Избранные Эйвой

Таррамон вызвал Ши’ан к себе сразу после того, как вернулся. Последнее время разговоры с ним случались все чаще, что не могло ни напрягать.  Она вошла в к отцу, когда Цавке почти скрылось за горизонтом. Вождь сидел у очага, разбирая наконечники для стрел. — Садись. Она села напротив, скрестив ноги. Ждала. Таррамон молчал долго — так, что тишина начала давить на плечи. Потом отложил стрелу и наконечник и поднял на неё глаза. — Ты много времени проводишь с Тсиреей, Ао’нунгом и детьми Салли, — каждое слово констатация.    — Они наши гости, — ответила Ши’ан спокойно. — Я помогаю им освоиться. — Помогаешь, — он усмехнулся, прищурив глаза. В такие моменты Оло’эйктан выглядел опасно. Как Палулукан, готовый сделать прыжок. — Ты стала мягче. Я заметил это ещё на Меткайина. Расслабленная. Улыбчивая. Я не против того, что ты с ними общаешься. Но против того, чтобы ты забывала о нормах поведения.  Нормами поведения отец называл абсолютное безразличие и холод ко всем и всему. Он считал эмоции слабостью, которой можно воспользоваться, если показывать их слишком открыто.  А Ши’ан подчинялась, потому что спорить с ним было бесполезно. Ледяную маску она носила последние несколько лет, не позволяя себе расслабляться ни на секунду. Но последнее время образ ледяной принцессы действительно трещал по швам.  — Я не камень, отец, — девушка выдохнула, смотря на вождя. — Я и не прошу тебя быть камнем. — Его голос стал тише, но твёрже. — Я прошу тебя помнить, кто ты. Дочь вождя. Будущая Тсахик. У тебя нет права на слабость. — Слабость и мягкость — не одно и то же, — произнесла в ответ Ши’ан. — Я могу чувствовать. Могу улыбаться. Могу хотеть чего-то для себя. Это не мешает мне выполнять долг. Таррамон вновь прищурился. Ши’ан не была глупой, он это знал. Но иногда она ставила чувства выше разума. Это напрягало.  — Ты хочешь сказать, что я ошибаюсь? — Я хочу сказать, что ты не можешь запретить мне чувствовать, — она выпрямилась, глядя ему прямо в глаза. — Если хочешь, я выйду за Ао’нунга. Я сделаю всё, что ты прикажешь. Я буду Тсахик, какой ты хочешь меня видеть. Но не проси меня перестать быть живой. Потому что тогда от меня ничего не останется. Тишина повисла в маруи, густая и тяжёлая. Таррамон молчал долго. Потом медленно покачал головой. — Хорошо. Чувствуй. Но не забивай, что можешь дорого за это заплатить.  Ши’ан не ответила, внутри был ком негодования, подавленных эмоций и хронического безразличия, которое она тренировала годами.    — Иди, — произнес наконец вождь. — И запомни: если твоя мягкость навредит клану — ты ответишь. Девушка в ответ лишь кивнула, поднимаясь. Она вышла под догорающие краски заката, и слова отца засели в голове, не желая уходить.  Она пошла к ручью, чтобы умыться, но на полпути остановилась. Внутри всё кипело — обида, злость, усталость.  И что вообще творится последнее время? Ши’ан закрыла глаза и глубоко вдохнула. Соберись. Ты это умеешь. Ты всегда умела. Но почему-то не получалось. Ледяное спокойствие внутри разбивалось на мелкие осколки. Голова была забита мыслями. Проблемы нарастали одна за одной.  Ночью она не спала. Было тихо, только ветер шуршал листьями крыши, и где-то далеко рокотали ночные животные. Ши’ан лежала на спине, глядя в потолок, и думала. О том, что отец прав — она изменилась. Стала мягче. Но по-настоящему открытой была не со всеми. Только с одним на’ви. Почему с ним? Она задала себе этот вопрос в сотый раз. И в сотый раз ответ ускользал. С Ао’нунгом она могла быть разной — строгой, доброй, местами смешной, иногда почти нежной, но никогда уязвимой. С братом и сестрой — ответственной, заботливой. С отцом — послушной и собранной. А с Нетейамом она.. жила, существовала, была, точного термина этому подобрать было нельзя. Без масок. Без ролей. Она вспомнила их разговор, когда он сказал: «Я не исчезну». Вспомнила, как его рука накрывала её ладонь — невесомо, но так надёжно. Потому что он видит меня. Не дочь вождя. Не исцеляющую. Не будущую Тсахик. А просто меня. Это пугало больше всего. Потому что если он видит её настоящую, то рано или поздно увидит и то, что она прячет. Страх. Слабость. Сомнения. Ту самую девочку, которая держала умирающего брата на руках и ничего не могла сделать. В груди было тепло, перед глазами было его лицо. Мысли были забиты им. Хотелось довериться, хотелось быть слабой. Хотелось, чтобы…  Нельзя, — сказала она себе. — Не имею права. Она вспомнила Тхе’ланга. Как кровь текла сквозь пальцы. Как она кричала, умоляла отца дать ей использовать дар. С тех пор она поклялась: никогда больше не чувствовать что-либо на все сто процентов.  Мягкость ведёт к беспомощности. Беспомощность к привязанности. Привязанность — к страху потери. А страх — к ошибкам. Она села, обхватив колени. Сердце билось слишком громко в тишине. Завтра я стану другой. Опять буду холодной. Такой, какой отец хочет меня видеть. Такой, какой хочу себя видеть сама.  Утром Ши’ан вышла неузнаваемой, привычно безэмоциональной для жителей Фитсенг’эйви, но чересчур холодной. Её взгляд стал пустым и ровным. Плечи — прямыми, как туго натянутая тетива. Губы — сжатыми в тонкую линию. Кири, увидев подругу, помахала ей рукой.  — Ши’ан, мы идем к озеру, ты с нами? Девушка посмотрела на неё — и Кири опустила руку. Потому что во взгляде подруги не было ничего. Ни радости, ни усталости, ни даже обычной сдержанности. Только пустота. — Некогда, — бросила Ши’ан и свернула на другую тропу. — Что с ней? — Ло’ак проводил её взглядом. — Не знаю. Но мне кажется, она боится, — Кири покачала головой. — Чего? — Себя Тсирея с Ао’нунгом переглянулись, они привыкли, но менее больно не становилось.  — Вы привыкнете. Она здесь всегда такая, говорила же, — выдохнул Ао’нунг, оглядывая Салли. — Ладно, идем за На’оком и к озеру.  Нетейам, стоявший чуть поодаль, ничего не сказал. Он смотрел, как удаляется её стройный силуэт, как напряжены плечи — ни одного лишнего движения. Она закрылась. Но почему?

