Навязчивая сказка

      Мама говорила, что у него талант. Слово «талант» с её уст срывалось примерно с той же периодичностью, как «гений». Втирая их в его золотые локоны, Златопуст не просто ей верил, он стал одержим. Накрывался с головой холодным одеялом, чувствуя, как остывает понемногу след от маминого поцелуя в щёку, и грезил: драконами на куче золота, огромными, жадными, разумеется, говорящими, как же сказка и без говорящего дракона; русалками, прекрасными в своём возмездии к морякам; злыми волшебниками с горестными скелетами в шкафу; прекрасными балами, где гостей в пёстрых одеждах развлекает арлекин, жонглирующий их мечтами с нагловатой ухмылкой под унылой маской. Темнота наполнялась историями. Но веки никак не могли расслабиться. Иногда события путались, а имена персонажей забывались, и им на смену приходили новые. Никто не возражал, да и кому устраивать бунт? Он сам рассказчик и единственный слушатель. Но его это всё равно гложило. Златопуст ворочался, часами пытался вспомнить имя принца, бежавшего со стыдом из королевства. Айрон? Нет, нет, нет… «А», вроде, была посередине… Эраст? Да, что-то знакомое. Значит, начинается на «Э»? Или Эрастом был врач, вернувшийся в отчий дом спустя годы скитаний по миру, подружившийся со смертью и так не похожий на того юного принца, пышущего оптимизмом? Глаза слипались через час. Но избавлением темнота не была. Златопуст хмурил брови, подрагивал конечностями, голова на пуховой подушке была такой тяжёлой, как ящик с инструментами у отца в кладовой. Боль сквозь дрёму вытягивала из глазниц усталость и, смакуя её, не давала убежать от черноты без образов. Не сон, но и не бодрствование, что-то между, где плывущие тёмные стены отражают единственно важный вопрос: «Как звали сбежавшего принца?»       В ту же копилочку личных «талантов» можно смело положить потерю вдохновения. Истории вспыхивали утром за завтраком или после прочтения увлекательного романа. Ему и напрягать мозг не нужно: посмотрел на перо, и вот это уже не просто перо, а волшебное перо феникса, которого убил алчный охотник. В конце, конечно, выяснится, что алчным он не был, а кровожадным стал от горя и мести оборотню, который убил его любимую... Но это потом, а пока главный вопрос: как к этому прийти? Златопуст мог придумать начало, с лёту сочинить конец, но в середине терялся в отдельных образах. Мучил себя перед сном, выжимал последние соки, прокручивал одну и ту же сцену так-сяк, добавлял новых героев, но с ними прибавлялись и ветки, которые нужно раскрыть. Жизни, которые нужно хорошенько потрепать. Головная боль с утра, недосып, раздражительность и, как следствие, отрешённость.       Мама говорила, что всех великих и гениальных неизбежно постигает одиночество. Лирически вздыхала, приглаживая сыну волосок к волоску тёплой ладонью. У каждого свой спектакль, но личный он предпочитал проигрывать про себя, в тишине и темноте, в отличие от мамы. Пока предпочитал.       Всё изменилось в двенадцать. Тогда он впервые осознал важность не просто оставить след, а запомнить и продумать каждую его закорючку на сером листе жизни. Златопуст начал писать. Носил истории не в голове, а отбивал их сердцем на пастельно-жёлтом листе. Грезил не только ночью, но и на уроках, упуская такой пустяк, как двенадцать способов применения аконита. Подружился с ненавистной серединой больше, чем с соседями по спальне. Осознал, насколько важно не просто придумать, запомнить всё: имена, фамилии, родословные, переживания, удары жизни и мотивы. Перламутрово-синий блокнот, что прислала мама на Рождество вместе с шикарным павлиньим пером, имел аппетиты, и Златопуст с радостью напитывал, вшивал новые листки, вклеивал поверх заметки, удовлетворяя его аппетиты. Не просто писал, пачкая чернилами пальцы, он жил в своём чернильном мире. Спать стал спокойнее. Муки рассуждений никуда не делись, но их заметно поубавилось. Теперь у него была не только ночь в распоряжении, но и дни. Долгие солнечные дни, сменяющиеся дождливыми, томными. Он так и не вспомнил, как звали сбежавшего принца, зато записал на полях, что Локонс старший — не какой-то там магл, а наследник величественного рода, приближенный когда-то к самому королю. Там же каскадом сыпались росписи на разный манер. Он запутывал «к», сливая её с «о», добивался той самой размашистости, как у своего древнего «потомка». Его детские сказки принимали настолько неожиданные повороты, что сначала никто не верил, потом стали прислушиваться, а после пары наводящих вопросов верили. Его магла-сестрица влюблялась в абсолютных кретинов, разбивая сердце и собирая его вновь в ожидании «того самого» принца. Уставший от жизни богач, к слову, тоже может подойти. Или ещё лучше: мечтатель, у которого не звенит в кармане, но зато над их маленьким домиком, скажем, в… в Норвегии! Да, в Норвегии… Разливаются трелью птицы. Пойдёт. Нужно только узнать побольше о природе Норвегии и не забыть записать этот бред про птиц и трели, пока не выветрилось.       