Моя ненавистная любовь

*От лица Гарри* Я сижу в самом темном углу «Кабаньей головы», сжимая стакан с обжигающим горло огневиски. Здесь воняет козлиной шерстью и безнадегой — идеальное место для того, кто официально считается «Избранным», но на деле не смог спасти единственную душу, ради которой стоило сражаться. Прошло два месяца. Шестьдесят дней я рыл землю. Я вырезал патрули Пожирателей, я в одиночку прорывался к руинам поместья Стоунвердов, разгребая пепел голыми руками, пока пальцы не начинали кровоточить Ничего. Ни одного следа. Ни одного отголоска её магии. Все вокруг сдались. Гермиона больше не плачет при мне — она смотрит на меня с той невыносимой, тихой жалостью, от которой хочется лезть на стенку. Рон перестал звать меня на ужины в Нору, потому что я порчу им воздух своим отчаянием. Для них она — трагическая потеря. Для меня она — вырванное с мясом сердце. Я опрокидываю еще один стакан. Жидкость обжигает пищевод, но это ничто по сравнению с тем льдом, который сковал мои внутренности. — Еще, — хриплю я, толкая стакан. — Хватит с тебя, Поттер, — ворчит старик, но наливает. — Ты себя в гроб загонишь раньше, чем Волдеморт до тебя доберется. — В гробу хотя бы тихо, — огрызаюсь я. Я достаю из кармана мантии ту самую резинку, который когда-то забрал и оставил себе. Я смотрю на неё, и перед глазами всплывает её лицо. Не то, из газет — мертвое и бледное, — а живое. Элли, смеющаяся в нише за доспехами. Элли, шепчущая: «Пообещай, что не дашь мне стать такой, как они». — Я не смог, — шепчу я, и слеза, соленая и злая, капает прямо в виски. — Я нарушил обещание, Элли. Я ненавижу себя за то, что до сих пор чувствую эту связь. Я схожу с ума? Наверное. Потому что мне кажется, что где-то там, за пеленой этого алкогольного бреда, она всё еще дышит. Но разум орет: «Там только камни и огонь, Гарри! Ты видел отчеты!» Я сжимаю кулак так сильно, что значок от резинки впивается в кожу. Я хочу верить, но вера закончилась вместе с этой бутылкой. Я поднимаюсь, пошатываясь. В голове шумит, мир качается. Я выхожу в холодную ночь Хогсмида, глядя на далекие огни замка. — ГДЕ ТЫ?! — кричу я в пустоту, и мой голос срывается на хрип. — Просто дай мне знак, черт возьми! Дай мне повод не пустить себе заклятие в лоб! Я вваливаюсь в комнату Рона, едва не вышибив дверь плечом. Мир перед глазами плывет, превращаясь в грязные мазки серого и рыжего. Запах дешевого огневиски от моей мантии такой густой, что, кажется, его можно потрогать руками. — Гарри?! — Гермиона вскакивает с кровати, роняя книгу. Я не отвечаю. Ноги просто перестают меня держать, и я обрушиваюсь на пол, прямо на старый ковер, больно ударившись коленями. Но эта боль — ничто. Это просто царапина по сравнению с тем, как полыхает у меня под ребрами. — Тише, друг, давай поднимем тебя... — Рон хватает меня под мышки, но я отталкиваю его. Грубо. Яростно. — Оставьте... оставьте меня! — хриплю я, утыкаясь лбом в холодные доски пола. — Вы не понимаете... Вы ни черта не понимаете! Я чувствую, как из груди вырывается всхлип, который я пытался утопить в бутылке весь вечер. Он раздирает горло, превращаясь в настоящий, животный стон. — Мне больно, Гермиона... — я поднимаю на неё взгляд, и уверен, что в моих глазах сейчас плещется чистое безумие. — Здесь... внутри... всё выжжено. Словно по мне каждую секунду бьют «Круциатусом», но я не умираю! Почему я не умираю?! — Гарри, пожалуйста, не говори так... — она садится передо мной на колени, её лицо залито слезами. — А как мне говорить?! — я срываюсь на крик, ударяя кулаком по полу. — Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу её. Я чувствую запах её волос, я слышу, как она смеется... А потом просыпаюсь и вспоминаю, что её нет. Что в мире больше нет этого света. Что в Большом зале её место пусто. Что я никогда... слышите, никогда больше не коснусь её руки! Я хватаюсь за ворот мантии, задыхаясь. Воздух кажется слишком густым, он не проходит в легкие. — Я не могу без неё, — шепчу я, и слезы капают на ковер, смешиваясь с пылью. — Я — Избранный? Да зачем мне этот титул, зачем мне победа над Волдемортом, если в конце пути меня не встретит она? Без Элли этот мир — просто куча мусора. Я чувствую себя... калекой. Словно мне отрубили обе руки и вырвали глаза. Я закрываю лицо ладонями, и мои плечи начинают судорожно вздрагивать. — Я просто хочу, чтобы это прекратилось. Хочу перестать чувствовать. Хочу к ней. Рон, скажи мне... почему я всё еще чувствую её? Почему мне кажется, что она где-то кричит, а я... я просто сижу здесь и пью эту дрянь?! Я сжимаю в кулаке ее резинку, которую вытащил из кармана. Её острый край впивается в ладонь, пуская кровь, но я только крепче сжимаю пальцы. Это единственное, что связывает меня с реальностью. Единственное, что осталось от моей Элли. (Ну может не единственное) Рон и Гермиона переглядываются, и в их глазах столько невыносимой жалости, что мне хочется выть. Они думают, я сошел с ума от горя. А я просто... я просто медленно умираю вместе с ней. Я вжимаюсь лицом в пыльный ковер, и мои рыдания превращаются в какой-то захлебывающийся, животный вой. Рон пытается обхватить меня за плечи, но я дергаюсь, как раненый зверь, ударяясь затылком о ножку кровати. — Уйдите… просто оставьте меня сдохнуть здесь! — кричу я, и голос срывается на хриплый шепот. — Вы не понимаете… Гермиона, ты не понимаешь! Ты смотришь на Рона и знаешь, что он дышит. А я… я каждое утро просыпаюсь и первые три секунды забываю, что её нет. А потом это осознание обрушивается на меня, как чертова лавина, и я снова умираю. Каждый. Божий. День. Я поднимаю голову, и мое лицо, красное от слез и алкоголя, выглядит старым. Я смотрю на резинку, разжимая кулак. На значке осталась моя кровь. — Знаете, что самое страшное? — я всхлипываю, размазывая грязь по щекам. — Я даже не сказал ей, что люблю её. По-настоящему. Я думал, у нас есть время. Думал, война подождет. А теперь у меня остались только эти чертовы воспоминания, которые