Цветы сквозь бетон

Любовь. Настоящая любовь – к Богу, к Общине, к мудрости отца и матери, к самому, каким бы он не был, Пути. Всё остальное – грех, слабость, ересь. Любовь могла быть к этому дому, ведь это правильно, ведь это сердце Общины. «Дом» в целом всегда был синонимом слова «правильно». Жить нужно было правильно. По своему Пути. Даже унижения от родителей или одноклассников – это правильно. Это часть Пути, это закаляет, смиряет, учит не выделяться. Кир этого не понимал. Этот глупец не понимал многих правил. Вера буквально осела по стенам этого дома, имела свой запах, запах воска, старых книг и дорогого дерева. Ничто не могло пошатнуть её. Я сидела напротив отца, в его кабинете, сочетающем в себе помпезность и символы веры, что должны нести скромность. Олег Васильевич Черных говорил, не отвлекаясь от каких-то бумаг на столе, говорил много и своим голосом наполнял всё небольшое пространство кабинета. И даже приглушенный свет подрагивал, от огня, что слышался в его речах. — ...и с приданым от семьи Артёма мы наконец выкупим тот участок под Горском, — говорил он, и его глаза горели не духовным пламенем, а огнём дельца, заключающего сделку века. — Комплекс будет завершён. Наши дети вырастут в чистоте. Никаких больше чужих идей. Никаких больше... Ковалёвых в их жизни. Я никогда не говорила о нём при отце. Это было всё равно, что надеть на шею петлю. Это буквально было грехом. Но сейчас он сам произнёс фамилию с такой лёгкой, презрительной интонацией, будто сплёвывая крошку. — Кирилл... он просто был другом, — вырвалось тихо, на одном дыхании, с надеждой, что отец не услышит, не обратит на это внимания. — Другом? — мужчина отложил бумаги, и его лицо исказила гримаса неподдельного отвращения. — Он был гнилью! Ядом! Он смотрел на тебя своими бесстыжими глазами, думал, что может... Что может забрать то, что ему не принадлежит! Он учил тебя бунтовать! Помнишь, как ты после его слов осмелилась спросить, почему мы не празднуем Новый год? Он вкладывал тебе в голову ересь! Помнишь, как твоей матери пришлось наказать тебя за эти слова, сказанные, прошу заметить, при других членах Общины? Антонина Семёновна, которая до этого момента принимала свою обычную позицию скучающего наблюдателя, подняла глаза на дочь и мужа. — Тебе не о чем думать, Маргаритка, — голос матери прозвучал настойчиво. Она встала, подошла, положила холодные руки на её плечи, слегка сжала пальцами. — Твой жених — благочестивый юноша. Свадьба назначена на конец месяца. У вас будут дети, воспитанные в Вере. Ты будешь счастлива в служении. Забудь о тех, кто выбрал тьму, кто навязывал тебе еретические мысли. Я всё ещё с замиранием сердца вспоминаю тот день, когда ты спрашивала про этот так называемый «праздник». Это был позор. Я думала, что моё материнское сердце не выдержит, я думала, нас отлучат от Общины. Маргаритка. Ласково-уничижительно. Маленькая, в узком горшочке, а не в вольном поле. Я молчала. Мысли, как испуганные птицы, бились о решётку разрешённых тем, но всегда возвращались к одному, к Киру. Отец встал, начал мерить кабинет шагами. Поймав его взгляд, ко мне пришло пугающее осознание, что расчётливость и спокойствие в этих глазах уже испарились, а на их место пришла старая, тлеющая злоба. — Я терпел. Терпел и наблюдал, пока он был просто назойливым щенком. Я даже пытался говорить! Но, видимо, ему нравилось получать синяки за тебя. Но после выпускного... Когда он осмелился прикоснуться к тебе на этом их мирском танце... Когда