В шестнадцать Златопуст учился редактировать. Как оказалось, ни одна история не пускается в большую печать без редактуры и внесения корректировок в уже устоявшиеся факты. Маленький Златопуст бы негодовал, отрицал, утверждал, что идеальную историю можно придумать за ночь и доработать утром, нежась в постели перед завтраком. Юноша с золотыми кудрями и отточенной перед зеркалом улыбкой похлопал бы его по макушке и, провожая до класса, рассказал об удивительной жизни, сложной судьбе и, в конце, всплакнув, дал наставление всегда записывать всё, что говоришь. Малыш Златопуст проводил бы этого чудика недоверчивым взглядом, но о приобретении блокнота, наверное, задумался. А ещё малыш Златопуст ни за что бы не полез в запретную секцию библиотеки. Жутко там как-то, ещё и старая карга как часовой туда-сюда ходит, смотрит на всех исподтишка, почитать нормально не даёт… Юноше же было плевать. Ему даже нравилось, как разглаживаются морщинки и как сгорбившаяся спина становится офицерской при ненавязчивом упоминании, что Златопуст никогда не ломал ни одного корешка. Более того, один раз получил по скуле за то, что сделал замечание хулиганам, шумящим в библиотеке.       «Даже шрам остался! Вот, посмотрите».       Шрам и правда был, как и хулиганы. Только в реальности замечание сделали Златопусту, как не самому добросовестному начинающему автору, наделавшему в собственной истории столько дыр, что места для основного сюжета не осталось. Он чуть не прослушал, как библиотекарша впервые взяла в руки книжку из огромной личной библиотеке тёти. Но та ничего не заметила: ни как завитки на секунду утратили лоск, ни как померкла улыбка, образуя безэмоциональную полоску из поджатых губ, ни как потупился взгляд голубых глаз.       Странно, что мысль о редактуре не посетила его ещё тогда, в двенадцать. Он избрал тернистый путь из букв, заучивания текста и декламирования его с профессионализмом актёра вместо того, чтобы перечеркнуть неудавшуюся главу и написать новую, корректируя память персонажей, подминая историю под себя. В конце концов, это же его рукопись, его сценарий, так почему он не может внести правки, как это делал миллион раз перед сном, мучая неудачный сюжет? Больше чернильных клякс не будет. Не прибавится и шрамов вопреки суждению, что они красят мужчину. Чушь. Мужчину красят поступки. Избитая фразочка, но ему нравилась. Несла двойной посыл — метафору от автора, которую пока никто не раскусил.       К двадцати годам он понял, что мама была не права, говоря, что гении обречены на одиночество. О Златопусте говорили. По нему плакали молодые девушки в свои прекрасные шёлковые платочки с вышивкой. Он разгонял кровь в жилах женщин постарше, напоминая о давно забытом: юношеском румянце на морщинистых щеках. Его биографию печатали и цитировали. Она вытекала чернильными реками за страницы, обволакивая сердца, загрязняя их и пряча от просвета истины.       «Герой!», «Гений!», «Талантище!»       Он избавился от тетрадки с выцветшими листами. Его навязчивые грёзы стали сказками на ночь для детей. Каждый читал о храбром парне с золотыми локонами и ослепительной улыбкой, конкуренцию которой не составит даже василиск. Имя персонажа теперь уж точно помнил каждый: оно ознаменовало замысловатыми каллиграфическими буквами обложку книжки с портретом привлекательного юноши. А середина не просто писалась, проживалась лениво и размеренно, в угоду меланхолично вздыхающих читателей и всё такому же невнимательному автору.       Ничего не изменилось с того дня, как Златопуста Локонса поймали за ложью на первом курсе. Тогда он впервые узнал, что как минимум одним талантом его обделили, и бросил все силы на его освоение. Больше никто и никогда не скажет, что Златопуст Локонс — лгун и бездарь. А если и скажет, то кто уж ему поверит? Смех и только. Не может столь талантливый писатель, путешественник, изобретатель и художник витать в облаках. Ему же просто некогда лентяйничать! Отправят клеветавшего бедолагу на покой, а он от негодования возьмёт да заскочит в местный бар. Там его угостит пинтой другой улыбчивый паренёк. На утро полегчает и вспомнится, чёрт знает почему, одноклассник, который сказки девчонкам свои читал, чтобы успокоить, и на всех уроках себя показывал с блестящей стороны. Хороший парень. Добрый, честный, трудолюбивый и улыбается так, что в зубах своё ничтожное отражение видишь. Да… хороший малый этот Златопуст Локонс. Талантливый и гениальный — этого у него не отнять.       Как и головной боли, с плывущими чёрными стенами под закрытыми веками. Только теперь там не диссонирует позабытое имя. По склизким стенкам стекает череда букв, предложений, отдельных слов. Он грезит в масштабах мира, но в этой треклятой середине, между сном и явью, боится не забыть, нет… боится разучиться единственному, отточенному в идеале и вызубренному в школьные времена умению — лжи.       Шляпа не прогадала, отправив грезящего наяву мальчика на Когтевран. Талантливый Златопуст не блистал умом, не проводил часы в библиотеке, не выхватывал для факультета баллов. Зато в писательстве Златопуст поднаторел, как и в редактуре не только своей, но и чужой истории жизни. Всё как в детстве: никто не против небольшой подмены фактов и вычищенного до блеска сюжета. Только на этот раз не он единственный читатель в этой истории, и его «талант» может оценить каждый в магическом мире.