Человеку нужен человек

      «Колодцы — что-то новенькое», — подумал Геракл, очередной ночью минуя убежище Полифема. Даже остановился, понюхал, попробовал и наморщился: гадость редкостная, обволакивает язык и глотку и притупляет осязание. На миг возникло желание содрать кожу и тут же пропало. «Ведьмовство», — понял сильнейший из смертных. Однако злоба к нему не пришла, как обычно. Ведьмовством отвечали на ведьмовство. Геракл знал только двух, которые могли бы в Эфире друг с другом сцепиться, и маленькая дочь Аида точно не встала бы против Медеи самостоятельно. Интересно. Неожиданно.       Так щемяще завистно.       Биться против толп мёртвых или охранных систем Олимпа — рутинно, быстро приедается. Одинаковые атаки, предсказуемые передвижения. Всё ещё они задевали его, и всё ещё он действовал осмотрительнее, чтобы не пришлось спускаться в Эфиру не за сном, а за помощью. Однако битв с живыми воинами недоставало. У Медеи появилась противница под стать. У него же всё ещё были лишь тени и блеклые изображения некогда дружественных существ.       Наверх, на Олимп этой ночью тянуло сильнейшего из смертных. Луна будто потеряла свой блеск, мертвецы же от этого словно воспряли духом. Стали быстрее, крепче. Держались за драгоценный даже в посмертии огонь, чтобы слепые глаза видели, чья кровь горяча, как и пламя.       Наверх, на Олимп поднялся этой ночью Геракл. Все оставшиеся в глубине сердца чувства говорили о том, что непременно нужно дойти до ворот, до дарителя огня. Он не знал, зачем, знал лишь, что необходимо. Может, потому что там было больше света. Может, смертная его часть всё ещё опасалась столь тёмных ночей.       У ворот на вершину его ждал Прометей. Не было в этом сомнений: Титан ждал его, но не для битвы. Не для битвы с собой, по крайней мере — для битвы с маленькой колдуньей. Сама Ночь, как объяснил Прометей за минуту до встречи с дочерью Аида, пожелала видеть его противником своей подопечной. Всё, что понял Геракл — вновь высшие силы играют его судьбой себе на потеху.       Когда Мелиноя проиграла в первый раз, сильнейший из смертных подумал, что их товарищество — ха, будто у них была общая цель — с Титаном закончилось. Однако Ночь пожелала видеть их на одной стороне вновь на следующую, и на следующую, пока дочь Аида не явилась с амулетом Богини Отмщения и не одолела их вынужденный дуэт. Проклятая секира в её руках резала не хуже косы Танатоса, и столь же смертельные раны им наносила. Геракл держался. Ночь заставляла его не отступать до последнего, до момента, как их площадка не залилась кровью, до тех пор, пока старшая из Мойр не глянула на свои треклятые ножницы, наблюдая за его судьбой. Только тогда Геракл почувствовал, как мёртвая хватка вокруг остатков его смертной души ослабилась, как стала светлее луна, как привлекателен показался город мёртвых с храпящим одноглазым циклопом. Сильнейшему из смертных позволено было уйти, не прощаясь со своей очередной жизнью.       Он ушёл.       Он никогда не уходил с поля боя при жизни и редко покидал его после возведения на Олимп. Божественная гора, однако, теперь принадлежала не Зевсу и его царственной родне. А жизнь Геракла всё так же не принадлежала ему. Ему принадлежало только оружие и незанятым никем другим угол Эфиры, где можно было спокойно заснуть.       Когда Геракл приходил в дом к радушным хозяевам, то всегда вспоминал свой, который ждал его до проклятия Геры. Пятно света на карте, которую он удерживал в голове. Тёплое, родное, в котором его неизменно настигала изнеженность; исчезнувшее, когда волей царицы Богов в нём были убиты невинные дети. С тех пор каждый дом, каждое место, в котором его ждали, не могло приблизиться к тому ощущению лености и сонливости, к желанию возвращаться снова и снова. Радушные хозяева старались ради него, и он отвечал им благодарностью, когда мог. Однако ни в один дом его дважды не тянуло ни после повторной женитьбы, ни после вознесения на Олимп.       С Божественной горы было даже приятно сбежать на землю, поскольку Олимп — последнее место в мире, куда Геракл хотел бы попасть даже единожды.       