я увидел, каким мерзким взглядом он цеплялся за тебя и твоё тело… Я понял. Эту заразу нужно выжечь. Калёным железом. Сейчас перед мной стоял не духовный деятель, не отец. На меня, шаг за шагом, наступал разъярённый бык, злоба вспыхнула как тогда, на том самом выпускном. Я помнила тот день. Кир уговорил меня пойти на выпускной, всё-таки принять участие в танце вместе с ним. Он говорил, что это не нарушит мой Путь, покажет что-то очень важное. Я так и не поняла, что он хотел, чтобы я увидела, но согласилась. Я хотела идти в обычном платье Общины, в котором ходила каждый день дома и в школе, но этот глупец принёс мне аккуратное чёрное платье. Оно не было каким-то вызывающим, не нарушало правила, выстроенные отцом за годы правления. Я согласилась, а он рассказал, что это платье для меня сделала его мама по его же просьбе. Я помнила его взгляд, его руки на моей талии, которые прижимали меня к себе. Я помнила букет цветов, не тех, что растут в палисаднике Общины, а дикие, с пустыря. Он говорил: «Смотри, какие упрямые, сквозь бетон проросли, выжили не смотря на такое препятствие». Я его не понимала. Зачем? Что он от меня хотел? Его чувства были для меня такой же чужеродной ересью, как и его попытки подарить мятый цветок сирени после уроков в первом классе. Красиво, но ядовито, безумно, неправильно, ведь Путь был предопределён: послушание, вера, замужество в лоне Общины. Родители нашли мне жениха, Артёма, сына другого Смотрителя. Они знали лучше. Кир не был частью пути. Он был соблазном сойти с него. В тот день отец впервые ударил его при всех. Из мыслей вырвал громкий, командный голос отца. Он стоял к ней вплотную, смотря в глаза и не скрывая ту злобу, что копилась всё это время. Когда я нерешительно спросила, что же значит «выжечь», что же он сделал, он усмехнулся и в этой усмешке таилось что-то крайне неправильное. — Что я сделал? Я дал ему то, чего он так желал! Хотел быть «настоящим мужчиной»? Хотел «защищать»? Пожалуйста! Я нашёл людей, которые оценили наше... пожертвование. Его рвение отметили. Отправили туда, где такие как он, «настоящие», очень нужны. Где их жизнь стоит дешево. — Он сделал паузу, наслаждаясь эффектом. Его голос упал до ядовитого шёпота. — Где они быстро становятся грузом. Цифрой в отчёте. Я молился, чтобы он стал этой цифрой быстро. Я рад отметить, что Бог, судя по всему, услышал мои молитвы. Олег Васильевич замолчал, впиваясь глазами в лицо дочери, пытаясь впитать всю реакцию. Мой мир поплыл так же, как тогда, когда Кир водил её качаться на качели за школой. Но если тогда всё вокруг заполнял смех, то сейчас в ушах звенело. Виски сдавило, к горлу подступил тошнотворный комок, казалось, не хватало воздуха, сидя здесь, зажатой между матерью, всё ещё сжимающей её плечи, и отцом, что раскрыл свой ужасный, уродливый секрет. Пожертвование… Нашёл людей… Молился, чтобы он стал цифрой. — Папа… Ты... Купил... Его смерть? — выдохнула она, и голос её был чужим, разбитым, каждое слово давалось с болью в горле и солнечном сплетении. — Ты... молился за его смерть? — За очищение! — прогремел он, дёрнувшись вперёд. Кулак пролетел в сантиметре от моего лица, встретился со стеной. Мать, Антонина Семёновна, вздрогнула, сжав мои плечи до боли. — За очищение твоей души от его скверны! Он был болезнью! И его вырезали! Как вырезают рак! И слава Богу, что в этом мире ещё есть люди, понимающие, что такое настоящая чистота и как за неё бороться! Родители Артёма — они поняли сразу. Они помогли. Это