Анатомия греха | Anatomy of sin

5:15 утра. Лондон еще спал, укутанный в серую морось, но в пентхаусе Беллатрикс Блэк происходила спецоперация уровня МИ-6. Гермиона, затаив дыхание, сидела на краю кровати. Её сердце колотилось где-то в горле. Она медленно, миллиметр за миллиметром, стягивала с себя тяжелое одеяло, стараясь не потревожить женщину, спящую рядом. Беллатрикс спала на животе, раскинув руки, её черные кудри разметались по белоснежной подушке. Во сне она выглядела обманчиво мирной, но Гермиона знала: это хищник в режиме ожидания. Гермиона сжала зубы, когда опустила больную ногу на пол. Колено отозвалось тупой, но терпимой болью — спасибо вчерашнему массажу и мази. Она не стала искать трость (слишком громко стучит), а, придерживаясь за стену, на цыпочках прокралась в гардеробную. Одевалась она в темноте, на ощупь. Блузка, юбка, туфли на плоской подошве в руках. Ключи. Самая сложная часть. Свои она так и не нашла. Но Гермиона Грейнджер не зря считалась самой умной женщиной поколения. Она знала, что у уборщицы есть дубликат ключ-карты, спрятанный в подсобке на этаже. В 5:30 она бесшумно закрыла за собой входную дверь. В 5:45 она подкупила ночного консьержа своей самой жалобной улыбкой и обещанием выписать рецепт на те сильные обезболивающие для его радикулита, если он вызовет ей такси и ничего не скажет мисс Блэк. В 6:15 она уже входила в двери своей клиники, чувствуя пьянящий запах антисептика и свободной воли. *** 7:40 утра. Беллатрикс проснулась не от будильника, а от холода. Она инстинктивно протянула руку, чтобы притянуть к себе теплое тело Гермионы, но её ладонь встретила лишь остывшую простыню. Она резко открыла глаза. Пусто. Беллатрикс села в постели. Взгляд метнулся к гардеробной — дверь приоткрыта. Ванная — темно. На тумбочке, придавленный флаконом с той самой китайской мазью, белел листок бумаги, вырванный из блокнота. Беллатрикс взяла его двумя пальцами, чувствуя, как внутри закипает что-то черное и густое. «Белла, прости. Я не могу лежать. Я сойду с ума. Я буду сидеть в кресле, честно. Люблю тебя. Не убивай никого. Г.» Бумага в её руке смялась в комок. Беллатрикс не закричала. Она не швырнула лампу в стену. Она стала абсолютно, пугающе спокойной. Это было то самое ледяное бешенство, которого боялся весь криминальный мир Лондона. Она взяла телефон. — Рудольфус, — её голос звучал как скрежет металла по стеклу. — Узнай, кто дежурил сегодня на ресепшене в моем доме. Пауза. — Готовь машину. Мы едем в клинику. Сейчас. *** 8:30 утра. Клиника «Granger & Black» В приемном отделении царила обычная утренняя суета, пока автоматические двери не раздвинулись, впуская внутрь ураган по имени Беллатрикс Блэк. Она была одета в безупречный черный брючный костюм, черное пальто развевалось за ней, как плащ дементора, а стук её каблуков по кафелю звучал как обратный отсчет до взрыва. За ней шли двое телохранителей, выглядевших виноватыми, словно это они лично вынесли Гермиону из дома. Разговоры в холле стихли мгновенно. Медсестра на посту уронила ручку. — Где она? — спросила Беллатрикс у пространства, даже не глядя на людей. Навстречу ей, нервно поправляя галстук, выскочил Драко Малфой. Он выглядел невыспавшимся и испуганным. — Тетя Белла! Послушай, я пытался её остановить, она забаррикадировалась в кабинете и… Беллатрикс прошла мимо него, даже не замедлив шаг, лишь бросив на ходу: — Свали. Она подошла к лифту, нажала кнопку вызова так, что пластик жалобно хрустнул. Кабинет главврача. Гермиона сидела за своим столом, заваленным папками. Она действительно сидела, положив ногу на выдвинутый ящик стола. Колено ныло немилосердно. Адреналин от побега схлынул, оставив только усталость и страх перед неизбежным. Она услышала эти шаги в коридоре. Ритмичный, уверенный стук каблуков, от которого секретарша за дверью пискнула: «Мисс Блэк, к ней нельзя, у неё совещание…» Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. Ручка оставила вмятину в штукатурке. Гермиона вжалась в кресло. Беллатрикс стояла в дверях. Её грудь тяжело вздымалась. Глаза метали молнии. Она окинула кабинет взглядом, фиксируя каждую деталь: бледное лицо Гермионы, ногу на ящике, кучу бумаг. — Совещание, значит? — прошипела Беллатрикс, заходя внутрь и захлопывая дверь ногой. Щелчок замка прозвучал как