выжигают мне мозг. Я чувствую её запах повсюду. Вхожу в комнату — и мне кажется, что она только что вышла. Сажусь за стол — и жду, что она коснется моего плеча. А там пустота, Рон! Там просто гребаная пустота! Я хватаюсь за грудь, впиваясь пальцами в рубашку, словно пытаюсь вырвать оттуда эту физическую, невыносимую боль. — Мне здесь тесно, — я задыхаюсь, глядя в потолок расширенными зрачками. — Мир стал слишком маленьким без неё. Всё потеряло смысл. Квиддич, Хогвартс, этот чертов Волдеморт… Если её нет, то зачем мне побеждать? Ради чего? Чтобы жить в мире, где её голос больше никогда не прозвучит? Да я лучше прямо сейчас пойду к Нему и подставлюсь под Аваду, лишь бы этот ад в моей голове прекратился! Гермиона закрывает рот ладонью, её плечи дрожат от беззвучного плача. Рон просто сидит рядом, бледный, и я вижу, как он боится. Боится за меня. — Я подвел её, — шепчу я, роняя голову на колено. — Она говорила что ее бесит моя опека. А я… я позволил отпустить эту опеку. Я позволил ей сгореть. Я — «мальчик, который выжил», но я — тот, кто не смог спасти единственную девочку, которую любил больше жизни. Я отключаюсь прямо там, на полу, в луже собственного отчаяния и запаха виски. Весь следующий день Гарри не вставал. Он лежал на кровати Рона, отвернувшись к стене, неподвижный и серый, как надгробный камень. Шторы были задернуты, и в комнате пахло пылью и застарелым горем. Он не реагировал на стук в дверь, на уговоры Молли поесть, на тихие шаги друзей. Он просто провалился в черную дыру, где не было звуков, только бесконечный повтор её смеха в моей голове. Когда солнце начало садиться, дверь скрипнула. Рон и Гермиона вошли тихо, неся поднос с чаем, который уже в десятый раз остыл. — Гарри… — Гермиона присела на край кровати, коснувшись его плеча. — Пожалуйста, сядь. Ты не ел больше суток. Нельзя так… Гарри резко, как от удара током, дернул плечом, сбрасывая её руку. — Убирайтесь, — прохрипел он, не оборачиваясь. Его голос был сухим и безжизненным. — Я сказал — оставьте меня в покое. — Мы не можем просто смотреть, как ты убиваешь себя! — воскликнул Рон, ставя поднос на тумбочку. — Гарри, мы все скорбим, но… — «Скорбите»? — Гарри резко сел, и в полумраке его глаза блеснули пугающим, лихорадочным светом. — Вы скорбите? Вы ходите, дышите, обсуждаете планы на учебный год! Вы живете! А она — нет! Не смейте говорить мне, что вы чувствуете то же самое. Вам просто жаль «бедного Гарри», вот и всё. Уходите. Вы мне не нужны. В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. И вдруг Гермиона не выдержала. Она не заплакала — она вскрикнула, и этот звук был полон такой же боли, как и крики Гарри ночью. — Да как ты смеешь?! — её голос сорвался на рыдания, она вскочила, сжимая кулаки. — Ты думаешь, только тебе больно? Ты думаешь, ты один её любил?! Элли была для меня сестрой! Она была единственной, кто понимал меня без слов, когда вы двое вели себя как идиоты! Я каждый вечер жду, что она пришлет сову, я до сих пор не могу убрать её учебник из своей сумки! — Гермиона… — Рон попытался её обнять, но она оттолкнула его, глядя прямо в мертвые глаза Гарри.— Мне тоже нечем дышать, Гарри! — закричала она, и слезы градом покатились по её щекам. — Мне больно входить в гостиную, потому что там стоит её любимое кресло! Рон не спит ночами, потому что слышит, как ты воешь за стенкой, и он тоже потерял близкого человека! Мы — твоя семья, но ты вышвыриваешь нас, будто мы враги. Элли бы возненавидела тебя за это! Она любила твое сердце, а ты сейчас превращаешь его в кусок льда! Рон подошел к Гарри и сел напротив него, его лицо было искажено гримасой страдания. — Она была частью нас, Гарри, — тихо сказал Рон, и его голос дрогнул. — Нас было четверо. И теперь в нашей компании дыра, которую ничем не затянуть. Нам тоже страшно. Нам тоже больно до тошноты. Но мы пытаемся удержать тебя, потому что если мы потеряем еще и тебя… тогда Пожиратели действительно победят. Гарри смотрел на них, и ледяная корка на его лице начала трескаться. Он увидел их заплаканные лица, их дрожащие руки. Он понял, что в своем эгоистичном горе он ослеп, не замечая, что Нора превратилась в дом плача для всех. — Я… я не знаю, как дальше, — прошептал Гарри, и его лицо снова сморщилось, он закрыл его руками. — Я просто не знаю, как проснуться завтра и не искать её взглядом. Ну или опять не подставить подножку… Гермиона села рядом и просто обняла его, прижавшись мокрой щекой к его плечу. В этот вечер они плакали втроем как сломленные дети, у которых отняли самое дорогое. Нора, которая всегда звенела от смеха, криков и звуков работающих заклинаний, превратилась в склеп. Даже само здание, казалось, немного покосилось, потеряв ту невидимую магическую опору, которую давала Элли. Она была тем самым клеем, который держал их всех вместе: она мирила Рона с Гермионой, она была первой, к кому бежала Джинни со своими секретами, она была «тихой гаванью» для Гарри. Теперь здесь царил серый экран. Жизнь продолжалась механически, но в ней выключили цвет. Фред и Джордж больше не взрывали навозные бомбы и не хохотали на всю кухню. Их знаменитая мастерская «Всевозможные волшебные вредилки» стояла запертой. Элли была их главной ценительницей, она всегда первой пробовала их новые сладости и давала дельные советы по заклинаниям. Теперь они целыми днями сидели на крыльце, уставившись в пустоту, и перебирали неиспользованные фейерверки. Фред как-то попытался пошутить за ужином, но его голос сорвался, и он просто замолчал на полуслове, глядя на пустой стул Элли. Больше они не шутили. Смех без неё казался предательством. Молли постарела на глазах. Она постоянно что-то готовила, но еда оставалась нетронутой. Иногда она по привычке накрывала стол на одного человека больше, а потом, осознав, что делает, закрывала лицо передником и убегала в сад, чтобы никто не видел её рыданий. Она любила Элли как родную дочь, как ту, кто уравновешивал буйный нрав её сыновей своей добротой.  