S+L

      — Люпины?       На опушке, освещённой весенним солнцем, замерли две фигуры молодых парней. Тот, что был повыше, недоумённо смотрел то на парня с двумя белыми полосками шрамов во всё лицо, то на фиолетовые цветы с белыми прожилками, что прятались в высокой траве и россыпи других полевых цветов. По вытянутому деревянистому стеблю в ряд тянулись маленькие овальные соцветия с пятью лепестками, что только-только раскрылись и привлекали к себе шмелей и пчёл. К концу цветы сужались, подобно куполу пирамиды, и плавно переходили от тёмно-фиолетового к зелёному. Парень повыше вечно отмахивался от надоедливой мошкары, которая, будто назло, лезла к нему больше, чем к его другу. Его чёрные кудри подпрыгивали от взмахов, выбивая из копны надоедливую прядку волос.       — Ну да, люпины, — ответил тот, что со шрамами. — А если точнее — Lupinus. Растение из семейства бобовых.       В очередной раз отмахнувшись от мошки, кудряшка спала на аристократическое лицо высокого парня, и он с ухмылкой посмотрел на друга, убирая её.       — Даже не думай, Сириус, — опередил его парень со шрамами, кинув серьёзный предостерегающий взгляд.       — О, я и не думал! — Сириус поднял руки в примирительном жесте, но тут же дёрнул правой, отмахиваясь от мошки. Несмотря на то, что мошкара усердно пыталась забраться в тонкий и прямой нос, Сириус не только не перестал ехидно улыбаться, но ещё и начал делать это заметно наглее. — Не хочется злить тебя, цветочек. А то вдруг ещё сожрёшь, как ядовитая тентакула. Никогда ведь точно не знаешь, что там у "безобидной" растительности на уме.       Наблюдая за тем, как Сириус изображает кавычки пальцами, парень со шрамами слегка смутился, но, чтобы хоть как-то скрыть это, закатил глаза и двинулся дальше.       «Ну надо же было из всех цветов на треклятой опушке встретить именно злосчастные люпины! — подумал он, шагая по тропинке, усыпанной сухими бурыми листьями, что остались тут с прошлой осени. — Да и ладно бы только встретить, так ведь ещё и, как назло, заинтересоваться именно ими».       Оставив полянку и своего друга позади, он достал из-за пазухи плаща кусок старого пергамента – именно так охарактеризовал бы квадратный и абсолютно чистый лист любой другой человек. Но он вот уже пять лет не относился к "остальным". Достав следом за пергаментом волшебную палочку из кармана, он навёл конец на пожелтевший лист и тихо пробормотал: «Торжественно клянусь, что не замышляю ничего хорошего».       Под тем местом, где палочка коснулась бумаги, стали появляться тоненькие линии. Они расплывались, пересекались, расплывались вновь, и вскоре чернильная поверхность сложилась в надпись: «Господа Лунатик, Бродяга, Сохатый и Хвост! С гордостью представляют вам своё новейшее изобретение — КАРТУ МАРОДЁРОВ».       Даже не взглянув на чернильные слова, ведь и так знал каждую строчку и букву наизусть, он раскрыл карту. В этот момент его догнал запыхавшийся Сириус, прячущий что-то за спиной и убирающий другой рукой в карман кожаной куртки блеснувший на солнце металлический предмет. Замедлив шаг, Сириус с довольной физиономией зашагал рядом.       — Пометил уже полянку с однофамильцами? — спросил он.       Юноша цокнул языком и не без некоторого недовольства ответил:       — Как раз этим и занимаюсь, — он коснулся пустого участка на карте концом волшебной палочки, по пергаменту пошла чёрная рябь, вырисовывая участок с двумя точками и подписями над ними: «Ремус Люпин», «Сириус Блэк».       Ребята двинулись дальше, вглубь леса, и точки с их именами поплыли следом по жёлтому пергаменту. Ремус наблюдал, как по мере продвижения вдоль лесной тропинки на карте прорисовывались тонкие, словно паутина, нитки, образуя точную копию местности, по которой они шли. Полянка с люпинами, кстати, тоже отметилась, рисуя тонкую линию, огибающую опушку с то появляющимися, то вновь расплывающимися цветами и редкими деревьями.       Ремус заметил движение со стороны Сириуса, и неожиданно перед глазами очутились не чернильные линии, а цветы. Цветы тёмно-фиолетового оттенка, что тянулись вдоль длинного стебля. Люпины. Ремус некоторое время смотрел на них, но замешательство прошло, и он перевёл взгляд на Сириуса. Тот с довольной улыбкой смотрел в ответ, продолжая протягивать небольшой букет. Образовавшуюся тишину нарушали лишь птицы, щебетавшие где-то в кронах зелёной листвы, да лёгкий весенний ветерок, изредка трепавший чёрные кудри друга и загибавший края карты в руках.       Сириус настойчивее протянул букетик, и Ремус перевёл на него взгляд. Лепестки прикрывали постаревшую бумагу, а его волшебная палочка перестала выводить чернильные линии на листе.       — И зачем, позволь узнать, ты их сорвал? — нахмурившись, нарушил молчание Ремус и опять глянул на Сириуса.       — Сорвал в надежде, что проклятое комарьё наконец-то отвяжется от меня и прилипнет к тебе. Бери давай!       — Ты хочешь, чтобы я… — Ремус не договорил. Сириус всучил ему букет и, засунув одну руку в карман джинсов, а другой рукой периодически отмахиваясь от комаров, поплёлся дальше вразвалочку.       Ремус посмотрел секунд пять на цветы, уголки губ дёрнулись. Поудобнее перехватив букет правой рукой, в которой была палочка, он быстрым шагом нагнал Сириуса.       — Спасибо! Я их засушу, они ведь очень полезные. Мало того, что обогащают почву, так ещё широко используются в зельях, отварах. Белка в них очень много… О! Ещё они хорошо помогают поддерживать нервную систему и снижают риск сердечно-сосудистых заболеваний…       Сириус хмыкнул, выслушивая этот познавательный поток, но улыбка быстро пропала. Он поднял руку, и Ремус успел заметить комара, что присосался к тыльной стороне левой ладони, прежде чем Сириус прихлопнул его, убирая с кожи остатки этого жестокого и кровавого преступления большим пальцем.       — На твоём месте я бы так не радовался, — лениво проговорил он, растягивая буквы. — Как бы меня не сожрали комары в этом чёртовом лесу, а эти твои «полезные» цветочки не легли на мою могилку.       — Постой секунду.       Сириус остановился, а Ремус тем временем направил волшебную палочку на ближайший куст. Взмахнув ей, люпины в руке закачались, ветка с хрустом отломилась от куста, левитируя в воздухе. Взмахнул второй раз, цветки опять качнулись, а ветка в то же мгновение преобразовалась в маленькое опахало нежно-фисташкового цвета с узором в виде зелёных листочков и тоненьких коричневых веточек. По краю тянулась заржавевшая кайма, которая иногда отливала золотом в тех местах, где коррозия не тронула металл. Взмахнув в третий раз — люпины немного понурили верхушки, словно им до жути надоел этот аттракцион. Золотые кленовые крылатки, свисавшие внизу каймы, звякнули, опахало стало летать сбоку от Сириуса, направляя слабые потоки воздуха и отгоняя тем самым комаров с прочими вредителями. Ремус перехватил поудобнее карту Мародёров и двинулся дальше, иногда поглядывая на Сириуса в ожидании благодарности, но…       — Ты всё это время мог избавить меня от этих дурацких мошек, но ничего не сделал? — Сириус с недоверием разглядывал опахало, что порхало, будто однокрылая бабочка, в опасной близости от его лица.       — Ты вообще-то и сам мог это сделать, — ответил Ремус, возвращая взгляд к чернильным полосам. — Уж если в собаку научился превращаться, то трансфигурировать ветку не должно составить большого тру…       — Да отвяжись ты от меня!       Ремус перевёл на Сириуса озадаченный взгляд, который быстро сменился улыбкой.       Опахало, что он наколдовал, спятило. Кружась вокруг Сириуса, сначала просто норовя стряхнуть что-то с недовольного лица, а после пары неудачных отмахиваний, начало лупить по макушке. И хотя Сириус не терял надежды отмахнуться, оно не сдавалось и продолжало настойчивее трепать кудри. Ремус прыснул от смеха, уворачиваясь от резко врезавшегося в плечо Сириуса, который тут же спрятался за его спиной и, крепко сжав руки на плечах, стал прикрываться Ремусом, как щитом, наклоняясь то влево, то вправо, иногда выглядывая из-за спины. Этим он не на шутку разозлил соперника ещё сильнее. Пару секунд злого замешательства позволили Сириусу скопить энергию для ещё одного рывка. Руки пропали с плеч Ремуса, и глаза уловили, как слегка растрёпанная чёрная макушка метнулась вбок, отчего кудряшки задорно подпрыгнули. Опахало поменяло траекторию полёта в аккурат движениями Сириуса, который теперь, бегая по кругу и спотыкаясь о бугры на тропе, размахивал руками, как ненормальный. У Ремуса закружилась голова, но вокабулярный аппарат опахала был, видимо, сильнее Ремусова, а то и вовсе отсутствовал, так что оно не только не успокаивалось, но ещё и сильнее раззадорилось от такой активности. Свирепее махая крылом и порхая по пятам, оно хлыстало бледные руки, которыми Сириус старался прикрыть голову. Додумавшись достать волшебную палочку, Сириус вытащил её быстрым движением из-за пазухи и произнёс:       — Вентус!       На взбесившееся опахало обрушился сильный порыв ветра. Трепыхаясь в потоке воздуха, оно какое-то время не сдавалось и только усерднее махало "крылом", но ветер из палочки не позволял сдвинуться с места, удерживая и меняя угол наклона каждый раз, когда оно резко уходило в сторону.       — Ну же! Давай! Что, не можешь достать? — ликуя, прокричал Сириус, делая шаг в сторону опахала.       Оно совсем выдохлось и, кружась, как осенний лист, грациозно и немного театрально приземлилось на землю.       — Прав ты, Луни, не везёт мне с растительностью, — Сириус сделал шаг вперёд, накрывая тенью трясущийся от страха предмет.       — Это, наверное, моя вина, — подходя к ним, заметил Ремус. — Я думал, что неполная трансфигурация позволит ему немного соображать. Ну, знаешь, характер, мысли, чтобы сам понимал, что нужно делать, дабы не мучиться с дополнительной магией.       — Характер — просто прелесть вышел! Молодец. Пять баллов за старания, — Сириус отвернулся в сторону опахала и с той же иронией продолжил: — Ну и тебе десять — за сообразительность и смелость.       Сириус сплюнул вбок, а неудавшееся опахало совсем понурилось. Даже крылатки, свисающие с краёв, больше не ловили солнечных зайчиков, переливаясь в солнечных лучах, а на нежно-фисташковой поверхности стали проступать розоватые пятнышки.       — Мне кажется, ему стыдно, — заметил Ремус.       — Так говоришь, словно я во всём этом виноват, и теперь стыдно должно быть мне.       Сириус метнул голову в сторону Ремуса, но, встретившись с прищуренными глазами и поджатыми губами, а если проще говоря — со вселенским негодованием, его внимание привлекло другое. По одной из чёрных кудряшек ползла красная точка. Маленькая, но проворная и выделяющаяся на фоне угольно-чёрных волос. Ремус протянул руку к кудрям, от чего Сириус замер, тупо кося взгляд на руку со шрамами.       — Ты чего это?       Ремус не ответил. Божья коровка переползла на палец, и он выставил его перед глазами опешившего Сириуса. Опахало, к слову, оживилось и, плавно взлетая с земли, с укоризной обдало Сириуса потоком воздуха. Божья коровка этого даже не заметила, продолжая лениво изучать новую временную жилплощадь.       — Оно, наверное, заметило её. Попыталось убрать, но ты не дал. Оно же запрограммировано на то, чтобы насекомых отгонять. Хара…       — Да-да, характер, мысли... Ты ещё в личные качества запиши: дикость и бесцеремонность, ходячий ты наш справочник, — и пусть тон Сириуса был саркастичным, лицо его заметно смягчилось, а глаза больше не щурились, следя за тем, как ползает божья коровка по тыльной стороне ладони Ремуса.       Четыре глаза внимательно проследили, как насекомое проделало петляющий путь от ладони до запястья, забралось на рукав плаща, встрепенулось, выпуская прозрачные крылышки, и через секунду взмыло в небо, оставляя на тропинке ребят и опахало. Последнее очнулось быстрее, стукнув легонько Сириуса по голове, и тут же обиженно отлетело в сторону.       — Ну а сейчас-то что? — возмутился Сириус, отряхивая локоны.       — Ммм… может, пытается воззвать к такой черте характера, как совесть? — уголки губ слегка дёрнулись, а справа зазвенело: опахало показательно отлетело ещё на несколько дюймов, обиженно шумя крылатками.       Ответом Ремусу стал мрачный взгляд, но он не растерялся, пихнул друга в бок и, продолжая улыбаться, двинулся дальше, опуская глаза на фиолетовые соцветия.       Вообще-то, он терпеть не мог цветы, абсолютно любые. Из-за его "лохматой проблемы" перед каждым полнолунием и ещё несколько дней после у него обострялись все рецепторы: слуховые, вкусовые, обонятельные. Так что любой, даже самый слабо пахнущий цветок или парфюм, становился сильно пахнущей пыткой. Однако эти цветы он принял, стараясь не приближать слишком близко к лицу.       Шли какое-то время молча. Сириус вечно спотыкался о корни и сухие ветки, тихо чертыхаясь. Ремус "прорисовывал" волшебной палочкой местность на карте. Опахало вначале подумало, лететь ли дальше или удариться в затворничество, живя в лесу, подальше от недовольного Сириуса с его палочкой, но, когда ребята отошли на приличное расстояние, полетело за ними, показательно обдавая Ремуса прохладным воздухом. Было видно, что Сириуса это задевает, но он молчал. Недовольно пыхтел, и спустя где-то пять минут блужданий все трое остановились.       Дорогу преградило огромное, сломанное напополам дерево. Оно не упало полностью, держась на щепках и грозясь сломаться окончательно в любой момент. Ребята переглянулись.       — Попробуем убрать «Левиосой»? — спросил Сириус, доставая палочку.       Ремус посмотрел на дерево, сделал шаг, подходя чуть ближе, склоняя голову набок. Может, если бы оно было чуть-чуть поменьше, то убрать его вдвоём магией не было бы проблематично. Но вряд ли у двух студентов пятого курса хватит магических сил на дерево, которое было как они вдвоём в ширину.       — Не получится. Только если попробовать повалить его окончательно, но тогда шуму будет...       