выстрел. — Белла, пожалуйста, не начинай сцену, — голос Гермионы дрогнул, но она постаралась выпрямиться. — Я в порядке. Я работаю. Беллатрикс подошла к столу медленно, как хищник. Она уперлась руками в столешницу, нависая над Гермионой. От неё пахло холодной улицей, дорогими духами и чистой, неразбавленной яростью. — Ты лгунья, — тихо сказала она. — Ты маленькая, упрямая, безрассудная лгунья. Ты сбежала. От меня. — Я сбежала на работу! Не к любовнику! — Ты сбежала вредить себе! — рявкнула Беллатрикс, и сдержанность дала трещину. — Я проснулась в пустой постели, Грейнджер! Ты хоть представляешь, что я подумала в первые пять секунд? Что тебя похитили? Что ты упала в ванной? Что у тебя тромбоэмболия?! Гермиона прикусила губу. Она не подумала об этом. — Прости. Я оставила записку… — К черту твою записку! — Беллатрикс резким движением смахнула стопку папок со стола. Бумаги разлетелись по кабинету белым дождем. — Ты хромаешь! Я видела по камерам, как ты шла от такси. Ты едва переставляешь ноги! — Мне нужно было подписать бюджет! — Плевать на бюджет! — Беллатрикс обошла стол. Гермиона инстинктивно отъехала на кресле назад, но уперлась в стену. Бежать было некуда. Беллатрикс схватила ручки кресла, блокируя её. — Ты сейчас же встаешь, мы спускаемся вниз, и ты едешь домой. — Нет! — в глазах Гермионы вспыхнул тот самый огонь, который когда-то и привлек Беллу. — Я врач! Это моя жизнь! Я не могу сидеть в золотой клетке и пить смузи, пока здесь решаются важные вопросы! Я не твоя кукла, Белла! Они смотрели друг на друга. Тяжелое дыхание, расширенные зрачки. Воздух между ними искрил. — Нет, ты не кукла, — прошептала Беллатрикс, и в её голосе ярость смешалась с отчаянием. — Ты идиотка. Моя любимая идиотка. Она внезапно опустилась на колени прямо на офисный ковролин. Жесткие руки легли на больную ногу Гермионы, ощупывая колено через ткань брюк. — Горячее, — констатировала она с горечью. — Отек вернулся. Ты уничтожила два дня терапии за два часа. Ты довольна? Гермиона посмотрела вниз, на склоненную темную макушку самой опасной женщины Лондона, которая сейчас стояла перед ней на коленях. Весь гнев вытек из Гермионы, оставив только вину. — Болит, — честно призналась она спокойным голосом, но только господь знает, какими силами ей это далось. . Беллатрикс подняла голову. — Я знаю, что болит. Она встала, отряхнула колени и посмотрела на Гермиону уже другим взглядом — деловым и бескомпромиссным. — Ладно. Ты хочешь работать? Ты будешь работать. Беллатрикс достала телефон. — Алло? Принесите в кабинет главврача медицинскую кушетку. Да. И капельницу с обезболивающим. И обед. Она сбросила вызов и снова посмотрела на Гермиону. — Ты остаешься здесь. Но ты не выйдешь из этого кабинета. Все придут к тебе. Драко, бухгалтерия, поставщики. Я буду стоять у двери и лично обыскивать каждого на предмет наличия проблем, которые могут тебя расстроить. — Белла… — Это не обсуждается! — рявкнула Беллатрикс. — И сними брюки. Я наложу компресс. Ближе к вечеру воздух в кабинете был таким наэлектризованным, что казалось, если чиркнуть спичкой, взорвется весь квартал. — Ты отменила мою операцию на следующую неделю?! — голос Гермионы сорвался на крик, чего в стенах клиники не случалось никогда. Беллатрикс стояла у окна, скрестив руки на груди, черная и непреклонная, как скала. — Я перенесла её. На месяц. Хирург из Цюриха подтвердил, что твое колено не выдержит четыре часа стояния у стола. — Ты не имела права! — Гермиона швырнула ручку в стену. Она пролетела в сантиметре от плеча Беллы, но та даже не моргнула. — Ты не главврач! Ты инвестор! Ты не принимаешь медицинские решения! — Я принимаю решения, которые сохраняют тебе жизнь и здоровье, потому что у тебя самой инстинкт самосохранения атрофирован! — Беллатрикс резко развернулась, и в её глазах полыхнуло то самое безумие. — Ты сегодня чуть не упала на лестнице! Я видела! Если бы не перила, мы бы сейчас снова были в травматологии! — Я хочу сама решать, когда мне падать! — выпалила Гермиона, тяжело опираясь руками о стол, чтобы снять вес с пульсирующей ноги. — Я задыхаюсь, Белла! Ты везде. Ты в моем телефоне, в моем расписании, в моем шкафу, в моей тарелке! Я больше не Гермиона Грейнджер, я «любимая игрушка Беллатрикс Блэк»! Повисла тишина. Тяжелая, звенящая. Беллатрикс медленно