Цветы сквозь бетон

Машина Данилы плыла сквозь предрассветную мглу, а тишина внутри была плотной и значимой. Я, закутанная в синий свитер Кирилла, впитывала его запах — стиральный порошок, дом, слабый отзвук его кожи. Это был запах реальности, противостоящий призракам, которые преследовали: леденящий звон разбитого стекла и… те слова. Горячие, подробные, пугающие своей откровенностью. Данила первый нарушил молчание, его голос прозвучал не как вторжение, а как якорь, брошенный в бурю. — Рита, он попросил меня кое-что передать тебе. Ещё до всего этого. Если что-то пойдёт не так… Я вздрогнула, повернув к нему лицо. — Он приходил ко мне, когда сомнения его съедали, — начал Данила, глядя в темноту за лобовым стеклом. — Говорил: «Дань, я схожу с ума. Она говорит о Пути, а я думаю о том, как ветер треплет её рыжие волосы. Это грех?». И я отвечал: это не грех. Это жизнь. Самая настоящая. Он помолчал, собирая мысли в четкие, психологические формулировки. — Его фантазии… те, о которых он кричал… они не были для него развлечением. Это была форма тоски. Изучения. Поклонения. Да, он мог мечтать о тебе в своей кровати, в душе, в машине. Но он мечтал только о тебе. Только твой образ, твои детали. Никогда — о ком-то другом. Он испытывал стыд. Но ещё больше — он испытывал любовь. Такую, что она физически жгла его изнутри, не находя выхода. Эти фантазии были попыткой дать ей хоть какой-то, пусть искажённый, выход. Я слушала, затаив дыхание. Каждое слово было ключом, отпирающим загадку, которой был для неё Кир все эти годы. — Он бы никогда не переступил черту, — твёрдо сказал Данила. — Никогда не прикоснулся бы без твоего согласия. Потому что для него ты были не объектом желания, а его самой большой ценностью. Его страх причинить тебе боль, напугать, осквернить — был сильнее любого влечения. Все эти мысли оставались в его голове именно потому, что в жизни он держал дистанцию. Дистанцию почтительного обожания. — Он сказал… что хотел, чтобы я была свободной, — слова были тихими, голос будто сорвался. — Это и есть верхушка айсберга его одержимости, — мягко пояснил Данила. — Он так боялся стать для тебя новой тюрьмой, что предпочёл запереть себя. Сегодняшний срыв — это крик человека, который взорвал стены своей тюрьмы, решив, что освобождает тебя. Он не понимает, что ты уже не узник. Ты — его сообщник. В побеге. Из небытия. Машина свернула к мрачному контуру госпиталя. Данила заглушил двигатель и повернулся к ней. Его взгляд был ясным и тёплым. — И ещё, Рита. Когда ты ушла, мама не знала, что делать. Отец, собственно, тоже. Я собрался и ринулся за тобой, но она остановила меня, всучила этот свитер, его любимый свитер, велела найти и довезти в целости и сохранности. Ты для нас — живое доказательство, что его любовь была не безумием, а единственно верным путём. Не дай ему в этом усомниться. На секунду отведя взгляд, он вздохнул, на лице появилась усталая улыбка. Открыл дверь, собираясь выходить. — Пошли. Твой бунтовщик ждёт. И он даже не подозревает, что его революция пришла к нему в старом уебанском свитере. Дверь палаты приоткрылась с тихим скрипом. Кир лежал, уставившись в потолок, но не видел его. Всё его существо было сведено к пульсирующему полю боли. Боль от культи, тупая и разрывающая. Боль от свежих швов на запястье, жгучая и позорная. Боль в голове — от контузии, от препаратов, от нескончаемого крика внутри. Он пробыл здесь около суток, и каждый час был пыткой. Он молился о небытие, о морфии, о конце. Он молил о своей смерти. И вот — скрип. Он медленно, с трудом повернул голову. И увидел её. Она стояла на пороге, прижав руки к груди в его синем свитере, будто щит. Её лицо было бледным от бессонной ночи, глаза — огромными, тёмными впадинами, в которых плавали страх, решимость и что-то ещё, чего он не мог разобрать. Всё внутри него взорвалось. Не яростью. Паникой. Абсолютной, животной паникой. Нет. Только не это. Не здесь. Не видеть меня таким. — ВОН! — голос сорвался на хриплый, нечеловеческий визг. Я попытался приподняться, но культя