Артур сидела в гараже, часами перебирая свои шестеренки, но его руки дрожали. Он перестал задавать Гарри вопросы о магглах — в его глазах поселилась тихая, смиренная скорбь человека, который потерял надежду. Джинни заперлась в своей комнате. Она больше не летала на метле. Она сидела на кровати, сжимая в руках ленту для волос, которую Элли подарила ей на Рождество. Без своей старшей «сестры» она чувствовала себя потерянной в этом огромном, жестоком мире. Но страшнее всего было смотреть на Сириуса. Он словно вернулся в Азкабан, не выходя из дома. Он целыми днями сидел в кресле, уставившись в камин, в котором не горел огонь. Элли была для него шансом на искупление, шансом на нормальную семью, которую он так и не построил. Его глаза, когда-то полные озорного блеска, стали тусклыми и ввалившимися. Он не пил, не ел, он просто угасал. — Она была лучше нас всех, Гарри, — прошептал он однажды, когда Гарри зашел к нему. — Она была тем светом, ради которого стоило возвращаться из-за завесы. И мы позволили этому свету погаснуть. Весь Орден Феникса чувствовал эту дыру. Грюм стал еще мрачнее, Тонкс больше не меняла цвет волос — они оставались тускло-мышиного цвета. Мир стал плоским. Без Элли в нем не осталось комфорта, не осталось того ощущения «дома», которое она создавала одним своим присутствием. Гарри смотрел на всё это, и его собственная боль множилась на боль каждого из них. Он видел, как рушится его семья, и понимал: Элли не просто умерла — она забрала с собой их души. *** Я смотрю на Сириуса, и впервые за этот месяц в его глазах я вижу не отражение Азкабана, а то, чем он стал на самом деле — предвестником бури. Он стоит в дверях моей комнаты, и от него веет холодом, который сильнее любого дементора. — Хватит, Гарри, — его голос режет тишину, как бритва. — Мы выплакали всё, что могли. Теперь пришло время заставить их захлебнуться собственной кровью. Я медленно поднимаюсь с кровати. Мои кости ноют но внутри... внутри что-то щелкает. Та часть меня, которая верила в справедливость, в «Экспеллиармус» и в милосердие Дамблдора, просто рассыпается в прах. Я смотрю на свои руки. Они дрожат? Нет. Они сжимаются в кулаки. — Ты прав, — шепчу я, и мой собственный голос кажется мне чужим. — Завтрака не будет. Похорон не будет. Будет только охота. Мы спускаемся вниз, в кухню Норы, и я не узнаю эту семью. Миссис Уизли больше не плачет над кастрюлями. Она стоит у стола и методично, с пугающим спокойствием, затачивает боевой нож, который Артур принес из своих запасов. Её взгляд... боже, в нем столько же ненависти, сколько в моем. Близнецы сидят в углу. Перед ними не конфеты-батончики, а склянки с мутной, булькающей жидкостью. Фред поднимает на меня глаза — в них нет ни тени былого озорства. Только голая, неприкрытая жажда убийства. Они создают не шутки. Они создают смерть. — Мы зачаровали их, Гарри, — говорит Джордж, и его голос лишен эмоций. — Одно касание — и Пожиратель сгорит изнутри. За Элли. Джинни чистит палочку. Она больше не маленькая девочка. Она — фурия. Она смотрит на меня, и я вижу в её глазах ту же дыру, что и у себя. Мы все стали калеками, и теперь наша единственная опора — это месть. Я подхожу к окну и смотрю на рассвет. Красный, как кровь. — Мы не будем брать пленных, — говорю я, и мой голос звучит надтреснуто, но твердо. — Мы не будем спрашивать их имена. Мы найдем того, кто её украл. Мы найдем её отчима. И я клянусь... я сделаю так, что он будет умолять о смерти, а я буду отказывать ему в этом каждую секунду. Мы выходим из дома один за другим. Стая. Беспощадная, лишенная страха и жалости. Нас ведет не пророчество. Нас ведет запах её волос, её смех, который мы больше не услышим, и та пустота в груди, которую можно заполнить только криками тех, кто виноват в её «смерти». Мир скоро узнает, на что способен Орден, которому больше нечего терять. *От лица Элли* Я смотрю в зеркало, поправляя выбившийся локон, и мое лицо — маска идеального, безмятежного безумия. Нарцисса только что вышла, оставив меня «отдыхать» перед ужином. Она не знает, что под моим шелковым подолом, прижатый к бедру, жжет кожу украденный нож. Два года… нет, для меня это вечность. Я даже незнаю что происходит у моей «семьи». Гарри… я слышу твой шепот, я чувствую, как твои руки, когда-то нежные, теперь сжимают палочку, чтобы убивать. Пора подать им первый сигнал. Пора пустить кровь в этом «чистом» доме. Я бесшумно приоткрываю дверь. Коридор пуст, только у окна стоит Трэверс — один из тех, кто смеялся в той гостиной, обсуждая, какую часть моего тела он заберет себе. Он расслаблен. Он думает, что я — овощ, пустая оболочка, которая едва переставляет ноги. Я подхожу к нему сзади, имитируя свою шаткую, «сломанную» походку. — Птицы… — шепчу я, глядя в пустоту. — Птицы говорят, что небо падает. Он оборачивается, на его лице — брезгливая ухмылка. — Опять ты, сумасшедшая? Иди в комнату, пока я не… Он не успевает договорить. Мое движение молниеносно. Вся та злость, вся та боль от «Круциатусов» и унижений вкладывается в один точный удар. Серебряный нож входит точно под подбородок, прошивая челюсть и вонзаясь в мозг. Трэверс даже не вскрикнул. Только глаза расширились в диком, запоздалом осознании: «кукла» оказалась палачом. Я придерживаю его тяжелое тело, чтобы доспехи не зазвенели, и аккуратно опускаю его в нишу за тяжелой бархатной шторой. Крови почти нет — я вытерла нож о его собственную мантию прежде, чем он упал. Я возвращаюсь в комнату, сажусь на пуфик и начинаю тихо напевать колыбельную, которую мне пела Молли. Мои руки не дрожат. Внутри — ледяной покой. Через час его найдут. Поднимется крик, Беллатриса будет рвать и метать, обыскивая каждый угол. Они будут винить эльфов, шпионов Ордена, Сириуса Блэка… Но никто не посмотрит на «бедную, сломленную Элли», которая сидит в углу и пускает слюну, глядя на закат. Первый пошел, Гарри. Я начинаю зачистку изнутри. Скоро в этом доме станет слишком мало живых, чтобы помешать нам встретиться. Когда