подошла к столу. Её лицо стало маской. — Игрушка? — тихо переспросила она. — Вот кем ты себя считаешь? После всего, что я сделала? — Ты купила мне золотую клетку, — Гермиона выпрямилась, хватая свою сумочку. — И я больше не могу в ней сидеть. — Куда ты собралась? — голос Беллы стал ледяным. — Машина ждет внизу. Мы едем домой. — Нет, — Гермиона достала из сумки старую связку ключей. Брелок в виде выцветшего мишки звякнул. — Ты едешь к себе. А я еду домой. К себе. Глаза Беллатрикс сузились, узнав эти ключи. — В ту дыру в Хэмпстеде? Там не было уборки полгода. Там холодно. И там нет лифта, Гермиона. Третий этаж. — Я доползу, — прошипела Гермиона, выходя из-за стола и демонстративно громко стуча тростью. — Зато там я буду одна. Она прошла мимо Беллатрикс. Белла дернулась, её рука метнулась, чтобы схватить Гермиону за локоть, остановить, прижать к себе, сломать это дурацкое сопротивление… Но она замерла. Её пальцы сжались в кулак в сантиметре от плеча Гермионы. Она заставила себя опустить руку. — Если ты выйдешь за эту дверь, — сказала Беллатрикс в спину удаляющейся девушке, — я не побегу за тобой. Я не буду умолять. — Хорошо, — не оборачиваясь, бросила Гермиона. — Именно этого я и хочу. Дверь хлопнула. *** 21:00. Хэмпстед. Старая квартира Гермионы. Замок поддался с трудом, скрипнув ржавчиной. Гермиона ввалилась в темную прихожую, чувствуя запах пыли и затхлости. Квартира в Хэмпстеде, которая когда-то казалась ей символом её взрослой жизни и независимости, встретила её как чужую. Здесь пахло пылью, старыми книгами и одиночеством. Воздух был затхлым и ледяным. Она сделала два шага и прислонилась спиной к двери, сползая по ней вниз, пока не села на пыльный пол. Нога горела огнем. Подъем на третий этаж без лифта стал её личным Эверестом. Она плакала на втором пролете, но стискивала зубы и ползла дальше, потому что знала: черная машина с тонированными стеклами медленно ползет за её такси. Она знала, что они видят каждый её шаг. Гермиона сидела, укутавшись в пальто, положив больную ногу на журнальный столик. Колено пульсировало тупой, ноющей болью, которая с каждым часом становилась всё назойливее. Обезболивающие из аптеки за углом были смехотворно слабыми по сравнению с теми коктейлями, которые готовили врачи в клинике под надзором Беллы. — Черт… — Гермиона вытянула ногу, морщась. В квартире было тихо. Пугающе тихо. Ни шума кофемашины, ни джаза, который любила ставить Белла, ни её вечного, давящего, но такого безопасного присутствия. Гермиона достала телефон. 15 пропущенных от Драко. 3 от мамы. От Беллы — ни одного. Это пугало больше всего. Она кое-как поднялась, прошла на кухню, не включая свет. В кране была вода — уже победа. В шкафчике нашлась пачка старого печенья и банка растворимого кофе. Она села на жесткий стул, глядя в темное окно. На улице, у подъезда, стоял массивный черный внедорожник. Двигатель работал, габаритные огни горели красными глазами во тьме. Её охрана. Её тюремщики. Её ангелы-хранители. Она знала, что они не поднимутся, пока она не позовет или пока ей не станет плохо. Приказ Беллы. «Я свободна,» — твердила она себе, глядя на облупившуюся краску на подоконнике. Но вкус у этой свободы был горьким. Внутри неё боролись два чувства. Первое — гордость. Яростная, холодная гордость. Она доказала, что может уйти. Что она не собственность. Что она сама решает, где ей спать и что есть. Второе — тоска. Унизительная, липкая тоска по теплу, по запаху дорогого парфюма, по ощущению безопасности. — Глоток воздуха, — прошептала Гермиона, кутаясь в свое пальто, потому что было чертовски холодно. — Ты этого хотела. Наслаждайся. *** Тот же вечер. Пентхаус Беллатрикс. В гостиной царил хаос. Дорогой хрустальный графин был разбит вдребезги о стену, и пятно от виски стекало по обоям, как кровь. Журнальный столик был перевернут. Беллатрикс сидела в кресле посреди этого разгрома, абсолютно неподвижная, с бокалом в руке. На коленях у неё лежал телефон. — Докладывай, — произнесла она, нажав на громкую связь. — Объект в квартире, мисс Блэк, — раздался искаженный помехами голос начальника охраны. — Свет не включала. Отопления, судя по тепловизору, там нет. Температура внутри около 12 градусов. Рука Беллатрикс сжала бокал так, что ножка тонко звякнула, но выдержала. — Она ела? — Нет. Доставки