И вот в карте, которую он держал в голове, снова появилась значимая точка. Более мрачная и тёмная, однако усталость после битвы повела именно туда — в место, где его ещё не пытались убить вопреки опасениям и где он не пытался никого убить вопреки импульсам. Место это встретило звуком кипящей воды, запахом крови и теплотой неугасающего огня, прячущегося под котлами. И, по счастью, отсутствием вопросов: Медея лишь коротко на него глянула при появлении, когда он свалился отдыхать у некогда облюбованной стены, и заговорила не сразу.       — Узнаю раны от лунного топора, — сказала Медея недовольнее обычного. И, будто не прошло ни дня с момента их последней встречи, ушла за ингредиентами для масла. И всё, как раньше: смена котла, кипящие вода с жиром, растение, ожидание. Иногда — помешивание и проверка готовности. И тишина.       Геракл ценил тишину, в которой удобно молчать, однако эта тишина, наоборот, будто тянула из него слова наружу.       — Что за колодцы в логове Полифема?       Медея, гипнотизирующая до этого котёл, будто встрепенулась и слегка удивлённо на него посмотрела. Наполовину Геракл ожидал, что она снова скажет что-нибудь колкое, как обычно. Как раньше.       — Противоядие, — тем не менее, ответила колдунья и, предвосхищая следующий вопрос, добавила: — От моих ядов.       — Помогаешь циклопу? — озадачился сильнейший из смертных.       — А ты — Титану, — Медея косо посмотрела на его раны.       — Ты противишься воле Богов, — проигнорировав её замечание ответил герой, будто сам этим не занимался. Однако ж Боги не уточняли, что он должен сражаться исключительно против мёртвых: сказали очистить город, разлом и гору. Геракл на своё усмотрение это и делал — и тем самым нашёл ответ, готовясь на возвращение этого выпада ему.       Вместо обыденной язвительной реплики Медея отвернулась к котлу. Она помолчала, помешав будущее масло. Фиолетовый пар обрамлял её лицо, делая более бледным, болезненным. Скорбным. Человечески уязвимым. Не одну ночь, должно быть, она уже сражалась на стороне циклопа, пока Геракл навещал корабли и автоматонов.              — Боги, — наконец молвила она, — заставили меня без памяти влюбиться в человека, к которому я испытывала лишь презрение. Из-за них, — она рвано вздохнула и посмотрела на свои руки. С силой сжала, разжала пальцы. Те подрагивали в такт каждому слову. — Мой брат… Мои дети… Все, кто по-настоящему был мне дорог, погибли. От моей руки. Так что если есть шанс приблизить их гибель, стараясь вернуть Мелиною в тень, я рада способствовать.       Тишина ещё несколько минут висела в воздухе. Варево продолжало размеренно булькать.       — Страшная ты женщина, — наконец произнёс Геракл.       Медея горько хмыкнула, и, опершись о землю, цокнула языком. Поднялась.       — Я понимаю тебя, — продолжил он, переводя взгляд на огонь. Одно из напоминаний о том, что Боги не всесильны.       Медея, даже если и хотела что-то сказать, не стала. Лишь зачерпнула из котла жидкость. Та, остывая, затвердевала, и колдунья порционно относила её Гераклу. Масло жгло сильнее прошлого, однако до этого оно не касалось кожи, пока не остывало. «Горячим ранам — горячее масло», — пояснила Медея, хотя её слова ни о чём герою не сказали. У них было разное понятие «горячих» и «холодных» ран. Тем не менее, становилось легче. Оба молчали, пока Медея мягкими движениями втирала масло в кожу, убеждаясь, что ни одна мелкая царапина ни на руках, ни на груди, ни на спине не осталась незамеченной. От его обилия Геракл себя чувствовал, как на олимпиаде, разве что можно было сидеть на месте.       С маслом было покончено. Медея, встав позади, положила руки, холодные и сильные, ему на плечи, и стала читать заклинание. Масло для имитации крови, слова для пробуждения клеток. Из-за Мелинои нужно было в два раза больше. Закончив, Медея отряхнула руки.       — Кто водится со смертью, знает, как её отсрочить, — внезапно процитировал её Геракл. Медея изумилась. Она не думала, что герой хоть какие-то сказанные ему слова запоминает.       — Я залечила твои раны, — поджав губы, сказала колдунья. — Тебя больше ничего не держит.       И тем не менее, выгонять в город его не стала.