дёрнулась, послав в мозг волну тошнотворного огня. Застонал, падая обратно на подушку, но не замолчал. — УБИРАЙСЯ ОТСЮДА, ТЫ СЛЫШАЛА?! Я ЖЕ ВСЁ СКАЗАЛ! Я ЖЕ КРИЧАЛ ТЕБЕ, КАКАЯ Я ГРЯЗНАЯ, УРОДЛИВАЯ ТВАРЬ! ИДИ К СВОЕМУ АРТЁМУ! К СВОЕЙ СЕКТЕ! ПОЖАЛЕТЬ МЕНЯ СКОРЕЕ ПРИШЛА, ДА?! НУ ПОЖАЛЕЙ! ПОСМОТРИ НА СВОЕГО ГЕРОЯ! НА ОБРУБОК! Я БЛЯТЬ ДАЖЕ НЕ ЖИВОТНОЕ, ЖИВОТНОЕ ЦЕПЛЯЕТСЯ ЗА ЖИЗНЬ, НЕ ХОЧЕТ СДОХНУТЬ ПОД ЗАБОРОМ, А Я… Я БЛЯТЬ НЕ ПРОТИВ! Я кричал, захлёбываясь, брызгая слюной, трясясь от боли и бессилия. Каждое слово было новым ударом по самому себе, но уже не мог остановиться. Я должен был её прогнать. Должен был увидеть, как страх и отвращение исказят её лицо, и тогда… тогда смогу снова попытаться уйти. По-настоящему. Она стояла, принимая удар за ударом. Слёзы текли по её щекам беззвучными ручьями, но она не закрывала лицо, не отворачивалась, не уходила. Она смотрела на него. И в её взгляде, сквозь слёзы и страх, он увидел не отвращение. Она сделала шаг вперёд. Ещё один. Подошла к самой кровати. Я замер, рыча, как раненый зверь, готовый укусить. — Я не за жалостью, — её голос прозвучал тихо, но чётко, перекрывая его хрип. — Я пришла… потому что не могу иначе. И она, не раздумывая, села на край кровати. Осторожно. Потом легла. Не полностью, а прижалась ко мне боком, положила голову на вздымающуюся грудь. Обняла за туловище, избегая повреждённой руки. Всё её тело дрожало, как в лихорадке. Я онемел. Крик застрял в горле. Боль от движений, от её веса на краю матраса, была острой, реальной. Но она была ничем по сравнению с шоком от её прикосновения. От её тепла. От запаха её волос, пробивающегося сквозь больничную вонь. Я лежал, не в силах пошевелиться, не в силах вытолкнуть её. Вся ярость, весь ужас разбились об это хрупкое, дрожащее упрямство. Щит из самоуничижения рассыпался в пыль. Из горла вырвался сдавленный, надломленный звук. Не рыдание. Капитуляция. — Блять… Рита… зачем… — я прошептал, и голос мой был полон такой бесконечной усталости и боли, такой, что её сжалось сердце. Моя здоровая рука, будто против воли, поднялась и упала на её спину. Почувствовал под пальцами толстую шерсть свитера и хрупкие кости под ней. И тогда сдался окончательно. Прижал её к себе, зарылся лицом в её волосы и заплакал. Тихо, беззвучно, содрогаясь. Это были слёзы не ярости, а полного крушения. Крушения перед фактом: она здесь. В моём грёбанном аду. И не убегает. Мир рушится, а рядом… Она. Я готов был терпеть боль культи, боль швов, тошноту от препаратов — всё что угодно, только бы продлить эти несколько секунд, когда она лежит рядом, а моя рука лежит на её спине. Это была цена, и я платил её без сожаления. Именно так нас и застал Данила, тихо войдя через несколько минут. Он увидел брата, прижимающего к себе закутанную в его свитер Риту, его опустошённое, мокрое от слёз лицо, её отчаянно жмущуюся к нему. И просто прислонился к косяку, дав им время. Я заметил его первым. Не отпуская Риту, я медленно повернул к брату лицо. В его глазах не было удивления, только глубокая, братская усталость и немой вопрос. — Привет, герой, — мягко сказал Данила, подходя. Он положил руку на спинку кровати, рядом с головой брата, не нарушая их хрупкого пространства. — Как сам? — Живой, — хрипло ответил Кир, теряясь в этом странном мире, где на плаву держала только она и боль. — Пока. Больно, Дань. Пиздец как больно. — Знаю, — просто сказал Данила. Его взгляд был полным понимания, без тени жалости. — Но ты держишься. Вижу. — Он кивнул на Риту, чьё дыхание стало ровнее. — Договорился. Вторая койка здесь, за тобой. Пока не понадобится кому срочному. Рита может оставаться. Мама передала: твоя жемчужина выскочила из дома и рванула пешком к трассе, одна, в твоей любимой майке с той всратой группой. Решила, видимо, что пешком дойдёт быстрее. Я её чуть не потерял на повороте. Я закрыл глаза, прижимая к себе Риту крепче. — Дура… — в голосе его была сломанная нежность. — Дура, но вы стоите друг друга. Да и дура твоя. И наша теперь, — поправил Данила. Его поддержка была не в сладких словах, а