не было. Мы видели, как она пила воду на кухне. Беллатрикс закрыла глаза, откинув голову назад. Она представила Гермиону: замерзшую, голодную, с ногой, которая сейчас, должно быть, раздулась до размеров футбольного мяча, сидящую в пыли на жестком стуле. Всё её существо рвалось туда. Сорваться с места, выбить эту хлипкую дверь, завернуть эту упрямую дуру в одеяло, затолкать в машину и привезти домой, где тепло, где лед, где массаж. «Я задыхаюсь, Белла!» Эти слова эхом бились в голове. — Мисс Блэк? Нам… вмешаться? — осторожно спросил голос из телефона. — Там холодно. У неё травма. Беллатрикс открыла глаза. В них была чернота. — Нет. Слово далось ей тяжелее, чем выстрел. — Никто не входит. Стойте по периметру. Если кто-то попытается войти в подъезд — ломайте руки. Если она выйдет — сопровождайте. Но внутрь — ни шагу. — Принято. Она сбросила вызов. Беллатрикс встала и подошла к панорамному окну, глядя на огни Лондона. — Ты хотела свободы, моя девочка? — прошептала она в пустоту, чувствуя, как сердце сжимается от болезненной смеси ярости и страха. — Попробуй её на вкус. Посмотрим, надолго ли тебя хватит. Она знала, что не уснет сегодня. И знала, что Гермиона тоже. Это была дуэль выдержки. Кто первый сломается: гордость Гермионы или паранойя Беллатрикс. Беллатрикс взяла телефон и набрала сообщение. Написала: «Включи отопление, идиотка». Посмотрела на него. Стерла. И швырнула телефон на диван. *** Разговор с родителями — Гермиона Джин Грейнджер! — голос матери, Джин, звенел в трубке напряжением. — Ты сошла с ума? Драко звонил мне. Он сказал, что ты сбежала с работы не домой и сидишь в неотапливаемой квартире с травмированным суставом! Гермиона устало потерла переносицу. Конечно, Драко позвонил. — Мам, я не сбежала. Я просто уехала к себе домой, в свою квартиру. Мне нужно было личное пространство. — Личное пространство?! — возмутилась женщина. — Милая, у тебя серьезная травма. Беллатрикс создала тебе все условия. Она наняла лучших врачей, она пылинки с тебя сдувает. Ты ведешь себя как неблагодарная дура! — Она душит меня, мам! — выкрикнула Гермиона, и слезы обиды снова подступили к горлу. — Ты не понимаешь. Она контролирует каждый мой шаг. Что я ем, сколько я сплю, с кем я говорю. Я чувствую себя птицей в клетке. — Она заботится о тебе! — парировала мать. Она всегда была прагматиком. Для неё ресурсы и защита, которые давала Беллатрикс, были гарантией выживания дочери в опасном мире. — Гермиона, ты связалась с женщиной, у которой много врагов. Она пытается тебя защитить. Если с тобой что-то случится в этой твоей квартире, кто поможет? Соседка-старушка? Возвращайся немедленно. Гордость тебя не согреет и колено не вылечит. Гермиона замолчала, кусая губу. Слова матери били точно в цель, по самым больным местам. — Дай мне трубку, Джин, — раздался спокойный голос отца. Послышалась возня, и через секунду в трубке зазвучал мягкий баритон Ричарда Грейнджера. — Привет, Солнышко. — Пап… — голос Гермионы дрогнул. — Скажи ей, что я не сумасшедшая. — Ты не сумасшедшая, — твердо сказал отец. — И мама тоже права, но по-своему. Послушай меня. Я знаю этот взгляд. Я видел его у Беллатрикс, когда мы ужинали в последний раз. Она смотрит на тебя как дракон на золото. Гермиона слабо усмехнулась. Сравнение было пугающе точным. — Это лестно, но в этом тяжело жить, — продолжил отец. — Ты всю жизнь боролась за то, чтобы быть самостоятельной единицей. Ты Гермиона Грейнджер. Самая умная студентка на потоке и в дальнейшем блестящий врач. Ты не «девушка Беллатрикс Блэк». — Именно, — выдохнула Гермиона. — Я просто хочу вспомнить, кто я такая без неё. — Я понимаю тебя, — голос отца стал серьезным. — Если ты чувствуешь, что теряешь себя, ты должна была уйти. Нельзя позволять даже самой сильной любви стирать твою личность. Золотая клетка — это все равно клетка, Гермиона. Если тебе нужно померзнуть пару дней, чтобы вспомнить, что у тебя есть стержень — мерзни. Я горжусь тем, что ты не прогнулась. — Эй! — послышалось негодующее восклицание матери на заднем плане. — Ты поощряешь её глупость! — Я поощряю её характер, Джин! — огрызнулся отец в сторону, а потом снова вернулся к разговору. — Но, дочка… будь осторожна. Докажи свою независимость, но не ценой здоровья. У свободы есть цена, и сейчас эта цена — твое больное