Цветы сквозь бетон

Та самая осень в Горске была особенной. Может, потому что наша семья только переехала сюда, а может – из-за вечного отсутствия отца рядом. Я скучал, но понимал, что это мера вынужденная, ведь нужно было как-то поставить на ноги троих детей, а работы в прекрасной, отколовшейся после распада Содружественых Республик, Таврии – попросту не было. А может быть особенным это время стало из-за первого года в школе? О да, я помню, как будто бы это было вчера. Палящее солнце, раннее утро, запах конца детства, конца свободы и чего-то нового, очень и очень важного. Мать бежит, на руках наш самый младший, ему меньше года и атмосфера явно не по вкусу. Наверное, не понимает смысла происходящего, ведь учиться ему явно рановато. Следом за матерью я, подгоняемый старшим братом. Он всё утро учил меня завязывать галстук, хотя так начинался каждый наш день уже месяц. Один конец через другой, петля, затянуть, недовольный взгляд, всё опять криво, что-то пошло не так. Заново! Я любил свою семью. Я люблю свою семью! Я точно знал, что же такое эта самая любовь – с детства понимал, что это про моменты, поддержку, разговоры, время и смех. Защиту. Не знаю, будто это было вложено в меня с молоком матери, будем думать так. Как не странно, это стало одной из причин ненависти ко мне. О, как же токсичны бывают дети, когда видят кого-то отличающегося от их представлений, а я отличался: хоть и был робким и замкнутым, но видимо то, что мать называла «светом, идущим из сердца», пробивалось слишком ярко. Робость и страх выключались, когда я видел какое-либо проявление несправедливости не по отношению к себе, на замену приходило то самое желание защитить, исправить весь мир вокруг, перекроив всё маленькими пальчиками на манер чистой детской души. А ещё была она. Она была тем самым центром на мишени для дротиков, куда все с первого дня поставили цель бить что есть сил. Странная девочка, я не понимал её. Но больше не понимал тех, кто видел смысл в травле. Она часто говорила о вере, о судьбе, о том, что путь выбран заранее, а те, кто делает иначе – обречены. «Церковь Истинного Пути», так называли себя люди, которые были её семьёй, но не такой, что я видел с детства, а чем-то искажённым и уродливым. Только потом, уже взрослея, я понял – эта вера была каким-то инородным объектом на теле общества для меня и окружающих. Тогда, на истории я узнал, что подобное имеет очень простое определение. Секта. Сектантов боялись, ненавидели, не понимали, но почему же это отражалось на маленькой девочке в обычной общеобразовательной школе? Будто вся ненависть учителей и детей, а иногда и родителей других ребят, выливалась на ребёнка, а завидев её семью всё стихало, казалось, можно было услышать стук испуганных сердец. Её вера была странной. Но она – другая. Она стала моей Чёрной Жемчужиной. Маргарита Черных, такая не из этого мира, говорившая мне странные вещи все 11 лет, пытаясь наставить меня на «истинный путь», не понимающая, казалось бы, простых вещей… Каково это, гулять после школы? Как дружить с кем-то? А если это мальчик – её же родители не поймут! Каково это – любить? Шум. Шумно настолько, что мысли путаются, воспоминания начинают сбиваться, в висках появляется странное давление. Сколько я здесь лежу? Мокро. Запах земли, железа, гари. Чёрт, что-то горит, а я лежу здесь, сколько я здесь лежу? Думаю о чём-то, какие-то картинки летят перед глазами, воспоминания о ярком солнце и её рыжих кудрях слепят не меньше, чем головная боль. А над мной серое, бесконечно серое, возможно из-за дыма, ну или с погодой не везёт, небо, к боли прибавляется накатывающая тошнота. Пытаюсь понять, где я, откуда этот бесконечный гул, запахи. Пытаюсь осознать своё состояние, двинуться, почувствовать своё тело. Так, голова, руки, живот, ноги. Одна нога дёрнулась, вторая… Что-то определённо не так, но даже поднять голову ощущается как нереальная задача. Перед помутневшим от накатывающей паники взглядом появляется закопченное, грязное лицо. Знакомое лицо старшины напряжено, он повис над мной, губы двигаются, но всё словно в плохом