через час замок оглашается криком — это домовик нашел тело — я начинаю свою партию. Дверь моей комнаты распахивается. Влетает Беллатриса, за ней — бледный Драко и мой отчим. Я сижу на полу, раскачиваюсь и в ужасе прижимаю руку к груди, размазывая кровь по лицу. — Тень... — вою я, переходя на ультразвук. — Чёрная тень с золотым глазом! Он бил его! Он бил его железным шипом! Беллатриса хватает меня за плечи, трясет так, что зубы лязгают. — Что ты видела, дрянь?! Кто это был?! — Человек с запахом кислых вин... — я всхлипываю, указывая пальцем в пустоту. — Он сказал: «Моё... моё...». Он забрал его жизнь! Золотой шип на его запястье сверкал! Беллатриса замирает. Весь дом знает, что Рудольфус ненавидит Трэверса из-за старых долгов. И все знают, что Рудольфус — единственный, кто носит золотые запонки в виде шипов. — Рудольфус... — шипит она, и её глаза наливаются кровью. — Этот похотливый идиот решил устроить самосуд в доме Лорда?! Они выбегают, забыв про меня. Я слышу, как внизу начинается хаос: крики, звон разбитого стекла, заклинания. Беллатриса не станет задавать вопросы — она сначала проклянет мужа, а потом будет разбираться. Я вытираю лицо краем простыни и подхожу к окну. Внизу, в саду, Пожиратели мечутся, направляя палочки друг на друга. Паранойя — лучший яд. — Еще немного, Гарри, — шепчу я, глядя на темный лес. — Они сами разрушат свои стены. Тебе останется только войти в открытую дверь. Я снова сажусь в угол, принимая вид испуганного ребенка. Внутри меня всё ликует. Я не просто выживаю. Я — хищник, запертый в их клетке. И сегодня я попробовала их кровь на вкус. Она оказалась горькой. Что аж блевать хочется. Внизу грохочет. Я слышу, как Беллатриса визжит проклятия, и звон разбиваемого фарфора долетает даже до моей башни. Рудольфус пытается оправдываться, но в этом доме виновным назначают того, на кого указал пальцем безумец. А я сегодня — их самое любимое, самое правдивое «безумие». Я сижу на полу, обхватив колени, и мерно раскачиваюсь. Мои глаза прикованы к двери. Я жду. Замок щелкает. В комнату вваливается Драко. Он выглядит так, будто его протащили через Запретный лес: мантия разорвана, волосы всклокочены, на щеке — свежий ожог Он захлопывает дверь и приваливается к ней спиной, тяжело дыша. — Элли... — шепчет он, сползая по косяку. — Там ад. Беллатриса сошла с ума. Она... она пыталась выжечь Рудольфусу глаза прямо в главном зале. Твой отчим и мой отец пытаются их разнять, но все выхватили палочки. Паранойя сожрала их всех. Я не отвечаю. Я смотрю на него своим самым «пустым» взглядом, слегка пуская слюну, как делала эти месяцы. — Они говорят, это Трэверс... его убили, — Драко закрывает лицо руками. — Трэверс был мастером щитов. Без него поместье открыто. Если Поттер... если Орден узнает... При упоминании Гарри моё сердце делает болезненный кувырок, но я заставляю себя остаться «куклой». — Поттер... — тяну я, кривя губы в глупой ухмылке. — Мальчик со шрамом? Он тоже... тоже в тени? — Замолчи! — Драко вскакивает, его трясет. Он подходит ко мне и падает на колени, хватая меня за плечи. Его пальцы больно впиваются в кожу. — Послушай меня, Элли! Я не знаю, что происходит, но я не дам им тебя убить в этой свалке. Если они начнут искать виноватого среди «своих», они могут добраться до тебя. Он лезет в карман и... я замираю, боясь дыхнуть. Он достает мою палочку. Ту самую, из древесины вишни, которую я не видела вечность. — Я выкрал её из кабинета отца , — лихорадочно шепчет он, вкладывая холодное дерево в мою ладонь. — Ты ничего не помнишь, я знаю. Ты не сможешь ею пользоваться. Но... держи её. Спрячь. Если кто-то придет за тобой, пока меня нет... просто... я не знаю, Элли! Просто не давай им себя забрать! Я чувствую, как магия палочки мгновенно узнает мою кровь. Искры пробегают по пальцам, согревая онемевшую душу. Я едва сдерживаюсь, чтобы не пустить в него «Инсендио» прямо сейчас. Но я только глупо моргаю, глядя на палочку как на непонятную игрушку. — Палка... — шепчу я. — Зачем мне палка, Драко? Птицы не едят дерево. — О Мерлин, ты совсем безнадежна, — он целует мои пальцы, сжимающие палочку, и в его глазах — горькие слезы. — Я вернусь. Я должен успокоить мать. Сиди здесь. Тише воды, ниже травы. Он уходит, снова запирая дверь. Я вскакиваю с пола в ту же секунду. В моих руках палочка. В моем сапоге — нож. Я подхожу к окну и вижу, как защитный купол над поместьем мерцает и идет трещинами. Смерть Трэверса действительно ослабила щиты. *Спустя минуты 2* Я слышу, как в коридоре снова гремят шаги — тяжелые, неровные. Я быстро запрыгиваю на кровать, подминая палочку под себя, и принимаю позу «свернувшегося калачиком испуганного зверька». Дверь слетает с петель от мощного «Алохомора». В комнату врывается мой отчим, за ним — Беллатриса с безумным оскалом и Люциус, чье лицо превратилось в маску ярости. Они только что закончили потасовку внизу, и им нужен козел отпущения. — Где она?! — визжит Беллатриса, подлетая ко мне. — Драко заходил сюда! Он украл палочку из кабинета! Отчим хватает меня за шиворот и рывком поднимает с кровати. Моя палочка, моя вишневая красавица, со стуком падает на ковер. Время замирает. Три палочки мгновенно наставляются мне в лицо. — Это... это что такое? — цедит Люциус, и его голос дрожит от предвкушения расправы. Я не моргаю. Я медленно перевожу взгляд с палочки на них, растягивая губы в глупой, слюнявой улыбке. Я тянусь к палочке пальцами, будто это яркая побрякушка. — Красивая... — шепчу я, хихикая и глядя сквозь них. — Деревянная змейка. Она лежала на полу... Птицы принесли её в клювах. Она теплая. Можно мне её оставить? Она блестит, как глазки у совы! Я хватаю палочку и начинаю ею... чесать за ухом, глядя на Люциуса с полным отсутствием разума в глазах. — Смотрите! — я издаю дурацкий звук, похожий на кряканье. — Она умеет чесать! Деревянная змейка добрая! Беллатриса брезгливо опускает руку. — Она безнадежна. Твой сын — идиот, Люциус. Он подбросил ей