колено и холод. Если станет невыносимо — нет ничего постыдного в том, чтобы пойти на компромисс. Это не поражение. Это переговоры. — Спасибо, пап, — прошептала Гермиона. По щеке скатилась слеза. — Мне это было нужно. Она положила телефон на стол. Экран погас. Слова отца дали ей силы продержаться еще одну ночь. Он был прав. Она не могла вернуться просто потому, что ей холодно. Это было бы капитуляцией. Она должна была вернуться только тогда, когда Беллатрикс поймет: Гермиона — партнер, а не объект охраны. Но слова матери тоже звенели в ушах. «Она пытается тебя защитить». Гермиона подошла к окну, прихрамывая. Отодвинула пыльную штору. Внизу, в темноте, стоял черный внедорожник. Охрана. Они не уехали. Беллатрикс не бросила её. Она дала ей свободу, но оставила страховку. Гермиона прижалась лбом к холодному стеклу. — Ты ведь сходишь там с ума, да, Белла? — прошептала она, глядя на габаритные огни машины. — Я знаю, что сходишь. Впервые за эти дни она почувствовала не раздражение от этого контроля, а странную, болезненную благодарность. Беллатрикс давала ей пространство совершить ошибку, но стояла рядом, чтобы поймать, если падение будет слишком жестким. Именно в этот момент, глядя на верных церберов внизу, Гермиона поняла: она вернется. Не сегодня. Может быть, завтра. Но она вернется. Потому что свобода в холодной квартире стоила гораздо меньше, чем зависимость от женщины, которая готова была сжечь мир ради её безопасности. Но позвонить первой? Нет. Еще нет. Гордость все еще была сильнее холода. *** Это был четвертый день её «независимости». Гермиона выглядела ужасно. Под глазами залегли темные круги — спать на продавленном диване в холодной квартире было пыткой для ноющего колена. Она питалась бутербродами из автомата и кофе, который на вкус напоминал гудрон. Трость стучала по асфальту все тяжелее, а обезболивающие заканчивались. Но гордость держала её позвоночник прямым. *** Вечером после смены Гермиона спустилась вниз, тяжело опираясь на трость. Она остановилась на крыльце. Было дикое желание закурить и хоть на миг притупить боль в колене, но она держалась. Ее взгляд скользил по парковке привычно изучая машины. Она замерла. В дальнем углу парковки она увидела то, что заставило руки похолодеть. Это было даже страшнее, чем прямая агрессия. Два черных гелендвагена просто стояли. Тонированные стекла не опускались. Двигатели тихо урчали. Никто не выходил, никто не доставал оружие. Они просто… присутствовали. Как могильные камни, выросшие на парковке её клиники. Гермиона стояла под козырьком служебного входа, сжимая телефон влажной ладонью. Страх был липким и холодным. Она знала, что это послание. «Мы знаем, где ты работаешь. Мы знаем, когда ты выходишь. Мы здесь». Она набрала номер. — Белла, — голос Гермионы дрожал, и она ненавидела себя за это. — Где ты? — Беллатрикс ответила мгновенно, словно ждала этого звонка с пальцем на кнопке. — Я выхожу с работы. Здесь… русские. Две машины. Они просто стоят напротив выезда. Тишина на том конце провода стала зловещей. — Не выходи. Возвращайся в здание. Охрана их уберет. Я еду. — Нет, — Гермиона сама не поняла, почему сказала это. Паника диктовала странные решения. Ей казалось, что если она останется в клинике, она окажется в ловушке. Ей нужно было в нору. В свою собственную, знакомую нору. — Я еду домой. К себе. — Грейнджер, не смей! — рявкнула Беллатрикс. — Оставайся на месте! Но Гермиона уже сбросила вызов. Она рванула к подъехавшему такси, игнорируя боль в колене, буквально ввалилась на заднее сиденье и крикнула адрес. Пока машина отъезжала, она видела в заднее стекло, как черные гелендвагены медленно тронулись с места. Они не преследовали. Они просто проводили её взглядом фар. *** 20:15. Квартира в Хэмпстеде. Гермиона сидела на диване в верхней одежде. Она так и не включила свет. В квартире было ледяное безмолвие. Она не сняла пальто, потому что её била крупная дрожь — от холода и от отходняка после выброса адреналина. Трость валялась на полу. Она ждала. Она знала, что Беллатрикс придет. Не могла не прийти. Звук ключа в замке раздался через двадцать минут. Никаких ударов в дверь, никаких криков. Просто сухой щелчок металла. Дверь открылась, впуская полоску света из подъезда, а затем снова захлопнулась, погружая прихожую во