и есть союз во Имя Веры! Боль, оставленная хваткой матери, была меньшим из всего, что волновало сейчас. Вскочив, я вздёрнула подбородок и посмотрела в глаза, пылающие явно не Божественным огнём. Слёз не было. Была только ярость, от которой трясло каждую клеточку тела, которая впервые за всю жизнь готовилась выйти наружу. — Ты... ты не отец... Ты... палач! Ты торгуешь жизнями! – Голос звучал надломлено, дрожал, как те самые цветы на ветру, - Ты продал его, как скотину! Ради своей... своей стены! Ради власти! Ответа не последовало. Я видела каждую пульсирующую вену, каждую прожилку налитых кровью глаз. Я видела улыбку, в которой не было абсолютно ничего святого. Удар. По щеке, наотмашь. Ноги подкосились, в глазах на секунду погас свет, но удара об пол не последовало. Устояла, устояла благодаря фразе, что повторялась в голове каждую секунду. «Молился, чтобы он стал цифрой». Я не помню, как оказалась в комнате. Помню лишь крик в спину, о том, чтобы я молила прощения у Бога и Общины, да готовилась к новой жизни, к свадьбе. Захлопнула дверь, сползая по ней на пол. Слёзы наконец потекли по щекам нескончаемым потоком. Он боролся за то, чтобы её, другую, принимали. Он был другим для Общины. Община предпочла его смерть. «Молился, чтобы он стал цифрой», снова и снова. Трясло настолько, что тело, словно в конвульсиях, било о дверь, руки сжимались на горле, будто пытаясь вырвать ком. Было страшно. Страшно было осознать весь смысл этих слов, осознать, что тот последний диалог был реально последним. В ушах стоял крик отца, звук удара. Холодный пол принял её тело, принял попытки будто бы содрать половицы голыми руками. - Рита, я люблю тебя. Люблю. Я вернусь, клянусь. Ради тебя. Уйди оттуда, пожалуйста. Они тебя сломают. Уйди, моя семья тебе поможет. Они любят тебя. Они знают, как я люблю тебя. Я тебя пиздец как люблю, маленькая. Я вернусь, я блять вернусь ради тебя. Я сделаю всё, но клянусь, я никогда не сделаю больно, никогда. Я люблю тебя, жемчужинка, моя маленькая. Ты никогда не будешь плакать. Тебе больше идёт улыбка, солнце, моё маленькое рыжее солнце. Я сделаю всё, чтобы ты улыбалась, чтобы ты была счастлива, Рита. Только уйди. Я люблю тебя… Голос, который появился как искорка света в непроглядной тьме. Тот самый последний разговор. Она тогда бросила трубку. Она не понимала. Он любил её. Такой, какая она есть — запуганной, странной, забитой. Он видел в ней не «заблудшую овцу», а человека. И за эту любовь, за эти попытки показать ей кусочек другого мира, её отец… Купил ему смерть. А она не знала, даже не пыталась понять, что происходит. А она бросила трубку, слыша отчаянные мольбы. Она принимала Путь, где незнакомец поведёт её к алтарю, где она создаст с ним семью. Пока тот, кто с детства из-за неё заработал десятки, нет, сотни и тысячи, синяков и шрамов, умирал. Отец «молился, чтобы он стал цифрой». Она стала соучастницей. Только сейчас я впервые задумалась об этих его словах. Только сейчас появилась смелость попытаться связаться с тем человеком, которого я избегала уже год. Достав из-под кровати шкатулку, что пряталась под половицей, я вынула оттуда старый телефон. Отец уже не раз пытался избавиться от него, но сейчас он был здесь. И это было шансом. Елена Витальевна. Его мать. Я не знала её, но Кир говорил. Говорил, что она добрая. Что она пекла ему пироги, когда он тосковал по дому и тщетно пыталась отправиться с ними на фронт, к сыну. Что она плакала, когда его забирали из родного дома. Что