В голову пришла идея обойти дерево, и Ремус осмотрелся. Тропа, по которой они шли, была узкой и пока плохо протоптанной. По краям справа густо росли кусты, трава, цветы и другие такие же широкие деревья, растущие близко друг к другу. Можно, конечно, пройти, но он боялся увязнуть в болоте или наткнуться на змей, ведь точно не знаешь, что там в этих зарослях. Он перевёл взгляд налево, но там была точно такая же картина, с единственным отличием: за кустами был крутой покатый склон, а внизу протекала маленькая речушка. Даже попробуй они расчистить путь через кусты магией, был риск оступиться и покатиться кубарем прямиком в речку, сломав попутно пару костей.       — Ладно, — Сириус убрал палочку и двинулся к дереву. — Тогда давай просто пролезем под ним.       — Стой! — Ремус схватил Сириуса за локоть. — А вдруг... вдруг упадёт, когда будем лезть?       — Да брось, оно тут чёрт знает сколько стоит и хоть бы что, с чего бы ему прямо сейчас падать? — хмуро ответил Сириус, но дальше не полез, то ли из-за того, что Ремус по-прежнему крепко держал его за локоть, то ли из-за того, что остатки здравомыслия ещё сохранялись во взбалмошной голове.       Ремус подумал, немного смотря на проход под деревом. Подходить к нему ближе не хотелось, что уж говорить о том, чтобы пролезть под могучим стволом. Так что такая перспектива его совершенно не устраивала.       — Давай не пойдём? — заметив неодобрение в глазах друга, он поспешно добавил: — Вернёмся потом. Рано или поздно оно же упадёт, верно? А пока обследуем другую тропинку. Мы, когда шли сюда, проходили как раз мимо ещё одной справа. На карте её тоже нет. А сюда вернёмся позже.       На лицо Сириуса сел комар. Прихлопнув его, он почесал место укуса, размышляя о словах друга.       — Ладно, — разворачиваясь, он поплёлся назад по тропинке, недовольно бурча под нос: — И какого хрена оно вообще упало?       — Лето было дождливым. Влага, а может, и какие-то насекомые постарались, ну и сильный ветер добил.       — Это был риторический вопрос, Луни. Я же не совсем идиот, чтобы не знать, от чего падают деревья!       Оказавшись на развилке, точка «Ремус Люпин» ступила на ещё не до конца прорисованный участок карты, а вот точка «Сириус Блэк», наоборот, прошла мимо развилки, плывя по уже чётко прорисованной местности.       — Эй, ты куда? — оторвав глаза от карты, Ремус уставился в угольно-чёрный затылок, который успел прилично отдалиться.       — На другую тропу, — обернувшись, ответил Сириус, продолжая свой путь вразвалочку. — Ты же сам сказал.       — Сказал. Но ты её только что прошёл.       — Да? — Сириус всё же остановился и полностью развернулся к Ремусу. — А мне кажется, это другая, та была дальше.       — Нет. Вот, посмотри, — Ремус сделал шаг, указывая пальцем на пустой участок пергамента. — Её на карте нет, а следовательно — это она.       Сириус посмотрел пару секунд за спину Ремуса, не проявляя особого интереса к карте.       — Что-то не так?       — Давай не пойдём, — сорвалось с губ Сириуса, очевидно, раньше, чем он успел хорошо подумать.       — Это ещё почему?       — Ну, не знаю… не нравится мне эта тропа. Мне кажется, мы проходили другую.       У Сириуса всегда было плохо с тем, чтобы придумать на ходу какую-то отговорку. Его пылкий характер и решительность сжимались до размеров комара, который сейчас впился в его висок, когда ситуация требовала быстрой мозговой деятельности.       Хлопок. На бледной коже он заметил немного крови и остатки насекомого, но и они быстро пропали под пальцами, которые стёрли то, что осталось от кровопийцы.       — В чём дело, Сириус? — серьёзно спросил Ремус. В тон ему ещё и прозвенело над ухом со всем осуждением и подозрением опахало. Оно и так не доверяло Сириусу, но теперь превзошло само себя, прожигая того взглядом. Хотя глаз у него, стоит заметить, не было.       — Ни в чём, — тут же ответил Сириус, но было видно, что он пытается найти оправдание в самых дальних закутках мозга, чтобы не идти дальше. — Просто не нравится тропа, вот и всё. Кусты слишком густо растут.       — Кусты?       — Ну да, кусты. А в них, наверное, жуть сколько комаров…       — Это не проблема, трансфигурирую тебе ещё одно опахало, раз с этим не сдружился, — Ремус навёл палочку на ближайший куст.       Хруст. Шуршание редких листочков, а потом хлопок — и на месте, где только что парила ветка, появилось опахало. На прошлое оно не походило. Новое было куда меньше, да и вместо ткани с узором из веток основное пространство занимала тонкая тёмно-зелёная сетка, на которой вышивкой были разбросаны тут и там листики жёлто-зелёного цвета. По краю шла грубая деревянная кайма, обрамляющая вышивку, как пяльца. Ремус махнул палочкой. Опахало двинулось в сторону Сириуса, но…       — Репарифарго! — вытащив палочку из-за пазухи, произнёс Сириус. И в момент, когда на землю плюхнулась ветка, старое опахало, что кружило всё это время возле Ремуса, впервые замахало крылом со всем уважением и благоговением. Даже от Ремуса отлетело, точно он его предал.       Комично. Ремус бы даже посмеялся, да только в воздухе повисла такая тяжёлая недосказанность, что было не до смеха. Молчаливые гляделки длились примерно пять чириканий птиц, пролетевших мимо, и три стука дятла по дереву. Первым сдался Сириус:       — Чёрт с тобой. Пошли, — Сириус зашагал, да так, что опахало еле поспевало за ним. — Хочется тебе, чтобы меня сожрали, ну и пожалуйста!       Ремус похлопал ресницами, глядя на отдаляющуюся по тропе спину, посмотрел на карту, пытаясь найти в ней ответ на один-единственный вопрос: «И что это было?» Не нашёл.       Двинулся дальше, быстрым шагом догоняя Сириуса и его нового друга. Опахало окончательно переметнулось на сторону Сириуса, с особой гордостью и рвением отгоняя насекомых.       «Ну хоть какие-то плюсы, — решил про себя Ремус, бредя по тропе в этом неловком молчании».       Под ногами хрустела листва. Сириус пинал носком ботинка камушки и веточки, а где-то вдали издавала кряхтящие звуки птица. Ремус нёс в руках карту и палочку, периодически бросая взгляд на люпины, качающиеся в той же руке. Цветы немного понурили соцветия, передавая сформировавшееся настроение — натужное, с искорками не под стать погоде — но, несмотря на это, выглядели всё ещё очаровательно. Деревья стали реже, и солнечные лучи чаще пробивались сквозь кроны. Шли молча, пытаясь очистить осадок после перебранки, редкими восклицаниями: «О, смотри! Лукотрус на дереве. Да не туда смотришь, вот же!»       Карта потихоньку прорисовывалась. Ремус с удовлетворением наблюдал за чернильными полосками, иногда раскрывая карту пошире, чтобы найти две другие знакомые точки. Точка Джеймса Поттера летала по стадиону для квиддича, а точка Питера Петтигрю замерла на одном месте – в районе трибун. На поле были и другие точки, но Ремуса они не особенно интересовали.       Когда он уже хотел перевернуть карту назад, где был ещё достаточно большой непрорисованный участок, ему в нос ударил запах. Он остановился так резко, что Сириус сделал ещё несколько шагов, прежде чем тоже притормозить.       — Ты чего? Кого-то на карте увидел? — Сириус подошёл к Ремусу, заглядывая в пергамент.       — Нет, просто... Ты ничего не чувствуешь? — спросил Ремус и, сделав вдох, в нос снова ударил омерзительный запах. Он сглотнул вязкую слюну.       — Да нет... Листвой, травой, влажной землёй, жуками какими-то, будь они неладны, пахнет.       Сириус прихлопнул жучка на шее, смотря на опахало, мол: «А чего это мы перестали функцию выполнять?» Оно замахало, летая возле и создавая видимость активной и очень бурной рабочей деятельности.       — А ты что-то ещё учуял?       — Да. Гнилью пахнет.       — Гнилью? — Сириус принюхался по-собачьи и глянул на Ремуса. — Не чувствую.       Ремус пошёл дальше, делая глубокие вдохи и выдохи, чтобы утихомирить завтрак, рвущийся наружу. Его взгляд упал на цветы, и он, приблизив их к лицу, вдохнул сладкий, медовый запах с нотками... Винограда? Да, такая нота определённо пробивалась сквозь сладковатый аромат. И пусть благоухание било не хуже гнили, вдобавок вызывая лёгкую мигрень, оно всё же стал спасением.       — Ты в порядке? Может, всё-таки развернёмся и... — Сириус не договорил, потому что оба остановились и уставились на тропу перед собой.       Рука с цветами и палочкой безвольно повисла вдоль тела. На тропе лежала рыжая лиса, а точнее, то, что от неё осталось. Листья под ней, и без того бурые, теперь были ещё бурее от запекшейся крови, когда-то растекавшейся лужицей из раны на брюхе. Тушка, похоже, пролежала тут уже достаточно долго, поскольку внутренности и некоторые части тела отсутствовали, а когда-то шикарный рыжий мех потускнел и торчал клочками на почти разложившейся туше.       — Лиса, — произнес Сириус, не отрывая взгляда от рыжей тушки.       — Мёртвая лиса, — тихо подправил Ремус.       Его замутило как раз в тот момент, когда на тропу что-то упало. Оторвавшись от туши, взгляд упёрся в ветку. Магия перестала действовать, и бывшее опахало лежало сломанной и потрёпанной веточкой под ногами Сириуса.       Оба парня стояли молча. Первым отмер Сириус. С нечитаемым выражением лица он поднял ветку, рассматривая её. Ремус же убрал карту за пазуху, перехватил букет в левую руку, наводя правой волшебную палочку на то, что теперь служило пищей обитателям леса.       — Ты чего делаешь? — спросил Сириус, зачем-то пряча ветку за пазуху куртки.       — Хочу убрать. Не оставлять же её тут. — Ремус взмахнул палочкой, рассекая воздух, и произнёс: — Левиоса!       Туша медленно взмыла в воздух, следуя движениям Ремусовой палочки. Листва, налипшая на шкуру, осыпалась на землю.       «Как осенний листопад, — подумал Ремус. — С той лишь разницей, что листья падают не со спящих осенних деревьев, а с мёртвого животного».       Ремус зашагал по тропе, а затем свернул, спускаясь с небольшого покатого склона, направляя останки перед собой. Сириус тоже спустился, когда Ремус уложил лисицу на маленькой поляне, устланной листьями с мягким мхом. Друзья замерли, смотря на бедное животное. Да, лисицу было жаль, но это ведь естественный отбор, и, скорее всего, она была слишком слаба, чтобы выжить в лесу, полном других магических существ, более сильных, проворных. Но что-то всё равно сжималось в сердце от вида когда-то изящного, ярко-рыжего животного, которое теперь смотрело пустыми глазницами, сквозь Ремуса.       — Пойдём, нечего тут стоять, — Сириус развернулся и, взбегая по склону, протянул руку Ремусу, чтобы помочь подняться.       — Как думаешь, это волк? — спросил Ремус, принимая слегка прохладную руку и забираясь в два широких шага на дорогу.       — Возможно. Какая разница?       Разницы действительно не было, но Ремус всё равно обернулся, смотря туда, где теперь покоилась лисица.       — Если это волк, — продолжил он свои размышления. — То почему её не доглодали?       — Была больна, например, умерла сама. На солнце быстро стухла, вот её и не растащили полностью, — нехотя ответил Сириус и двинулся дальше. — Какая разница? В любом случае неприятно. Так на кой хрен тут стоять?       — Ты прав…       Ремус перехватил букет в правую руку, доставая карту. И хоть они двинулись дальше, обходя место с бурой от запёкшейся крови листвой, и дышать стало легче, Ремус успел прорисовать карту совсем немного.       — Давай я? Ты уже и так долго с ней таскаешься, — не дожидаясь ответа, Сириус перехватил на ходу карту, доставая свою палочку из шлёвки на потёртых джинсах.       Оставшись с букетом и палочкой, Ремусу вдруг стало как-то неловко и скучно, но возражать не стал. Он убрал палочку, вышагивая рядом с Сириусом, разглядывая могучие стволы деревьев, уходящие высоко ввысь. Ветер качал верхушки, шевелил листочки, иногда срывающиеся с веток. Лес жил, отливая всеми оттенками зеленого. Нехотя просыпался, хоть уже был почти конец мая.       — А Джеймс всё по полю носится, — с хмыком проговорил Сириус, отвлекая Ремуса от разглядывания пейзажа.       Склонившись над пергаментом, он понаблюдал за тем, как точка «Джеймс Поттер» кружилась туда-сюда по полю и, махнув букетом в сторону другой точки, мирно замершей на трибунах, заметил:       — Зато Питер своего положения не меняет.       — Ну... это спорное заявление. Наш хвостик, скорее всего, на месте не может усидеть, видя виражи Сохатого и крутясь на скамейке как ужаленный, — Сириус резко и дёргано стал поворачивать корпусом, задирая голову к кронам с прыгающими с ветку на ветку солнечными зайчиками.       — Согласен. У карты явно есть некоторые недостатки. Мы, конечно, созерцаем вокруг, но полной картины всё равно не видим.       Они переглянулись, посмотрели друг на друга с секунду, а в следующую уже дружно прыснули со смеха. Сириус перевернул кусок карты, наводя свою палочку, продолжая наносить чернилами линии местности.       — Надо было его с собой взять, чтобы жизнь мёдом не казалась, — отмахиваясь от очередного комара, проговорил Сириус.       — Он много не пройдёт, ты же знаешь.       — Знаю. Но как-то несправедливо, что нас тут сжирают мошки и комары, а они там лентяйничают.       — Ты смотри, при Джеймсе такое не ляпни. Квиддич для него свя... Ой, смотри!       Тропа, по которой они шли, расширялась. Прямо была болотистая заводь, а если свернуть налево и подняться на склон, что они и сделали, то открывался вид на речку почище. Справа виделось всё то же болото, но с небольшого возвышения. Вдоль берега росли массивные тополя с раскидистыми ветками, встречались редкие кусты и пеньки. Под ногами хрустели не листья, а песок с камнями и ракушками. Они осмотрелись, останавливаясь около повалившегося сухого дерева напротив болотистой заводи. Видимо, из-за сильных и частых летних дождей болото разлилось и затопило деревья и кусты, поскольку на соседнем берегу тополя выглядывали из мутной зелёной воды, а берег, на котором они стояли, был усыпан сухими ветками и ракушками, принесёнными течением при разливе соседней реки ещё в начале учебного года. Дальше дороги не было, всё заросло густыми кустами, склоняющимися к реке и болоту. Они развернулись, возвращаясь к повалившемуся дереву. Сириус сел на него, убрав карту с палочкой за пазуху. Ремус, обойдя корягу, тоже присел рядом.       — Красиво, — Ремус вытянул ноги и, упираясь двумя руками в шершавую кору, пробежался взглядом по соседнему берегу. — Но долго лучше не засиживаться. Деревья медведь пометил. — Ремус кивнул в сторону одного из тополей с глубокими бороздами от когтей.       Из заводи выглядывали совсем юные, но уже мёртвые деревья, вокруг которых расплывалось ярко-зелёное пятно. Вода цвела, хотя обычно такое явление не характерно для мая. Чуть дальше, за сухими деревцами, были видны огромные зелёные тополя, а ещё кусты, образовавшие арку, укрывая небольшой бережок от солнца.       — Я, конечно, подозревал, что большое озеро откуда-то берёт истоки, но не предполагал, что это будет такая широкая река и болото. Почему мы никогда не натыкались на это место раньше?       В ответ он получил молчание да пару кваканий лягушек из заводи. Ремус повернул голову в сторону Сириуса. Тот достал из кармана свой любимый складной ножик и крутил в руках, избегая взгляда.       — Сириус?       Молчание. Мимо пролетела чёрная стрекоза, издалека больше походившая на бабочку. Сириус продолжал крутить нож меж тонких бледных пальцев, упорно продолжая хранить молчание. Ремус же нахмурился ещё больше и тихонько пихнул Сириуса в бок.       — Эй, да что случилось?       И снова молчание, которое казалось таким неправильным, таким неуместным среди кваканья лягушек, пения птиц и шума реки позади. Ремусу стало казаться, что Сириус молчит уже целую вечность и продолжит игнорировать столько же, но он всё-таки ответил. Не словами. Безмолвно указав ножом на дерево, на котором они сидели, Ремус проследил за поблёскивающим металлом. Лишь сейчас он заметил, что шершавость, которой касались пальцы, была не просто рельефом коры: на ней ещё прослеживались длинные и довольно глубокие полосы, словно какой-то зверь оставил автограф на поверхности сухого дерева. Такую же вспоротую поверхность он ранее заметил на соседнем тополе. Проведя пальцами по царапинам, Ремус вернул недоумённый взгляд на Сириуса.       — Мы были тут, — тихо заговорил он, продолжая избегать Ремусова взгляда. — Ну, не прямо тут. На другом берегу болота, — он кивнул в сторону заводи, чёрная кудряшка выпала из общей копны. — А это дерево...       Оборвавшись на половине фразы, Сириус помрачнел, продолжая крутить ножик. Ремуса же механические движения и блеск металла завораживали. Он продолжал касаться пальцами сухой коры, пока нож, как искусный акробат, выполнял сложные комбинационные элементы.       «Как кожа, — подумал Ремус, проводя пальцами по истерзанной коре. — Старая, дряхлая, со шрамами. Наверное, и моя когда-то такой будет».       — Это я сделал?       Догадка пришла сразу. Но ему хотелось быть уверенным, что не ошибся. Быть уверенным, что калечит не только своё тело каждое полнолуние, но ещё и оставляет шрамы на деревьях. Или всё же не хотелось, и он просто искал опровержения своей догадки?       — Да, в нашу первую вылазку, — Сириус вздохнул и посмотрел на противоположный берег. — Ты то ли почуял кого-то на дереве, то ли оно тебе просто не понравилось, и в общем...       Лягушка прыгнула в болото, оставляя круги на мутной воде. Ремус заламывал пальцы, стараясь навести порядок в голове. Он внимательно слушал Сириуса, надеясь, что хоть какие-то слова откликнутся яркой вспышкой, воспоминанием, но, увы. Пока никаких сияний, кроме мельтешившего ножа на солнце.       — Ты сначала пытался забраться на него, — продолжил Сириус, кивая в сторону дерева слева. — Но оно, похоже, уже было отмирающим внутри, ну и…       Сириус замолчал, а Ремусу и не требовалось продолжение. Вспышки так и не случилось, но картина всё равно начала медленно прорисовываться перед глазами, подобно чернильной паутине на карте мародёров. Линии расплывались, оставляли кляксы, разводы. Они переплетались, путались друг между другом, но в конце концов собрались в довольно чёткую картинку, как из какой-то детской мультипликации: ночь, четыре силуэта под луной прыгали и носились по берегу, оставляя рытвины на песке. Пёс и оборотень устремились к воде, чтобы немного охладиться и сбросить бьющую через край энергию. Звери плескались в мелководье, не заходя вглубь русла. Брызги от их барахтанья иногда долетали до берега, где стояли олень и крыса, что предпочли остаться на песке, наблюдая за друзьями, но всё равно не избежали холодных капель, время от времени долетающих до берега. А потом… Потом одна из самых больших фигур замерла, принюхалась и, резко повернувшись, выбежала из воды, прыгнув на ствол тополя. Дерево, не выдержав вес оборотня, с громким треском и шумом ломающихся веток, переломилось, упав на землю вместе с виновником произвола. Наверное, было больно. Да и вой стоял жуткий. А пёс наверняка моментально рванул из воды, самым первым оказавшись рядом с животным, что выло и пыталось выбраться из-под бревна. Возня. Олень и крыса медленно подошли к дереву, оценивая ситуацию.       Картина пошла рябью.       Жаба плюхнулась в болото, оставляя после себя круги на воде. Помигав пару раз, он посмотрел, как бы случайно, в ту сторону, в которую кивал Сириус. Ствол тополя раздваивался, и если один был всё ещё целым, с ветками и зелёными листочками, трепещущими на ветру, то из другого торчали острые, бежевые пики, слегка наклоняясь под углом. Взгляд метнулся к основанию бревна, на котором они с Сириусом сидели, и Ремус заметил, что и там торчат точно такие же щепки.       — Я... Я ничего не помню... — пробормотал он, повернув голову к Сириусу. — Никто не пострадал? Я никого не... придавил?       — Ну, если уж я тут с тобой, а Джеймс с Питером на квиддичном поле, то, наверное, нет? — с ухмылкой ответил Сириус и, опустив голос до наигранно-мистического, добавил: — Только если я не мстительный дух, который затащил тебя на это болото, чтобы в отместку утопить. Уууу...       Сириус попытался пощекотать бока Ремусу, но тот, уворачиваясь, поднялся с бревна.       — Я серьёзно, Сириус! — голос стал чуть громче, настойчивее. — Это не смешно. Я мог придавить собой или этим бревном тебя, или Джеймса, или Питера!       — Но не придавил же! — повысил в ответ голос Сириус, и на секунду от его тона, казалось, замолкли даже птицы.       Пыхтя негодованием и осознанием, горьким, как клоп, которого случайно кто-то из них раздавил, Ремус продолжил:       — Но мог, — замолчав на пару секунд, чтобы отдышаться, в голове за короткое время сложился пазл. Нехотя, абсолютно не вовремя обостряя злость. Злость на самого себя. — Вот почему ты не хотел идти… А та лиса? Это я её?..       Не договорил. И ответа не получил. Серые глаза друга смотрели, бегали по лицу, истерично ища слова, оправдания, хоть что-то. Не выходило. И неизвестно, что для Ремуса сейчас хуже — это молчание или же бессмысленные оправдания, которые норовили сорваться с уст.       — Это я её убил, — выдохнул Ремус, чувствуя, как внутренности холодеют, липнут к стенкам, и его снова воротит от вставшей перед глазами картины. Только не мёртвой лисы.       