тьму. Шаги. Беллатрикс вошла в комнату. Она не включила свет, ориентируясь в полумраке как кошка. В слабом свете уличных фонарей, пробивавшемся сквозь грязные окна, её силуэт выглядел угрожающим. Она молчала. Это молчание давило на уши сильнее, чем любой крик. Беллатрикс медленно подошла к дивану. Она была в длинном пальто, руки в перчатках. От неё веяло морозной улицей и тяжелым, концентрированным гневом. — Ты позвонила мне, — наконец произнесла она. Голос был тихим, ровным, лишенным эмоций. — Ты попросила помощи. А потом сбежала и спряталась здесь. Как испуганный ребенок. Гермиона подняла голову. В темноте блеснули её глаза. — Они не уехали, Белла. Они смотрели. — Они уехали, как только увидели мою машину у твоего подъезда, — Беллатрикс стянула перчатки, медленно, палец за пальцем. — Они знают, что ты моя. И они знают, что я здесь. Это была проверка. И ты её провалила. — Я не просила этой войны! — вспыхнула Гермиона, но тут же осеклась, когда Беллатрикс сделала резкий шаг вперед. — Ты часть этой войны с того момента, как легла в мою постель! — прошипела Беллатрикс, наклоняясь над ней. Она схватила Гермиону за подбородок, заставляя смотреть на себя. Пальцы Беллы были теплыми, и этот контраст с ледяной щекой Гермионы был шокирующим. — Посмотри вокруг, — Беллатрикс обвела свободной рукой темную комнату. — Холод. Пыль. Ты дрожишь. У тебя синие губы. Твоя нога пульсирует так, что я чувствую это через твое пальто. Это твоя свобода, Грейнджер? Сидеть в темноте и ждать, пока волки постучат в дверь? Гермиона хотела возразить, хотела сказать что-то гордое, но зубы предательски стучали. — Я… мне нужно было время. — Твое время вышло, — отрезала Беллатрикс. Она отпустила её лицо и выпрямилась. — Вставай. Гермиона не пошевелилась. — Я не поеду. Я не могу… Белла, я не вещь, которую можно запереть в сейф! — Нет, ты не вещь, — голос Беллатрикс дрогнул, и в нем проскользнуло что-то болезненное, живое. — Вещи не звонят мне дрожащим голосом, когда им страшно. Вещи не заставляют меня лететь через весь город, нарушая все правила движения, потому что я боюсь не успеть. Беллатрикс протянула руку. Ладонью вверх. Это было приглашение, а не приказ. Впервые за эти дни. — Поехали домой, Гермиона. Пожалуйста. Я устала бояться за тебя. Гермиона смотрела на эту протянутую руку. Тонкие, изящные пальцы, способные причинять боль и дарить невероятную нежность. Она посмотрела на пустую, холодную квартиру, которая когда-то была её домом, а теперь казалась склепом. Она поняла, что проиграла. Не Беллатрикс, а самой себе. Ей нужен был не этот холодный «глоток свободы», ей нужно было тепло той, кто сейчас стояла перед ней и ждала. Гермиона медленно, морщась от боли в затекшем колене, вложила свою ладонь в руку Беллатрикс. Пальцы Беллы тут же сжались — крепко, до хруста, словно капкан. — Умница, — выдохнула Беллатрикс. Она потянула Гермиону на себя, помогая встать. Как только Гермиона оказалась на ногах, она покачнулась, и Белла тут же подхватила её за талию, прижимая к своему пальто. — Я ненавижу тебя, — прошептала Гермиона ей в ключицу, закрывая глаза. — Я знаю, — Беллатрикс поцеловала её в макушку, жадно вдыхая запах пыльных волос. — Идем. В машине работает печка. И у меня есть термос с тем травяным чаем, который ты любишь. Она повела её к выходу, поддерживая каждый шаг. Квартира осталась позади, погруженная во тьму, а ключи от неё так и остались лежать на пыльном столе, забытые и ненужные. Путь домой прошел в тишине. Гермиона пила горячий чай из крышки термоса, а Беллатрикс держала ее свободную руку в своей, не отпуская ни на секунду, словно боялась, что Гермиона растворится в воздухе. В пентхаусе было тепло. Черт возьми, как же там было тепло. Беллатрикс не дала ей сделать и шагу. В прихожей она молча сняла с Гермионы пальто, потом, игнорируя слабые протесты, подхватила на руки и отнесла прямиком в ванную. Пока набиралась вода — горячая, с пеной и морской солью — Беллатрикс помогла ей раздеться. В этом не было ничего сексуального, только забота, граничащая с религиозным служением. Она осмотрела распухшее колено, поджала губы, но промолчала. Через час, распаренная, в чистой пижаме и с тугой повязкой на ноге, Гермиона сидела в горе подушек на той самой кровати, из которой сбежала пару дней назад. Беллатрикс вошла в