поклялась быть рядом с ней, той девочкой, если она так любима её сыном. Руки тряслись. Гудки казались целой вечностью, хотя, на самом деле, прошло максимум с десяток секунд. — Алло? — голос был уставшим, но мягким. Именно таким, каким я его представляла. — Елена... Витальевна? Пауза. Потом тихий, срывающийся вздох. — Маргарита? Это ты? Тишина. Я не смогла ответить, сдавленное всхлипывание и ком тому виной. — Деточка... Рита... Я так надеялась, что ты позвонишь. Я искала тебя. Как только Киря уехал, я пыталась... Но ваш дом, ваша община... Она как крепость. Я знаю, где ты. Но ты не выходишь… Меня не пускали! На секунду показалось, что это не Елена Витальевна. Будто бы с ней говорил Кирилл. Бездонная нежность, боль, вина. Вина за то, что она не может уберечь меня. Человека, что виноват в смерти её сына. — Он... Он мне столько о тебе рассказывал, — продолжала женщина, и голос её дрогнул. — Говорил, какая ты ранимая, какая честная внутри. Говорил, что вы с ним — как два потерянных пингвина в стае чаек. Я смеялась тогда. А теперь... теперь только молюсь, чтобы с ним всё было хорошо. Связь потерялась... — Голос надломился, послышался судорожный вздох и всхлип, — Я даже не знаю, жив ли мой мальчик... Наш мальчик, Рита… — Жив, — я хрипло выдохнула, и это слово стало первым лучом света в её темноте. — Он... Он был жив. Я не знаю сейчас... Но... Но его специально отправили туда. Мой отец... Он заплатил. Чтобы Кир... Не вернулся. На другом конце провода наступила мёртвая тишина. Потом — глухой стон, обрывающийся рыданием. — Господи... Так и знала... Чуяло моё сердце... Не просто так его, с его-то мирной душой, в самое пекло... — Елена Витальевна, — пришлось говорить быстро, боясь, что её вот-вот найдут. — Они женят меня на другом. Чтобы построить стены и никогда не выпускать. Я... Я не хочу. Я не знаю, что делать... — Выходи, — голос матери изменился за секунду, вновь напомнив Кирилла, стал твёрдым, абсолютно ясным. — Выходи сейчас же. Я приеду. Я сама. Я заберу тебя. — Но я... Я вам никто… Мой отец… Убил… — Ты — всё, что у него было, деточка. Всё, о чём он говорил. Если я не смогла уберечь его... — её голос снова дрогнул, — то уберегу тебя. Для него. Чтобы было ради кого возвращаться. Чтобы знал, что самое дорогое — в безопасности. Собирайся и выходи. Быстро и аккуратно. В этом голосе, полном материнской боли и решимости, не было ни капли сомнения. Она не видела в Рите виновницу. Она видела в ней часть своего сына, его боль, его любовь, которую нужно спасти любой ценой. Она знала, что Кирилл бы поступил именно так. Слёзы вновь хлынули по щекам, но уже не от ужаса, а от какого-то невероятного, щемящего облегчения. От того, что он рядом. Не знаю где, но рядом. — Жди меня у ворот за сиреневым забором, это возле выхода из общины, если идти к детскому саду. Киря говорил, что вы ходили туда, когда гуляли. Через час. Бери только самое необходимое. И не бойся. Ты не одна теперь. Послышались гудки. Где-то там Елена Витальевна Ковалёва спешно собиралась. Собиралась к ней. Пока она сидела на полу, сжимая в холодных руках телефон. Пока отец ходил за дверями её «клетки». Страх, что она испытывала сейчас, подарил ей собранность. Подарил ей надежду и женщину, которая, несмотря на то что мой отец убил её сына, ехала к ней. Чтобы спасти. Чтобы быть рядом, как и Кир. Их Кир. Ложь в этом доме была такой же плотной, как запах воска и старости. Но иногда она трескалась, и из трещин сочилась грязь, разрушающая веру изнутри.