На месте рыжей туши предстала большая, чёрная, со вспоротым брюхом и прилипшими багровыми листьями. Ремус моргнул, картина сменилась тушей побольше. Коричневая, с витиеватыми рогами, огромными, выпученными от страха глазами, а если опустить взгляд чуть-чуть пониже, то сложно будет не заметить рваную рану на шее, из которой струится алая жидкость, пачкая белый мех на груди. Ремус прикрыл глаза, чтобы, не дай бог, из них ничего не выбежало. Но мозг и тут услужливо предложил мысль на замену прошлым двум. Мысль об ещё одной туше. Такой крошечной, что и ни одной косточки не останется, а значит, и рисовать нечего.       Его пошатнуло словно от порыва ветра, на деле же он отступил сам, потому что сердце забилось так сильно и громко, что он готов был поклясться — Сириус его слышит.       — Слушай, — медленно заговорил Сириус, откладывая ножик и двигая руками, стараясь то ли отвлечь, то ли поймать ускользающие аргументы. — Ты сгущаешь крас…       — Сгущаю краски? — еле перебирая языком, переспросил Ремус. Глаза открылись, встретились с обеспокоенными серыми. Живыми… не то что в видении из головы. Во рту пересохло, когда он продолжил глухо: — Это называется нести ответственность за своё урод…       — Не смей! — на этот раз перебил Сириус, так стремительно вскакивая на ноги, что Ремус вздрогнул. Нахмурив брови, он начал грозить указательным пальцем, идя в его сторону и выдавая слова — как чечётку: ровно, звонко, с напором: — Мы это уже миллион раз обсуждали, Луни. Я запрещаю говорить такие вещи о себе! Это твоя… особенность. Пушистая проблема. Да называй хоть критическими днями, только не так! А краски ты действительно сгущаешь. Вот из-за этого мы ничего тебе и не рассказали. Знали, что так и будет. Знали, что, узнай ты об этом, сразу бы отказался от наших ночных вылазок. Хотя это верх идиотизма! Ну сломал дерево, и что? Деревья и сами в природе падают, ты в этом сегодня убедился. А лиса… Ну загрыз и загрыз. Значит, слабая была. Вот и произошёл естественный отбор. Так что кончай забивать голову ерундой и считать себя за всё ответственным. Пора привыкнуть, что ты теперь не один и все твои проблемы делятся на три!       Ремус бегал глазами по лицу Сириуса, и вся злость, что бушевала несколько секунд назад, спряталась куда-то глубоко-глубоко. Она не покинула его насовсем. Скорее выдохлась и ушла подремать, чтобы выйти снова при вскрытии очередной истории ночи, которую он не помнит. Присев на бревно, Ремус упёрся локтями в колени. Пока рассматривал камушки и песчинки, Сириус тоже вернулся на своё место.       — Прости, что не рассказали, — спустя пять кваканий лягушки, произнёс Сириус. — Это была моя идея — ничего не говорить. Я же понимаю, как тебя это беспокоит и как болезненно тебе иногда слушать даже о хороших ночных эпизодах, которых ты не помнишь.       — Хорошо, — Ремус посмотрел на него. — И ты прости, что сорвался. Просто... Страшно, что когда-то я сломаю не дерево, а чью-нибудь шею, даже не вспомнив об этом поутру...       — Ну… Не знаю, как там у Сохатого и Хвоста, а моя шея крепкая. Сам знаешь, сколько моя драгоценная мамаша пытается снести мне голову своими бреднями, но всё ещё ни разу не вышло, — Сириус пихнул его в бок и рассмеялся лающим смехом. — Так что и не мечтай, что когда-то окажешься в тишине и покое, цветочек.       Этого хватило. Ремус смутился. Вокруг было столько запахов: тина, песок, рыба в реке, лягушки, сигаретный запах от Сириуса, который он иногда еле переносил, ну и уже где-то в самом конце — сладковато-медовый аромат цветов, что он всё ещё сжимал в руке с тонкими шрамами. Бутоны у них совсем поникли, вяло болтаясь вдоль стебля.       — Кхм… дождь будет, — делая носком ботинка ямку, проговорил Сириус, глядя в небо.       — С чего ты это взял? — Ремус многозначительно посмотрел на него, потом на небо, но облака были редкими, так что глаза опять вернулись к Сириусу.       — Примета такая у маглов есть, — почёсывая затылок, ответил Сириус. Взгляд бегал по чему угодно, но старательно избегал лица Ремуса. — Лягушки к дождю "поют".       — Ммм… — протянул Ремус под аккомпанемент лягушек, но замолчал. Губы дрогнули, и этот жест мог сказать больше тысячи «Спасибо».       «Спасибо за то, что говоришь со мной о бреднях про лягушек, лишь бы отвлечь».       «Спасибо, что знаешь, когда не стоит давить и позволяешь помолчать, оставаясь со своими мыслями».       «Спасибо за цветы».       «Спасибо, что стараешься сделать из пытки — очередную шалость».       «Спасибо, что… дружишь со мной».       Но Ремус никогда не выскажет все эти «спасибо» вслух. Не потому что боится, не потому что неловко, а потому что это банально не имеет смысла. На все Ремусовы «спасибо» у Сириуса уже были готовы простые, но так сильно греющие обшарпанную душу «пожалуйста».       — У лягушек дыхательные органы чувствительны к изменениям атмосферного давления. Так что, кхм… это не примета, а простая наука, — слова возымели должный эффект. Чёрные кудряшки метнулись, а периферийное зрение успело уловить кривую ухмылку на самом уголке губ.       Вот оно, счастье, где воняет тиной, ведутся бессмысленные беседы с умным видом и изредка ловятся улыбки, как бабочки в сачок.       — А ещё перед дождём у лягушек меняется цвет кожи. В жару желтеет, а перед дождём становится сероватой.       — И на кой чёрт ты всё это помнишь? — с хмыком поинтересовался Сириус, беря в руки ножик.       Ремус пожал плечами, любуясь цветущей водой, деревьями и иногда ловя взглядом очередную лягушку, ныряющую в болото. Руки самозабвенно прибирали понурившие бутоны люпинов, расслабляя не только тело, но и опустошая вечно гудящую в потоке мыслей голову.       — Честно? — Повернув голову и не дождавшись ответа, он продолжил: — У тебя такое забавное лицо каждый раз, когда я тебе что-то подобное рассказываю. Вот и пополняю периодически запасы интересных фактов.       Одна из лягушек квакнула так натужно, так горько, да ещё и как раз в тот момент, когда Ремус получил толчок в бок.       — Я тебе что, ребёнок? Нормально я реагирую. И вообще, про лягушек я знал и без тебя!       — По магловским поверьям, — положив люпины на колени, Ремус упёрся двумя руками о шершавую поверхность бревна, пальцы и тут не замирали, проходя по одной из «царапин». Солнце приятно грело лицо, он даже глаза в блаженстве прикрыл, пытаясь не обращать внимания, как стягивает желудок.       — Так работают же!       — Работают. Примерно так же, как твоё последнее изобретение. Напомни-ка, как ты его назвал? — Щурясь, голова Ремуса склонилась вбок, изучая недовольное лицо Сириуса.       — Ой, не начинай, а?       — Нет, ты подожди… как же там было…       Сириус отвернулся, ковыряя ножиком бревно, выказывая явное нежелание развивать эту тему дальше. Применил свою любимую тактику: не участвую — значит, этого нет и меня не касается. Увы, поздно, Ремуса осенило:       — «Сканер любви»? А, нет, постой, «Петля любви»! Точно!       — Да необязательно любви! — Сириус повернулся к другу. — И это Сохатый «Петлёй» назвал, а у меня это вообще был просто «Сканер»!       — Ты злишься, потому что не ты эти названия придумал, — Ремус отвернул голову, возвращая лицо приятным весенним лучам.       Ноздри Сириуса раздувались, глаза смотрели в упор на Ремуса, но в конце концов он сдался. Отвернулся, опуская голову, и, ковыряя ножом по коре, выдал тихое:       — Может быть.       Повисло молчание. Долгое. В таком человек обычно пытается сдержать все свои эмоции, не дать им вырваться наружу, переживает, пробует приспособиться к неудобной мысли. Сириуса хватило ровно на три секунды. Что-то в кудрявой голове лопнуло, и с него полилось как водопадом:       — Если бы не Джеймс, то он бы пользовался популярностью! Так нет же, надо было додуматься один на Лили опробовать! А это — новаторская идея, сырая, недоработанная. Вот на кой ляд, ты мне скажи, было его «в производство» пускать?!       Зря ляпнул… Попал в больное, — понял Ремус, так что поспешил успокоить:       — Ты же знаешь, ему, если что-то насчёт Лили в голову взбредёт, так и не остановишь…       — А «Сканер» мой тут при чём? Я не виноват, что он сбоить начал, вместо того чтобы функцию свою выполнять! — размахивая ножом как указкой, негодовал Сириус.       Ремус вздохнул, наблюдая за сверкающим лезвием. Это изобретение он ещё на этапе самой идеи не поддерживал, но сейчас готов был пойти на любые ухищрения, лишь бы Сириус забыл про этот свой треклятый «Сканер» и разочарование от провала.       «Петля любви» — название Джеймса, уж очень ему хотелось внести свою лепту в создание гениального и, как выразился сам Сириус, новаторского изобретения. Позже это же название сыграло злую и ироническую шутку. «Петля» была самодельной фенечкой, сплетённой Питером из старых шнурков и ниток, но зачарованная Сириусом так, чтобы давала знак, когда человек волнуется или лжёт. Украшение улавливало самое лёгкое колебание волн, измеряло пульс и, если цеплялось петлями даже за самое крошечное изменение в человеческом организме, начинало осторожно извиваться, как змейка на запястье. Петля — потому что закручивается, переплетается, обвязывая то, что люди обычно пытаются запрятать глубоко в себе. Любви — потому что Джеймсу Поттеру уж очень хотелось поймать Лили Эванс на взаимности. Хотя Сириус правильно подметил: «Необязательно любви!» Оно скорее улавливало лукавство или крохотную ложь, завязывалось узлом на дрожащем голосе, ударе или, напротив, замирании сердца, подсекая, вырывая прямиком в руки хитроумному дарителю. «Детектор чувств» — как про себя называл его Ремус.       И, может быть, это и вправду был бы прорыв в волшебном мире. Изобретение, которое считывает чувства, — да тут и сыворотка правды не нужна, чтобы добиться нужного ответа от подозрительно молчащего приятеля или от девочки, которая давно нравится. Но что-то, а вернее сказать, всё пошло не так.       Оказалось, что Сириус перестарался, сделал «Петлю» чересчур чувствительной. И если в их спальне, проверяя друг на друге, украшения ещё работали, то вот когда гордый собой Джеймс Поттер пошёл дарить Лили браслетик в знак перемирия или какой-никакой дружбы, этот самый браслетик чуть не оттяпал ей руку.       «Петля» начала путаться в эмоциях учеников в Большом зале, ведь это место — рассадник утренних сплетен, иногда вранья и, что ещё чаще, волнения перед предстоящими уроками. Изобретение дало сбой, петли затянулись, впились в кожу. Благо Лили успела разорвать запутавшиеся в человеческом нутре нитки вилкой ещё до того, как браслет перетянул руку. Повезло: отделалась лишь лёгким шоком да криками, с размахиванием вилкой в адрес Джеймса Поттера, о том, что сначала придушит его остатками браслета, а потом ещё и эту самую вилку воткнёт в…       Узнать, в каких глубинах Поттеровской души побывала бы вилка, если бы он не удрал, никому так и не удалось.       А браслет уполз. Ремус сам однажды видел, как юркнула в щель меж дверью и полом коричнево-зелёная бахрома. Потрепавшаяся, грязная, но гордая и хитрая. С другим набором характеристик на нижних этажах не выживают. «Собратья» с зелёными нашивками не примут.       — Ладно, может, у «Петли»… — голова Сириуса метнулась в сторону Ремуса так быстро, что он поспешил исправиться: — Хорошо-хорошо. Может, у «Сканера» и был потенциал, признаю, что вещь довольно полезная, но лично я бы…       — Что-что?       — Я говорю, что я бы им не стал…       — Нет, я не про это. Повтори то, что первое сказал.       Ремус нахмурился. В глазах Сириуса он уловил задорный огонёк, который появляется обычно только при шалостях.       — Твой «Сканер» мог принести пользу, — медленно повторил Ремус.       Сириус горделиво выпрямил спину, отводя взгляд, однако Ремус готов был поклясться, что заметил на тонких губах ухмылку.       — Я думал, что он тебе не нравится.       — Ну… я его просто не понимаю… но ведь он мог бы помочь другим. Даже после выпуска ты бы мог пустить его в «большое производство», министерство бы наверняка заинтересовалось им.       Со стороны донёсся хмык. Вроде и презрительный, — от упоминания министерства, понял Ремус, — а вроде и смущённый. Второе он так и не разобрал, от чего.       — Ну уж нет, Министерство меня мало волнует, а вот свой маленький магазин… было бы круто, а?       — Круто.       — Нет, ты только приставь, — Сириус пихнул Ремуса в плечо и, разводя руками, нарисовал в воздухе переливающуюся вывеску, зримую, однако, лишь ему одному. — «Магазин всевозможных изобретений для юных любителей шалостей».       — Слишком длинно, не находишь?       — Тогда просто «Мародёры».       Ремус пнул ботинком ракушку, та пролетев пару метров, приземлилась у кромки воды.       — Провокационно. Да и к тому же, ты так уверен, что мы… ну… будем общаться той же компанией после выпуска?       — Куда же мы денемся?       — Ну… Знаешь, могут поменяться взгляды, мнения… — Сириус хмурился всё больше и больше по мере того, как Ремус продолжал развивать свою мысль: — Всякое же бывает. Тем более положение в стране… не самое стабильное.       — Плевать я хотел на положение, — не выдержал Сириус. — С чего это ради из-за чудаков в министерстве и их бездумных поступков я должен буду перестать общаться с тобой, или Сахатым, или Хвостом?       — Да не в этом дело. Что если…       — А что если у твоего «если» может быть не только негативная окраска? Я вас не брошу, пусть хоть мир с ума сойдёт.       Ремус замолчал. Не хотелось спорить и опять ругаться, но мысленно его «если» раздулось до размеров тролля, причём в таком же мерзком виде. Он не пессимист, напротив, ему неистово хотелось верить, что они вчетвером продолжат общение и после школы. Хотелось до скрипа в душе и болезненного сокращения мышц. Но признать это — значит привыкнуть и поверить. А вдруг не оправдается? А вдруг дружба продолжится, но уже без него? Ведь его будущее не настолько прозаично, как у того же Сириуса. Оборотню не дадут работу, а если и дадут, то едва ли хватит на еду и вещи первой необходимости.       — «SL», — как по заказу, отвлёк его от мыслей тихий голос Сириуса.       — Чего?       — «SL», — спокойно повторил Сириус, пряча свой складной ножик в карман куртки. — Название для магазина.       Квакнула лягушка, ей вторила вторая, а Ремус всё больше хмурился. Понятнее явно не стало, но Сириус, уловив это, объясняться почему-то не спешил. Встал с бревна, разминая затёкшую спину, потягиваясь, сгибая руки и заводя ладони за затылок.       — С «S» понятно, но «L» откуда? — наблюдая за ним, неторопливо спросил Ремус.       — А? — Сириус посмотрел на друга, состроив такое лицо, будто и правда не расслышал.       — Я спрашиваю: «L» тут при чём? — настойчивее переспросил Ремус, хотя заранее понимал, что если на Сириуса напало такое настроение — ничего он не скажет. — «S» — «Sirius», верно?       — Не-а, — зевая, откликнулся Сириус. Зевок длинный, намеренно растянутый, подтверждение тому — один открытый глаз, взирающий с лукавством. — Забей, это «рабочее», как со «Сканером».       — Сириус, — Ремус хотел было подняться с бревна, встать в угрожающую позу, от которой Сириус обычно терялся, но…       — «Shot of laughter», — выдал Сириус быстро. Чересчур быстро.       Ремус ему не поверил, по лицу было видно, что придумал друг это только что. Мастерски, конечно, но истинная аббревиатура была далека от этой импровизации. Потупив взгляд на кривой ухмылке, Ремус поднялся выше, посмотрел серые глаза и убедился в своих сомнениях.       — Я же говорю, цветочек: не парься. Потом доработаем, — пряча руки в карманах, Сириус обошёл бревно, тихо насвистывая надоедливый мотив себе под нос.       Пока фигура парня отдалялась от заводи, Ремус всё пытался переварить сказанное.       «Потом доработаем».       «Доработаем»…       Сириус уже отошёл на приличное расстояние, когда Ремус вскочил, от чего люпины, лежавшие на коленях, рассыпались по земле. Этот вид ударил не хуже любой молнии. Но почему? Мозг хватал мысли, как хулиган яблоки из сада соседа; что-то крутилось на самом краю языка, ещё чуть-чуть — и истина сойдёт с уст. Ещё немного… Ничего.       Ремус наклонился, собирая цветы, а когда выпрямился и уже собирался догнать Сириуса, заметил на краю периферийного зрения что-то странное на поверхности коры. На обычную шершавость не похоже. Сделав пару шагов, он смог различить кривые, тонко выцарапанные буквы между борозд, оставленных когтями.       Нагибаясь к бревну, пальцы прошлись по букве «L». По подушечкам пробежали иголки, а в голову ворвался голос. Свой собственный, беззаботный и лёгкий, ещё не изнурённый долгой прогулкой, случайной встречей со смертью и последствиями ночных приключений месячной давности.       «Ну да, «Люпины». А если точнее – «Lupinus». Растение из семейства бобовых».       А потом Ремуса настиг и голос Сириуса.       «Не хочется злить тебя, цветочек».       Догнав Сириуса, они зашагали рядом в приятном молчании, где всё встало на места, и собеседники понимают друг друга без лишних слов, по двум буквам, высеченным на коре бревна, поваленного ночной шалостью, а не природной стихией.       — А почему первая не «B»? — всё же решился спросить Ремус, чтобы поставить точку. Довести их молчаливое понимание до вершины такой высокой, что Астрономическая башня покажется спичечным коробком.       — Моя фамилия не олицетворяет радость, знаешь ли, — доставая карту из-за пазухи, беззаботно ответил Сириус.       — О, а моя прямо-таки блещет!       — Твоя — связывает тебя с домом и семьёй, а это уже больше, чем предостаточно.       — Хочешь отречься? — поворачивая к нему голову, спросил Ремус.       — От фамилии?       — От всего.       Сириус замер, разглядывая чернильные надписи, расплывающиеся по пергаменту.       — Нет. От всего точно не хочу.       Сириус заспешил дальше, разворачивая карту и подгибая края, а Ремус засеменил следом, стараясь перевести тему:       — А Джеймс и Питер?       — А что они? — не оборачиваясь, переспросил Сириус.       — Их в бизнес-плане нет?       — Сохатому это не надо, а Хвост… — Сириус почесал палочкой затылок, раздумывая, ближе склоняясь над картой. — А Хвосту не интересно будет. Он скорее к нашему Сохатому выслуживаться пойдёт.       — Ага! Значит, ты всё же подтверждаешь, что после школы мы потеряем связь.       Догоняя друга, Ремус незаметно заглянул в карту. Имя, находящееся в одном из коридоров подземелий, его нисколько не удивило. Зато приятно изумило другое: что Сириус вообще присматривает за этим именем.       — Не дождёшься! — шутливо толкая Ремуса в бок, воскликнул Сириус, беззаботно пряча карту, словно ничего его только что и не волновало. — Это же совсем другое. Я не отрицаю, что у нас могут появиться свои планы, работа, цели, но чтобы взять и перечеркнуть всё, что между нами было? Нет. Я так не смогу. И надеюсь, что никто из нас не сможет.       Может быть, Сириус Блэк самый безнадёжный разгильдяй по мнению многих (да и самого Ремуса иногда), но что у него не отнять, так это умение жить: быстро, ярко, со смехом и стальной выдержкой перед пощёчинами судьбы. И Ремусу страсть как хотелось верить, что эта черта характера когда-нибудь заразит и его самого. Что он действительно когда-то сможет стать тем, кем его видит Сириус — люпином.       Необычного вида цветком с фиолетовыми соцветиями вдоль вытянутого деревянистого стебля. Растением, широко использующимся в медицине для производства препаратов, регулирующих работу сердца. Цветочком, олицетворяющим стойкость и упорство, ведь может выжить в любых условиях и в любом виде почвы. Люпином, который является самым ценным удобрением для других растений, повышая их урожайность.       И в конце концов — просто «L», с которым «S» не планирует расставаться, «даже если мир сойдёт с ума».       Тонкие буквы на бревне не смыл дождь, что пошёл ближе к вечеру. Не смогло избавиться от них и жестокое время, несущееся по лесу яркой рыжей вспышкой: «S+L». Кривые буквы, задумчивые, с маленькой ошибкой, допущенной случайно, но ставшей чем-то большим.       Заводь стала публичным местом, но не утратила трепета доверительных разговоров. Там признавались в любви, отмечая, как в журнале, юношескую наивность на коре рядом с десятком таких же подписей. Воздух пах не только тиной и лягушками, но и безмолвием, пониманием и доверием, сладкими и пьянящими, как полежавший виноград. Кусты потрепались. Ракушки хрустели, превращаясь в острые осколки под подошвой сотни пар ног, но слова всё равно оставались острее, впиваясь в громыхающие сердца. Тихая заводь открывала зелёные объятия для всех пар Хогвартса, принимала любого, кто умел наспех придумывать глупые названия совсем не простым чувствам. Кто умел обходить стороной гордость, даже если впереди была не менее крутая горка из неловкости. Её бархатный лягушачий хор был для тех, кому и не очень-то важна правильная аббревиатура, главное, чтобы она осталась раной на дереве, а не на душе.       Напоминание всё же сошедшему с ума миру, что бывает что-то ярче цветастых, как фейерверк, вывесок и громких слов за пределами молчаливой заводи, отмеченной на старой карте двумя простыми буквами: «S+L».