спальню с двумя бокалами вина и блокнотом. — Нам надо поговорить, — сказала она, садясь на край кровати. Не угрожающе, но твердо. — Потому что второй такой выходки я не переживу. Мое сердце не так молодо, как тебе кажется. Она протянула Гермионе бокал. — Вино. Рудольфус сказал, что оно помогает при стрессе. — А блокнот зачем? — спросила Гермиона, делая глоток. Вино было густым и терпким. — Чтобы зафиксировать условия перемирия. Или, если хочешь, брачного контракта. Хотя мы и не женаты, но ты ведешь себя как капризная жена при разводе. Гермиона фыркнула, но в этом звуке уже не было злости. — Я не капризная. Я просто хочу жить своей жизнью. — Твоя жизнь сейчас под прицелом, — Беллатрикс открыла блокнот и достала ручку. — Русские не шутят. Они не тронули тебя сегодня только потому, что хотели напугать. Показать, что могут добраться. Следующий раз может быть не таким вежливым. Она посмотрела Гермионе прямо в глаза. — Я не могу запереть тебя. Я поняла это. Ты зачахнешь или сбежишь через окно по простыням. Но я не могу и позволить тебе разгуливать по Лондону с мишенью на спине. Нам нужен компромисс. Гермиона поставила бокал на тумбочку и скрестила руки на груди. — Я слушаю. — Пункт первый, — начала Беллатрикс, что-то записывая. — Ты возвращаешься к работе. Гермиона удивленно моргнула. — Правда? — Да. Но с условиями. Ты работаешь четыре часа в день. С 10 до 14. Остальное время ты руководишь из дома, по видеосвязи, по телефону, голубиной почтой — как хочешь. Но физически в клинике ты находишься только полдня. Пока колено не заживет полностью. — Шесть часов, — тут же начала торговаться Гермиона. — Четыре, — отрезала Беллатрикс. — Или я заколачиваю двери клиники досками. Гермиона вздохнула. — Четыре с половиной. И я беру работу на дом. Беллатрикс на секунду задумалась, покусывая кончик ручки. — Принято. Четыре с половиной. Пункт второй. Охрана. — Белла, они пугают пациентов! Люди думают, что я наркобарон. — Твоя охрана сменит форму, — спокойно парировала Белла. — Никакого камуфляжа и автоматов наперевес. Костюмы. Они будут сидеть в холле под видом посетителей или администраторов. Но один человек будет всегда у двери твоего кабинета. Всегда. Гермиона поморщилась, но кивнула. — Ладно. Но пусть они улыбаются. У нас частная клиника, а не тюрьма строгого режима. — Я выпишу им курсы актерского мастерства, — саркастично заметила Беллатрикс. — Пункт третий. Ты больше никогда, слышишь меня, никогда не выключаешь геолокацию на телефоне. И если я звоню — ты берешь трубку. Если ты не берешь трубку в течение пяти минут, я объявляю план «Перехват» по всему Лондону. — Это паранойя. — Это любовь, помноженная на опыт, — жестко сказала Беллатрикс. — Я видела, что делают с людьми, которых похищают ради выкупа или мести. Ты не хочешь этого знать. Так что телефон всегда включен. Это не обсуждается. Гермиона посмотрела на свои руки. Она вспомнила те два «Гелендвагена» и холодный взгляд мужчины с золотым зубом. — Хорошо. Обещаю. Беллатрикс записала это, нажав на ручку сильнее обычного. — И последнее. Пункт четвертый. Она отложила блокнот и наклонилась к Гермионе ближе. — Если тебе плохо, если тебе душно, если ты устала от меня или от стен… ты не убегаешь в холодную квартиру без отопления. Ты говоришь мне. Словами. «Белла, мне нужно пространство». И мы едем куда-то. В загородный дом, в Париж, просто кататься по ночному городу. Но мы делаем это вместе. Или ты одна и с охраной. Но ты не убегаешь. Глаза Беллатрикс были темными и уязвимыми. — Когда я проснулась и обнаружила пустую постель… Грейнджер, у меня чуть сердце не остановилось. Не делай так больше. Гермиона почувствовала, как к горлу подкатил ком. Она протянула руку и коснулась щеки Беллатрикс. — Я не буду. Прости меня. Я просто… я испугалась, что потеряю себя. Это было что-то тревожное и мне это было нужно. — Ты не потеряешь себя, — Беллатрикс накрыла её ладонь своей и прижалась к ней щекой. — Ты самая упрямая женщина, которую я знаю. Я просто хочу убедиться, что ты останешься живой упрямой женщиной. Она подняла блокнот. — Итак, мы договорились? Четыре с половиной часа, скрытая охрана, телефон включен, честный диалог. — Договорились, — тихо сказала Гермиона. — Где подписать? Беллатрикс усмехнулась, отбросила блокнот на пол и наклонилась к губам