оружие, надеясь, что она вспомнит, как им пользоваться, а она использует его как чесалку для блох. Отчим вырывает палочку из моих рук. Я начинаю громко, по-детски реветь, размазывая слезы по щекам. — Моя змейка! Моя палочка-чесалка! Верни-и-ите! — Заткнись, паршивка! — рявкает он и швыряет палочку обратно Люциусу. — Заприте её на три заклятия. Драко под арест в его комнате. Если он еще раз к ней подойдет — я лично выпорю его на глазах у Лорда. Они уходят, захлопнув дверь и накладывая такие мощные запирающие чары, что воздух в комнате начинает вибрировать. Я остаюсь в темноте. Мой плач мгновенно прекращается. Я вытираю лицо рукавом. Палочку они забрали, но они поверили. Они окончательно списали меня со счетов. Для них я — биологический мусор, который не способен даже направить палочку в нужную сторону. *** Прошло еще два месяца. Октябрь. За окном поместья Малфоев небо превратилось в грязное серое полотно, а ветер с воем гоняет пожухлую листву по саду, где когда-то мы с Драко гуляли под присмотром охраны. Внутри замка стало невыносимо тихо. Та суматоха, которую я устроила с убийством Трэверса и «подставой» Рудольфуса, осела тяжелым осадком подозрительности. Пожиратели теперь обедают, не сводя глаз с рук соседа, а Беллатриса окончательно переехала в поместье, превратив его в военный лагерь. Я сижу у окна, рисуя пальцем на запотевшем стекле. Шестьдесят два новых шрама на стойке кровати. Шестьдесят два дня я ем эту пресную кашу, пускаю слюну и пугаюсь собственного отражения, когда Нарцисса заходит в комнату. — Скоро Самайн, Иса, — шепчет она, расчесывая мои волосы. Она стала бледнее, тени под её глазами теперь такие же глубокие, как у меня. — Лорд вернется из поездки. Юристы Министерства подготовили бумаги. Твой отчим сказал, что ждать больше нельзя. Пятнадцатого октября... через три дня... будет ритуал. Я замираю. Внутри меня всё превращается в ледяной кристалл. Пятнадцать октября. Моё время вышло. Притворяться дальше не получится — на алтаре они вскроют мой разум, как консервную банку, и никакая «кукольная» маска меня не спасет. Я перевожу взгляд на свои руки. Они стали тонкими, почти прозрачными, но в них накоплена такая ярость, что, кажется, я могу пробить этот мрамор голыми пальцами. Нож всё еще при мне — я перепрятала его в подкладку кресла, когда Люциус обыскивал комнату после «инцидента с палочкой». — Свадьба? — шепчу я, глядя на каплю воды, ползущую по стеклу. — Будет... музыка? — Будет тишина, милая, — вздыхает Нарцисса. — Только ты, Драко и вечность. Когда она уходит, я встаю и подхожу к зеркалу. Я больше не плачу. Мои глаза — два холодных озера, в которых отражается только одна цель. Если Гарри не придет за эти три дня... я не дам им себя использовать. Я вонжу этот серебряный нож себе в сердце прямо на глазах у Лорда, разрушив их ритуал и их надежды. * Пятнадцатое октября. Утро Самайна пахнет сырой землей и ладаном, который жгут внизу, подготавливая Большой зал. Нарцисса принесла платье — белое, как саван, с вышитыми на подоле рунами, которые должны впитать мою магию и передать её Драко. Я стою смирно, пока она затягивает корсет. Внутри меня всё звенит от напряжения. Убить Беллатрису? Слишком сложно, она параноик. Отчима? Его охраняет лично Лорд. Но есть одна фигура, без которой этот спектакль не начнется. Ритуальный Жрец. Старый, скрюченный старик по фамилии Селвин. Он — единственный, кто знает последовательность заклинаний Слияния. Без его голоса магия не свяжет нас. Если он сдохнет прямо у алтаря, магический откат накроет весь зал, как цунами. И в этом хаосе я вырвусь. — Ты такая тихая сегодня, Иса, — шепчет Нарцисса, поправляя фату. — Словно ты уже не здесь. — Птицы… Птицы сказали, что старик со змеиным посохом принесет мне сон. Я хочу… я хочу подарить ему подарок. — Какой подарок, милая? — она рассеянно гладит меня по щеке. — Острый… блестящий… как зубик у совы, — я хихикаю, чувствуя, как нож в подкладке лифа впивается в кожу прямо над сердцем. Я провожу пальцем по холодному лезвию, спрятанному в складках тяжелого подвенечного шелка. Убить его при всех — самоубийство. Лорд сотрет меня в порошок за секунду. Мне нужно, чтобы Селвин сдох до начала, чтобы алтарь остался пустым, а в замке воцарился хаос «дурного предзнаменования». Старый Селвин — фанатик. Перед каждым ритуалом он запирается в малой часовне восточного крыла для «очищения». Там нет стражи, только запах ладана и его дряхлое тело, которое держится на одних лишь темных заклятиях. — Цисси... — я поднимаю на Нарциссу затуманенный взгляд, приоткрыв рот. — Старик... он пахнет пылью. Пыль лезет в горло. Птицы просят... принести ему воды. Сладкой воды из колодца. Нарцисса грустно улыбается, поправляя мою фату. — Ты такая заботливая, Иса. всегда была такой. Хорошо, я попрошу эльфов... — Нет! — я хватаю её за руку, имитируя детский каприз. — Я! Птицы сказали: если я принесу — змеи не укусят. Пожалуйста... я хочу быть хорошей невестой. Она колеблется, но вид моей «беззащитности» её подкупает. Она думает, что прогулка до часовни — это просто прихоть безумного ребенка. — Ладно, милая. Только быстро. Драко скоро придет за тобой. Я выхожу из комнаты, шаркая туфлями по паркету. Как только она скрывается за поворотом, моя походка меняется. Я скольжу по теням, как кошка. В кувшине, который я перехватила у проходящего эльфа, плещется вода, в которую я уже выжала сок ядовитых ягод из зимнего сада — я собирала их по одной во время редких прогулок. Часовня встречает меня полумраком. Селвин стоит на коленях, его спина сгорблена. — Кто здесь? — скрипит он, не оборачиваясь. — Вода... — шепчу я, подходя ближе. — Для чистоты...