немом кино. Настолько плохом, что в каком-то далёком уголке разума это всё кажется смешным, мозг дорисовывает картинку, будто бы его второй «батя» призрака увидел. Владимирович хмурится, быстро, без лишних движений, проводит руками по телу, проверяет целостность груди, живота, замирает лишь на долю секунды. Взгляд старшего цепляется за что-то внизу, лицо мгновенно меняется, после снова начинает говорить. Голос теряется будто под толщей воды, речь уловить вновь не получается, всё перекрывает шум, что, становится понятно, внутри головы, давит, отключает мозг. - Ковалёв. Кир! Смотри на меня, в глаза смотри! – сиплым голосом пытается достучаться старшина, несколько раз хлопает по щеке, пальцы пахнут землёй и кровью. Удаётся уловить интонацию, но попытка кивнуть не приводит к результату. Зато получается уловить знакомый взгляд в попытках что-то услышать и осознать. - Слушай меня, - говорит, рубя фразы, доставая из разгрузки жгут, - Ты контужен. Ногу теряешь. Ниже колена. Понял? НИЖЕ КОЛЕНА. Это не лечится. Сейчас буду жгут накладывать. Будет легче. Кир, слышишь? Ноги нет. Не пытайся встать. Не смотри туда. Смотри на меня. Дыши. Как собака дыши… Эти слова будто разрезают пелену, что окутала разум в своей искажённой манере спасая от реальности. Ногу… Теряю ногу? Будет легче? Это что, та самая ложь, о которой говорят «во благо»? Легче будет? Кому будет легче, уж точно не мне. Я больше не смогу бежать к ней на встречу, больше не смогу, укутав в объятья, оторвать от земли, больше не могу танцевать с ней как тогда, о боже, как же она была красива. Такие как она рождаются раз в века, от таких не оторвать взгляд, с каждый днём, месяцем, годом, лишь сильнее тянет к таким. Я лежу разорванный на части, старшина режет штанину, выверенными действиями накладывает жгут, наверное, с ногой всё совсем печально, а мысли снова тонут в прошлом. В ней. Она всегда была красива. Моя Рита, тонкая фигура в чёрном аккуратном платье, настоящая жемчужина. Я вёл её в нашем выпускном танце, но думал только о том, что хочу видеть другое. Видеть её в белом платье, снова кружить, прижимать к себе, уже не бояться и доказать, что свою судьбу мы пишем сами, что мы – судьба друг для друга, что я смогу сделать её счастливой. Даже ценой своей жизни. Я не понимал, как это буквально будет звучать в скором времени. В голове снова гул, который уже кажется не прекращающимся внутренним криком. Хочется ударить, ударить себя, постараться выключить всё это, выключить себя. Может даже проснуться, хотя и понимаю, что это не сон, это – конец борьбы, которой я не хотел, от которой никак не мог сбежать, которая сломала всё хорошее во мне, оставив лишь воспоминания о жизни, да, тогда это была именно жизнь, где я был счастлив, где жил настоящим и будущим. Снова Владимирович ударяет по щекам, снова пытается привезти в чувства, кажется, в его глазах я вижу страх и вину. — Вот же сука… Сынок, сука, смотри на меня. Дыши, дыши, Кир. Смотри на меня. Держись, родной, - улавливаю слова, что пытаются вбить мне в глотку необходимость оставаться в сознании. – Самое страшное позади, жить будешь. Обещаю. Будешь. Жгут наложил. Холодные пальцы мужчины хватают руку, кладут на жгут и то, что осталось от ноги. Велит держать, не отпускать, даёт иллюзию контроля над ситуацией, иллюзию, которая пытается обмануть воспалённый происходящим мозг, которая должна хоть чуть-чуть удержать в сознании. Достаёт из индивидуального реанимационного набора шприц-тюбик, снова ловит взгляд. - Сейчас тепло будет. Тошнить может. Хуже уже не будет, да, малой? – за словами следует укол в плечо, будто бы он делал это уже тысячу раз, — Это нормально, всё нормально, сынок… - Куда уж… - впервые смог подать голос, с усмешкой, и правда, куда хуже. Куда ему хуже? После этих слов силы снова уходят куда-то ниже нуля, однако, стараюсь не разжимать руку, держать жгут мёртвой хваткой. Старшина использует всё, чтобы остановить кровь, защитить ногу от грязи. Когда кончаются перевязочные пакеты и бинты, в ход идёт изолента, в голове мелькает мысль, что это скорее не для заживления или