар был резким и холодным. Мы все вместе рухнули в ледяную воду настоящей пещеры, и хотя её глубина была невелика, сила падения окунула нас с головой. Я захлебнулась, отчаянно забилась, пытаясь встать на ноги. С трудом поднялась, откашлялась солёной на вкус водой – настоящей морской водой, хлёсткой и живой. Кругом была привычная темнота, слабо рассеиваемая знакомым призрачным светом Электро-следов на стенах.       — Кх-кх… Все живы? – прохрипела Алиса, вытирая лицо.       Мы были в пещере. В том самом зале, с которого всё началось. Вода была по-прежнему по щиколотку. Я стояла, дрожа от холода и шока, и оглядывалась. Все были здесь: Алиса, отплевывающаяся, Мона, пытающаяся удержать на плаву свою карту (которая, к её явному облегчению, снова показывала знакомые созвездия), Барбара, испуганно сжимающая свой катализатор.       — Уф! Вот это возвращение! – прочищала голос Паймон, отряхиваясь. — И снова мокро! И холодно! И… и…       И тогда раздался оглушительный ГРОХОТ, от которого затрещали камни.       Прямо перед нами, с каменного основания в центре зала, сдвинулась и рухнула в воду огромная каменная крышка саркофага. Она упала с такой силой, что подняла волну, которая окатила нас всех с головы до ног, окончательно промочив и без того мокрую одежду.       — Прекрасно, – буркнула Алиса, выжимая воду из рукава. — Идеальное завершение дня.       Водяная пыль осела. Мы, не сговариваясь, двинулись к саркофагу, спотыкаясь и шлёпая по воде. Сердце колотилось где-то в горле.       Внутри, на каменном ложе, лежала Аой.       Но это была не девушка в простой белой рубашке из мира снов. Это была воительница. На ней была прочная, потрёпанная в боях, но добротно сшитая кожаная броня, потемневшая от времени и пота, со стальными пластинами на плечах и груди, на которых угадывались выщерблены от ударов. Её тёмные волосы, теперь свободные от аккуратной причёски, растрепались и лежали на камне влажными, спутанными прядями. В её руках, прижатых к груди, она сжимала эфес одного меча – того самого, с перламутровой инкрустацией. Второй лежал рядом, как верный спутник.       Её грудь резко вздымается.       Она делает первый вдох.       Звук был ужасным – хриплым, рвущимся, словно её лёгкие, веками не знавшие воздуха, с трудом и болью раскрывались, разрывая паутину сна. Из её горла вырвался короткий, сиплый звук, больше похожий на стон. Потом ещё один вздох. Глубже, чуть ровнее. Потом ещё.       Но её глаза оставались закрытыми. Длинные, мокрые ресницы лежали на смертельно бледных щеках. Она дышала, но не просыпалась. Казалось, её тело вернулось, но душа ещё где-то задержалась на пороге, колеблясь.       — Теперь вы связаны, – тихо, но очень чётко сказала Мона, не отрывая взгляда от пары. Её учёный тон вернулся, но в нём появилось новое, почти неуловимое уважение. — Ты стал якорем не просто потому, что хотел помочь, Варка. Твоя душа отозвалась на её душу. У вас есть что-то общее – что-то очень глубинное. Это и позволило тебе вытащить её. Теперь часть её – в тебе. Часть тебя – в ней. Это цена спасения из вечного сна.       Варка молча кивнул, не отводя глаз от лица Аой. Он и сам это чувствовал – странное, новое чувство тяжести где-то за грудиной, будто к его душе теперь привязали второй, очень старый и очень грустный груз. Но вместе с тяжестью пришло и странное спокойствие.       Не раздумывая ни секунды, он перегнулся через край саркофага. Осторожно, с неожиданной для его мощной фигуры нежностью, просунул руки под её спину и под согнутые колени. Он приподнял её. Она была удивительно лёгкой в его сильных руках, как птица, истощённая долгим перелётом.       — Бережно, – шепотом сказала Барбара, и её глаза снова блестели от слёз, но теперь это были слёзы облегчения.       Он выпрямился, держа её на руках. Вода стекала с её доспехов и его одежды, создавая тихий, размеренный плеск, который был единственным звуком в полной тишине зала. Её голова бессильно откинулась на его плечо, влажные волосы касались его щеки. Она дышала ровнее теперь, но глаза её были закрыты.       Мы стояли вокруг, мокрые, измученные, потрясённые до глубины души. Мы сделали это. Мы разбудили спящую. Но что будет дальше? И какой ценой? Мы смотрели на Варку, который, не обращая внимания на тяжесть доспехов и неудобство позы, крепко и бережно держал на руках девушку, чью душу он теперь навсегда связал со своей. В его глазах не было ни тени сожалений. Была только усталая решимость и тихая, сосредоточенная надежда – та самая, что зажигается в темноте, когда самое страшное уже позади, а самое неизвестное ещё впереди.       — Ну что, – наконец нарушил тишину Варка, и в его хриплом голосе снова проскользнул знакомый оттенок. — Теперь, наверное, пора искать выход. И, возможно, что-нибудь выпить. После такого – полагается.       Паймон, всё ещё сидевшая у меня на плече, тихо всхлипнула – то ли от смеха, то ли от слёз.       — И поесть… – прошептала она. — Обязательно поесть…