***

На’ок поежился, встретив сестру. Видеть её такой было невыносимо. Ши’ан всегда была другой. Теплой, эмоциональной, открытой. Но после смерти Тхе’ланга она закрылась. Отец сделал из неё бездушного воина, поставил запрет на эмоции и чувства.  Парень видел, как она ходит к хижене их брата, как первое время после его смерти не уходила от дерева душ, пытаясь проводить с Тхе’лангом как можно больше времени.  Она забрала его оружие и амуницию. Вела себя так же как он, сидела, разговаривала, даже ела. Пыталась таким образом вновь почувствовать его рядом.  Мертвых не вернуть. По крайней мере их брата точно.  У На’ока сердце обливалось кровью от того, как сестра сама себя убивала этим. Первое время пытался её развесилить, был всегда рядом, говорил, шутил, но она не слушала.  Это не моя Ши’ан! Моя умерла в тот день с Тхе’лангом! — выкрикнул он ей как-то в порыве злости, от чего корил себя до сих пор.  Тогда их отношения окончательно и бесповоротно испортились. Она почти все время проводила либо с отцом, либо на тренировках. Общалась с ним отстраненно, как со всеми. Помогала, когда нужно, объясняла, если было непонятно, защищала от отца, когда косячил. Но что-то в ней действительно умерло.  А последние надежды На’ока на возвращение старой Ши’ан разбились в дребезги, после того, как она отстранилась и от друзей. Тсирея с Ао’нунгом держали ее в тонусе. Заставляли хоть немного улыбаться и расслабляться. Против второго На’ок вообще ничего не имел, в моменте даже думал, что его чувства к Ши’ан взаимны. Но быстро поняла, что сестра видит в нем лишь друга, но не мужчину.  А потом заметил, как она смотрит на Нетейама. Как-то по-особенному тепло. Это было почти незаметно, но не для На’ока. И он видел, как парень смотрел на неё. Надеялся, что он сможет её исправить. Но в один момент она оттолкнула и его вместе с остальными.  Почему?