Гермионы. — Печать скрепляется кровью. Но в твоем случае… я согласна на поцелуй. Она поцеловала её — сначала осторожно, словно спрашивая разрешения, а потом, почувствовав, как руки Гермионы обвивают её шею, — глубоко и властно. Это был поцелуй-обещание, поцелуй-клятва. — А теперь, — прошептала Беллатрикс, отстраняясь через минуту, — поворачивайся. Нам нужно закончить массаж, который ты так грубо прервала своим побегом несколько дней назад. И на этот раз ты никуда не денешься. — Никуда, — эхом отозвалась Гермиона, откидываясь на подушки и чувствуя, как напряжение последних дней наконец-то покидает её тело. Тишина в спальне стала густой и тягучей, как мед. Гермиона лежала, откинувшись на подушки, чувствуя, как тепло от вина и близости Беллы растекается по венам, вытесняя холод тех страшных дней в Хэмпстеде. Беллатрикс сидела рядом. Её рука всё ещё покоилась на талии Гермионы, но взгляд стал расфокусированным, устремленным куда-то внутрь себя. Она задумчиво перебирала пальцами край одеяла. Она медленно выдохнула, и в этом выдохе слышалась невыразимая усталость — не физическая, а та, что накапливается от постоянного страха потери. — Есть еще кое-что, — тихо сказала она, не поднимая глаз от страницы. — Пункт пятый. Самый важный. Без него остальные четыре не имеют смысла. Гермиона напряглась, ожидая подвоха. Очередного ограничения? Запрета на общение с друзьями? — Я слушаю, — настороженно произнесла она. Беллатрикс наконец подняла взгляд. Её черные глаза, обычно такие жесткие и насмешливые, сейчас смотрели открыто, почти беззащитно. Она медленно закрыла блокнот и отшвырнула его на край кровати, словно эти бюрократические формальности ей вдруг опротивели. Она подалась вперед, взяла лицо Гермионы в свои ладони. Её пальцы были теплыми, и в этом прикосновении было столько трепета, что у Гермионы перехватило дыхание. — Пункт пятый, — хрипло произнесла Беллатрикс. — Ты должна понять и принять одну вещь. Причину всего этого безумия. Всех этих охранников, звонков, моего контроля. Она сделала паузу, словно слова давались ей с трудом. — Я не умею любить наполовину, Грейнджер. Я не умею любить «аккуратно» или «спокойно». Моя любовь — это не тихая гавань. Это шторм. Это лавина. Когда я поняла, что тебя нет в квартире… когда я увидела пустую постель… Голос Беллатрикс дрогнул. Она сглотнула, пытаясь вернуть самообладание. — Я испугалась так, как не боялась никогда в жизни. Мысль о том, что с тобой может что-то случиться, что тебя может не стать в моем мире… она парализует меня. Она превращает меня в чудовище, которое готово посадить тебя в башню, лишь бы ты дышала. Беллатрикс прижалась лбом к лбу Гермионы, закрыв глаза. — Пункт пятый гласит: ты должна знать, что я люблю тебя. Больше, чем свою свободу. Больше, чем свою гордость. Больше, чем саму себя. Ты — моя уязвимость. Ты — мое сердце, которое почему-то бьется отдельно от моего тела. Гермиона почувствовала, как по щеке скатилась слеза. Вся злость, все раздражение от гиперопеки растворились в этом признании. Она вдруг увидела не тирана, который хочет её подчинить, а женщину, которая до смерти напугана силой собственных чувств. — Белла… — прошептала Гермиона, накрывая ладони Беллатрикс своими. — Нет, дослушай, — перебила та, открывая глаза. В них стояли непролитые слезы. — Прости меня за то, что я бываю невыносимой. Прости, что я душу тебя своей заботой. Я просто… я учусь. Я учусь жить с тем, что в моей жизни есть кто-то настолько важный. Гермиона порывисто обняла её, прижимая к себе, зарываясь лицом в густые темные кудри. — Ты дура, Беллатрикс Блэк, — прошептала она, и в голосе слышалась улыбка. — Какая же ты дура. Беллатрикс уткнулась носом в шею Гермионы, вдыхая её запах, и её плечи наконец-то расслабились. — Я знаю, — глухо отозвалась она. — Но это условие контракта. Ты принимаешь его? Принимаешь такую любовь — тяжелую, сложную, иногда пугающую? Гермиона отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. — Я принимаю, — твердо сказала она. — Пункт пятый принят. Но с поправкой: я люблю тебя тоже. И именно поэтому я вернулась. Не потому что мне было холодно. А потому что без тебя мой мир тоже пуст. Беллатрикс слабо улыбнулась — впервые за вечер искренне и светло. — Тогда договор подписан, — прошептала она и потянулась к губам Гермионы.