Он оборачивается, щурясь. В его глазах — презрение к «сломленной девчонке». Он берет кувшин своими костлявыми пальцами и делает жадный глоток. Я жду три секунды. Яд начинает действовать мгновенно — его горло спазмирует, он не может даже крикнуть. Он роняет кувшин, хватаясь за шею. Я подхожу вплотную. В моих глазах больше нет пустоты — там горит чистая, ледяная ярость — Птицы не лгали, старик, — шепчу я ему в самое ухо, пока он оседает на пол. — Змеи сегодня подохнут. Я не использую нож. Я просто стою и смотрю, как он задыхается. Через минуту всё кончено. Его сердце остановилось от «естественного» магического истощения — так будет выглядеть действие этого яда. Я аккуратно ставлю кувшин на алтарь, поправляю платье и выхожу, снова приняв вид пустой куклы. Когда через пятнадцать минут за ним придут, чтобы вести в Большой зал, они найдут только труп. Ритуал сорван. В доме начнется паника. Пожиратели суеверны — смерть жреца в день Самайна это знак конца *От лица Гарри* Эти два месяца… я не жил. Я функционировал как стихийное бедствие. Я смотрю на свои ладони в свете догорающего костра. Они в саже, в засохшей крови тех, чьи имена я даже не потрудился вспомнить перед тем, как выжечь их из этого мира. Гермиона говорит, что я превращаюсь в монстра. Рон боится встретиться со мной взглядом. А я… я просто чувствую пустоту там, где раньше была душа. Лисенок если бы ты видела, во что превратился твой «герой». Август был месяцем слепой ярости. Мы с Сириусом и близнецами накрыли логово егерей в лесах Дин. Я не использовал «Экспеллиармус». Зачем обезоруживать тех, кто лишил меня смысла дышать? Я помню лицо их вожака, когда я прижал его к дереву. Он скулил, умолял о пощаде. Я просто смотрел в его глаза и видел в них пламя, в котором, как мне сказали, сгорела ты. — Где её прах? — спросил я. Он не ответил. Я не дал ему второго шанса. «Сектумсемпра» — это слишком милосердно для них. Я бил заклинаниями, которые нашел в самых темных углах библиотеки Блэков. Теми, что разрывают плоть на куски. Сентябрь стал временем ледяного расчета. Мы начали вырезать их по одному. Пожиратели, которые раньше чувствовали себя королями, теперь боятся собственной тени. Мы с Фредом и Джорджем устроили засаду на Нотта-старшего. Я помню, как он пытался трансгрессировать, но ловушка Артура сработала идеально. Я не убил его сразу. Я заставил его прожить три часа в его собственном персональном аду, выпытывая, кто именно отдал приказ о поджоге поместья Стоунвердов. Он кричал, а я… я просто подливал огневиски в костер, чувствуя, как внутри меня что-то окончательно умирает. Я стал беспощадным. Я больше не мальчик со шрамом. Я — Жнец. Вчера мы нашли убежище Макнейра. Он был палачом, Элли. Он любил убивать. Теперь он знает, каково это — быть добычей. Я сломал его палочку о его же колено. Сириус стоял рядом, его лицо было маской из застывшей стали. Мы не обменялись ни словом. Нам не нужно одобрение. Нам нужна их гибель. Сегодня октябрь. Самайн. Ночь, когда грань между мирами истончается. Я знаю, что ты не вернешься. Я знаю, что мщу за призрака. Но это всё, что у меня осталось. Эта ярость — единственное, что не дает мне пустить «Аваду» самому себе в лоб. — За Элли, — шепчу я, и мой голос звучит как шелест сухих листьев. Если лисенка нет в этом мире, то и Пожирателям в нем не место. *** Я сижу в кресле в гостиной на Площади Гриммо, 12. В руке зажат стакан, в котором на дне плещется мутная жидкость, пахнущая торфом и безысходностью. Огонь в камине давно догорел, оставив лишь седой пепел — такой же, какой остался от моей жизни. Я закрываю глаза, и тьма за веками вдруг перестает быть пустой. Сначала приходит запах. Тот самый, который я искал в каждой пыльной библиотеке и на каждом холодном ветру. Запах ванили, карамели, старых книг и чего-то неуловимого, теплого, как летний дождь в Хогвартсе. Мои легкие расширяются, жадно впитывая этот призрачный аромат, и сердце в груди делает болезненный, судорожный толчок. — Лисенок? — шепчу я в пустоту, боясь пошевелиться. И тут я чувствую ее прикосновение. Невесомое, как порыв ветра, но такое реальное, что по коже пробегают искры. Её ладонь ложится мне на щеку. Я чувствую прохладу её пальцев, мягкость кожи, тепло, которое всегда заставляло мои шрамы — и на лбу, и на руке — переставать зудеть. Я открываю глаза во сне и вижу её. Она стоит так близко, что я вижу каждую золотистую крапинку в её глазах. Те самые глазки, в которых я когда-то видел всё свое будущее. Сейчас они смотрят на меня с такой невыносимой нежностью и грустью, что у меня перехватывает дыхание. — Гарричек… — её голос звучит не извне, а прямо у меня под ребрами. Она проводит пальцем по моему шраму, и я чувствую, как вся моя двухмесячная ярость, вся эта черная жажда крови просто… испаряется. Я снова тот мальчик, который просто хотел быть любимым. Я прижимаюсь лбом к её лбу, и мир вокруг нас перестает существовать. Нет войны. Нет Пожирателей. Нет крови на моих руках. — Не уходи, — хриплю я, хватая её за запястья. — Пожалуйста, только не снова. Я всё отдам. Я сожгу этот мир дотла, только останься. Она улыбается — той самой слабой, загадочной улыбкой, от которой у меня всегда перехватывало дыхание. Её пальцы переплетаются с моими, и я чувствую ритм её сердца. Тук-тук. Тук-тук. Живая. Она чувствуется такой живой, что я почти верю… — Найди меня, Гарри, — шепчет она, и её образ начинает подергиваться дымкой, как туман над Черным озером. — Посмотри на тень… не верь огню. — Элли! — я кричу, пытаясь удержать её, но мои пальцы проходят сквозь пустоту. Я резко распахиваюсь в кресле на Гриммо. В комнате ледяной холод. Стакан выпал из руки и разбился, забрызгав мои сапоги. В голове всё еще звучит её смех, а на щеке, там, где она касалась меня во сне, кожа горит, словно от солнечного ожога. Я сижу в темноте, тяжело дыша. Я не говорю им. Ни Сириусу, ни Гермионе. Они смотрят на меня с этой гребаной жалостью, думая, что я окончательно сломался, когда я перестаю выходить из своей комнаты. Они думают, я просто сдался. Пусть думают. Они не знают, что мой личный рай открывается только тогда, когда я закрываю глаза. Я достаю из тумбочки флакон с усыпляющим зельем. Оно тяжелое, фиолетовое, пахнет полынью и забытьем. Обычная доза — три капли. Я капаю семь. Мне плевать, если мое сердце