защиты, а для прикрытия случившегося ужаса. Будто бы моток изоленты может подлатать ещё и мысли о том, что это конец. Будто бы я не замечу крови, не увижу, что он достал рацию, не прочитаю по губам сухую форменную фразу. «Груз-…». Интересно, это потому, что тяжёлое ранение и всё настолько плохо? Или реалистичней – я не дождусь эвакуации живым? Скорее второе, замечаю по тому, что он, обшаривая мою разгрузку, открывая подсумок, забирает не только оружие, но и документы. Это не мародёрство, это стандарт: оружие мне больше не понадобится, а документы… Для опознания. - Сынок, не засыпай. Помнишь нашу первую встречу? – пытается отвлечь, выдавливает улыбку, похлопывает по плечу, - Я ещё подумал, что ты дня не продержишься на учебке. Но недооценил, признаю. И в баре тогда признавал, когда в Новограде были. Так отчаянно нажраться проездом, это ж надо уметь, Кирюш, вот ты умеешь. Не боись, я тебя ещё научу пить. Ещё и на свадьбе твоей выпьем. За тебя и девку твою. Отцу твоему руку пожму… О, как же блевал тогда, после того бара. Отмечал конец своей жизни, делал всё назло, всё исказилось в гневе и непринятии происходящего. Сейчас бы тоже блеванул, то ли от воспоминаний, то ли от фантазии о будущем. Но даже при желании не получилось бы выпустить всё наружу, укол подействовал, тошнота, гул, боль отступали. Последняя превращалась в жалкий пульсирующий фон, мир плыл, будто бы я сам тонул в какой-то вязкой, тёплой жиже. Казалось, время замедлилось, буквально замерло, подобно течению этой странной реки. Повернул голову, взгляд зацепился за лицо старшего, поймал пустой взгляд, проваливаясь в каждую морщинку, каждую ямочку в мешках под глазами, во впалом лице. Если бы попросили изобразить войну, я бы изобразил его взгляд. Или свой. Наверное, он сейчас не чуть не лучше. Ну или свою руку, которую я практически не чувствовал, но она всё ещё вгрызалась в жгут. Или небо, что темнеет фоном, на фоне которого… Подождите. Шум. Но не такой как тогда, он не идёт изнутри. Люди. Люди в касках, о, как сложно что-то рассмотреть. Руки. Руки, что хватают его и волоком уносят куда-то, руки, что пахнут отчаянием. Кто, куда, это что, те самые лапы костлявой? Подкатывает паника. Пытаюсь выхватить из общей, крайне смазанной, картины знакомое лицо. - Всё-всё, Ковалёв. Не ссы, малец, жить будешь. Тебе ещё водку мне ставить! Ну или коньяк, дорогой, забугорный… - усмешка, попытка подбодрить от Владимировича. Так и не получается увидеть его, ухватиться за шанс выжить. Отрываю руку от жгута, вытягивая в пустоту, пытаясь поймать, не провалиться в темноту. Тщетно. Гул двигателя. Тьму прорезает яркое пятно света, в котором плавают расплывчатые тени. Голоса. Много чужих, холодных, словно механических голосов. Голосов, за которые сложно ухватиться, чтобы опять не упасть в темноту, глубину. Когда это произошло? Когда погасло небо? Когда я перестал чувствовать в теле что-то кроме онемения? Чувствовать даже своё дыхание, оно будто бы уже и не моё. - Давление падает! - Кровь останови! - Обезболивающее! - Рита!... Стоп. Последнее… Это уже был я. Я вспоминал. Вспоминал, как связался с ней в последний раз. Как просил пойти к моей семье. Как обещал сберечь её, спрятать от всего грязного мира, как обещал вернуться. Как слышал непонимание, равнодушие в ответ. Как раз за разом повторял «люблю». Даже когда она бросила трубку, даже когда все взгляды сослуживцев были направлены на меня. Насрать, я не хотел быть здесь, здесь я не мог спрятать её, уберечь, как самое хрупкое, что есть в моей жизни. Моё солнце, моя жемчужина. Как она там?.. Как мама? Я обещал позвонить ей и отцу после боя, обещал, что выберусь, вернусь, налажу, склею свою жизнь этой чёртовой изолентой. Стоп, причём тут изолента? Вроде бы была у старшины. Но зачем? У кого гранаты, у кого пулемёты, а мы, один с изолентой, другой с ногой… А что с ногой? - Давление падает! Капельницу! Помню, в детстве мы принесли кошку. Кошка перегрызла провод от телевизора. Экран погас и не включался, пока мы не обмотали провод изолентой. Вот и сейчас экран погас. Кажется, кто-то повредил шнур.