остановится — лишь бы оно билось там, с ней. Я проваливаюсь во тьму, и через секунду мир расцветает. В этот раз мы в какой-то белой, залитой солнцем комнате. Элли сидит на кровати, на ней только тонкая шелковая сорочка, которая сползает с её плеча. Она смотрит на меня, и в её глазах больше нет той грусти — только голод, такой же, как у меня. — Ты пришел, — шепчет она, и её голос вибрирует у меня в паху. Я подхожу к ней, падаю на колени и зарываюсь лицом в её живот. Я чувствую тепло её кожи сквозь шелк, чувствую, как её пальцы впиваются в мои волосы, оттягивая голову назад. — Я не хочу просыпаться, — хриплю я, поднимаясь и прижимаясь своими губами к её шее. — Там всё серое. Там нет тебя. Она выгибается навстречу моим рукам, и её стон — самый сладкий звук, который я слышал за всю жизнь. Я подхватываю её, усаживая к себе на бедра, и чувствую, как наши тела сплетаются в одно целое. Я целую её так, будто пытаюсь выпить её душу, забрать её с собой в ту проклятую реальность. Её руки скользят под мою футболку, царапая спину, и я чувствую её горячее дыхание на своих губах. — Еще немного, Гарри... — шепчет она, прижимаясь ко мне всем телом. — Не отпускай. Я просыпаюсь от того, что Сириус стучит в дверь. В комнате душно, во рту привкус зелья, а на простынях — пятна пота. Я лежу неподвижно, глядя в потолок, и чувствую, как внутри меня всё горит. Каждый день я увеличиваю дозу. Я живу от сна до сна. Я становлюсь тенью в реальном мире, но в своих снах я — бог, у которого есть всё. Я целую её ключицы, я чувствую вкус её кожи, я слышу, как она выкрикивает мое имя в экстазе... Гермиона вчера нашла пустой флакон. Она плакала, умоляла меня остановиться, говорила, что я разрушаю свой мозг — Ты не понимаешь! — закричал я на неё, и мои глаза были красными от недосыпа. — Она там! Она зовет меня! Она... она касается меня так, как никто никогда не касался! Я вытолкал её за дверь и заперся. Дайте мне еще один флакон, и я останусь с ней вечно. Я снова тянусь к заветному флакону. Руки дрожат, во рту сухо, а в голове — набатом бьёт пульс. Пять капель. Семь. Девять. Горькая жидкость обжигает горло, и я с облегчением чувствую, как пол уходит из-под ног, а серая, душная реальность Площади Гриммо растворяется в тумане. И вот я снова там. Этот сон пахнет летним лугом и чистотой её кожи. Мы лежим на мягкой траве, и небо над нами такого невозможного синего цвета, какого не бывает в мире, где идёт война. Элли прижимается ко мне, её голова покоится у меня на плече, а её рука медленно, почти невесомо, выводит узоры на моей груди. Я поворачиваюсь к ней, перехватываю её ладонь и целую каждый палец. Мои губы касаются её губ — сначала робко, а потом с такой отчаянной нежностью, что у меня щемит в груди. Этот поцелуй на вкус как спасение. Я чувствую её тепло, слышу её тихое, прерывистое дыхание, и мир вокруг нас замирает. — Элли… — шепчу я ей в губы, зарываясь пальцами в её мягкие волосы. — Я больше не могу. Там, за пределами сна, меня нет. Там осталась только оболочка, которая умеет только убивать и ненавидеть. Я прижимаю её к себе так сильно, словно хочу врасти в неё, стать единым целым, чтобы нас никто не смог разделить. Я целую её ключицы, спускаясь ниже, к самому сердцу, которое бьётся под тонкой тканью. — Забери меня, — прошу я, и мой голос срывается на хрип. — Пожалуйста. Позволь мне остаться здесь. С тобой. Я не хочу просыпаться в тот холод. Забери мою душу сюда, а тело… пусть тело сгниёт там, мне плевать. Я хочу быть с тобой, лисенок. Навсегда. Я смотрю в её глаза, ожидая согласия, ожидая, что она протянет руку и утянет меня в эту вечную, сладкую мглу. Но Элли вдруг замирает. Её руки, которые только что нежно ласкали мою шею, медленно опускаются. Она отстраняется — совсем немного, но я чувствую, как между нами пролегает ледяная пропасть. — Нет, Гарри, — её голос звучит тихо, но в нём столько силы, что меня прошибает озноб. — Я не заберу тебя. — Почему?! — я почти кричу, хватая её за плечи. — Я люблю тебя! Я не могу без тебя! — Именно поэтому, — она касается моей щеки, и в её взгляде я вижу не только любовь, но и сталь, которой я раньше не замечал. — Если ты останешься здесь, ты умрёшь. А ты мне нужен живым. Ты — моё единственное спасение, Гарри. Если ты сдашься снам, кто вытащит меня из настоящего ада? — Мне плевать на мир! — я прижимаюсь лбом к её лбу, задыхаясь от боли. — Я просто хочу к тебе! — Тогда найди меня в реальности, — шепчет она, и её образ начинает медленно таять, становясь прозрачным. — Слышишь? Проснись. Перестань пить этот яд. Ищи тень, Гарри. Ищи там, где пахнет старым камнем и ложью. Я жду тебя не здесь… я жду тебя там. Она исчезает, оставляя на моих губах лишь вкус соли и горечи. Я распахиваю глаза. На Гриммо снова темно. Моя рука судорожно сжимает пустой флакон, и я с яростью швыряю его в стену. Стекло разлетается на тысячи осколков. *** Декабрь встретил Хогвартс ледяным дыханием, выбеливая инеем камни замка. С момента последнего сна, где Элли умоляла жить в реальности, прошло больше месяца. Флаконы со снотворным выброшены, разум чист, но эта ясность лишь обнажила глубину пропасти. Поиски, продолжавшиеся каждую свободную минуту, не дали ничего — тишина была абсолютной, словно само пространство поглотило любые следы её существования. Путь к кабинету директора казался бесконечным. Ступеньки винтовой лестницы скрипели под ногами, вторя глухому стуку сердца. Внутри всё сжималось в ожидании чуда, крошечного шанса, который Дамблдор, с его мудростью, обязательно должен был подарить. В кабинете пахло апельсиновыми корками и старой магией. Директор сидел за столом, сцепив пальцы, и его взгляд, обычно лучившийся теплом, сейчас был полон невыносимой печали. — Гарри, мальчик мой, — голос Дамблдора прозвучал тихо, но каждое слово падало в душу раскаленным свинцом. — Понимаю, как невыносима надежда, когда разум требует смирения. Но пришло время принять горькую правду. В горле встал ком. Взгляд зацепился за феникса Фоукса — тот сидел на жердочке, сложив крылья, словно тоже скорбел. — Проверены все каналы, — продолжал директор, глядя поверх очков-половинок. — Сведения получены из самого сердца внутреннего круга Пожирателей Смерти, от источника, которому нет причин лгать в этом вопросе. Элизабет Стоунверд погибла при побеге. Останки были опознаны. Сожалею, но её больше нет среди живых. Эти слова разрушили всё. Тот хрупкий мир, который держался на обещании из сна, рухнул, оставляя после себя лишь пепел. Тело внезапно стало чужим, тяжелым, а пальцы, сжимавшие палочку в кармане, похолодели. Я ничего не сказал в глазах все размылось, голову защемило а в ушах прозвучал ужасный писк. Тяжелая дубовая дверь кабинета Дамблдора захлопнулась за спиной с глухим, окончательным стуком. Этот звук отозвался в черепе, как удар лопаты о крышку гроба. Мир вокруг мгновенно потерял опору. Спускаясь по винтовой лестнице, я чувствовал, как ноги наливаются свинцом, становясь чужими и непослушными. Шатаясь, едва не задевая плечом холодные каменные выступы стен, я шел вперед, не видя дороги. Слова директора пульсировали в висках раскаленным железом: «Источник подтвердил... останки опознаны... её больше нет». Каждое слово выжигало ту тонкую нить, за которую разум отчаянно цеплялся последние месяцы. Сны, поцелуи, её шепот «найди меня» — всё это внезапно превратилось в издевательство собственного воображения, в предсмертную агонию рассудка. Когда под ногами оказался пустой коридор седьмого этажа, реальность обрушилась всей своей тяжестью. В груди что-то с треском лопнуло. Ворвавшись в гостиную Гриффиндора, я не заметил ни уютного треска камина, ни испуганных взглядов первокурсников. Перед глазами стояла кровавая пелена. — Гарри? Что сказал директор? — Рон поднялся с дивана, но осекся, увидев мое лицо. Гермиона выронила перо, прижимая ладони к губам. — Хватит! — этот крик вырвался из самой глубины легких, переходя в нечеловеческий хрип. — Хватит врать! Хватит надеяться! Первым под горячую руку попал тяжелый стеклянный графин на столе. Одним взмахом я смел его на пол. Осколки разлетелись со звоном, полосуя воздух. Но этого было мало. Боль внутри требовала внешнего разрушения. Палочка сама прыгнула в ладонь. — Депримо! — взревел я, и журнальный столик разлетелся в щепки, словно в него попало ядро. — Конфринго! — вспышка заклинания ударила в каменную кладку камина, выбивая искры и куски гранита. Гермиона закричала, вжимаясь в кресло, но я уже не слышал. Я крушил всё вокруг с методичностью безумца. Картины летели вниз, кресла опрокидывались, старинные гобелены рвались под ударами магии. Каждое разрушение приносило секундное облегчение, но следом наваливалась еще более тяжелая волна отчаяния. — Её нет! — я обернулся к друзьям, и мои глаза, наверное, казались двумя черными провалами. — Слышите?! Дамблдор сказал — её нет! Всё, что я видел, всё, что я чувствовал — это ложь! Мой мозг просто гниет, а я... я верил! Я схватил тяжелое кресло и с нечеловеческой силой швырнул его в окно. Стекло взорвалось дождем острых кристаллов, впуская в комнату ледяной декабрьский ветер. Снежинки начали падать на разгромленную гостиную, оседая на обломках мебели. Я упал на колени прямо на битое стекло. Силы внезапно покинули тело, оставив лишь пустоту и дрожь. Руки были изрезаны осколками, кровь капала на ковер, но боли не было. Была только тишина, прерываемая свистом ветра из разбитого окна. — Я больше не могу, — прошептал я, закрывая лицо окровавленными ладонями. — Я не хочу больше просыпаться. Зачем, если её действительно нет? Зачем этот мир, если Дамблдор поставил на ней точку? Рон и Гермиона медленно подошли ближе, боясь спугнуть этот момент пугающего затишья. Гостиная Гриффиндора выглядела как поле боя, где проиграли все. Я прижался лбом к уцелевшему куску стекла, чувствуя, как его ледяная поверхность обжигает кожу. Внутри всё выгорело. Слезы текли сами собой — горячие, злые, они прокладывали дорожки по лицу, испачканному сажей и кровью из изрезанных рук. За спиной послышались шаги. Не только Рона и Гермионы. В гостиной становилось людно. Сюда стекались все, кто услышал грохот, но стоило им увидеть мой разгром и мое отчаяние, как воцарялась мертвая тишина. — Это правда? — голос Невилла дрогнул где-то позади. — Гарри, то, что шепчут в коридорах... что директор подтвердил... это правда? Я не обернулся. Не мог. Видел в отражении стекла, как в проеме двери застыли близнецы. Фред и Джордж, всегда такие шумные, сейчас стояли неподвижно, и их лица в полумраке казались восковыми масками. Они до последнего верили, что Элли просто спрятали, что это часть какого-то хитроумного плана. — Она не могла, — прошептала Джинни, подходя ближе. Я чувствовал её присутствие, её дрожь. — Элли сильнее любого огня. Она всегда находила выход. Гарри, посмотри на меня! Скажи, что Дамблдор ошибся! Я зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли кровавые круги. — Останки опознаны, — выдавил я, и мой голос прозвучал как скрежет ржавого железа. — Источник изнутри подтвердил. Её больше нет. Всё кончено. Симус и Дин опустили головы, прислонившись к стене. Те, кто смеялся над её шутками, кто просил её помочь с чарами, кто просто привык видеть её макушку в библиотеке — все они сейчас стояли среди обломков мебели, осознавая, что из нашей жизни вырвали огромный кусок. — Мы думали, это просто слухи, чтобы запугать нас, — глухо произнес Джордж. Он подошел к разбитому столу и поднял обгоревшее перо. — Думали, она вернется и посмеется над тем, как мы все перепугались. Я чувствовал их горе. Оно наслаивалось на мое, придавливая к полу, не давая вздохнуть. — Уходите, — прошептал я, сильнее прижимаясь лбом к стеклу, желая, чтобы холод пробрался внутрь черепа и заморозил эти мысли. — Просто уходите все. Оставьте меня в этом аду. Но никто не ушел. Они стояли в темноте, окружив меня кольцом. Я даже не замечал их. Лисенок… Ты же всегда была такой сильной.. что же случилось..?