в этих простых, твёрдых фразах, в решении бытовых вопросов, в напоминании: ты не один, у тебя есть тыл. — Мне надо отъехать домой, помочь отцу с бумагами, успокоить маму и Стёпу. На пару дней. Вы тут… — он обвёл взглядом их сомкнувшиеся фигуры, — вам нужно побыть вдвоём. Наговориться. Помолчать. Понять. Я скоро вернусь. Он ещё раз похлопал брата по плечу — осторожно, но ощутимо. Тот кивнул, не отпуская Риту. — Спасибо, брат, — я выдохнул, и в этих словах была вся благодарность за невысказанное: за то, что не лез с расспросами, за то, что организовал, за то, что просто был рядом, как скала. — Не за что. Держись. Оба, — коротко бросил Данила и вышел, тихо прикрыв дверь. В палате снова остались они одни. Теперь боль казалась не такой всепоглощающей. Она была фоном, а на первом плане было её дыхание, словно тёплое пятно на его груди, её рука, лежащая на его боку. — Кир… — её голос прозвучал приглушённо. — Мне надо тебе кое-что сказать. Я молчал, готовясь к худшему. — Мой отец… Они… купили это. Твою отправку. Целенаправленно. Это была сделка. Я замер. И в этот миг что-то внутри защёлкнулось. Боль, ярость, чувство несправедливости обрели чёткую цель, страшную, но ясную. Я не был случайной жертвой войны. Я был ликвидирован, как помеха, которая мельтешила перед сектой одиннадцать сраных лет. Это знание не прибавило боли. Оно придало боли смысл. И странным образом — облегчило. — Значит, не зря, — прошептал в её волосы. — Не напрасно все эти синяки. Значит, я им был опасен. Был опасен жемчужинке… Я говорил с какой-то осевшей на горле горечью, но и с достоинством. — Прости… — Рит, я не жалею. Я не жалею, понимаешь? Потом наступила долгая пауза. Я гладил её спину через свитер, бессмысленно, укачивающе. — Рита… я хочу… — я замялся, сражённый стыдом и не проходившим, неуместным, желанием. — Можно я… просто поцелую тебя в макушку? Только в макушку. Я… я знаю, что не имею права, но… — Имеешь, — она прошептала, и её голос не дрогнул. — Я не пожалею. Я замер, потом медленно, преодолевая сопротивление боли и страха, наклонил голову. Губы, потрескавшиеся и горячие, коснулись её рыжих волос. Легко. Благоговейно. Задержался так, вдыхая её запах, потом отстранился, и по щеке скатилась тяжёлая, тихая слеза. — Спасибо, — выдохнул с детским изумлением. — Боже… спасибо. — Тебе… не больно? — спросила она, имея в виду не только физическое. — Больно, — сказал честно, не видя смысла лгать той, что жмётся у моего бока. — Всё болит. Но это… это лечит. Ты… не представляешь, как лечит. Я снова прижал её к себе, и она ощутила, как напряжена каждая мышца полуживого тела, как я сдерживаю дрожь от боли, но не отпускаю её. — Я люблю тебя, — выпалил, будто слова прожигали губы. — Я не могу молчать. Я знаю, что нельзя, что я ничтожество, но… когда ты вот так… я не могу это держать в себе. Я любил тебя всегда. Только тебя. Других… других просто не было. Ты для меня была как… как воздух. Да я, блять, люблю, ты мой смысл дышать. Я говорил быстро, сбивчиво, боясь, что её терпение лопнет, что она оттолкнёт, встанет и сбежит. Уйдёт навсегда. — Даня говорил, — тихо сказала она, не отрываясь от пригретого местечка на груди. — Что твои фантазии… они были только обо мне. Что ты стыдился. Но больше — любил. — Любил. Люблю. Боже, как я люблю, — я зарыдал снова, но теперь это были слёзы не отчаяния, а от разрывающей грудь нежности, которой больше некуда было деться. — Даже когда… когда я думал о тебе самое «грязное»… это была молитва. Клянусь. Молитва о том, чтобы ты была счастлива. Чтобы ты чувствовала… чтобы ты знала, что ты желанна. Что ты прекрасна. Не как икона. Как живая. Тёплая. Моя. Последнее слово повисло в воздухе, и я испугался его. Сейчас. Сейчас она уйдёт, она устала, она тогда не хотела его слышать. Она никогда не хотела его бесконечных признаний. Но она не вздрогнула. — Я… я не знаю, что такое «желанная», — честно призналась она. — Но я знаю, что когда ты кричал… мне было не столько страшно, сколько… больно. За тебя. И я поняла, что не могу без тебя. Что если тебя не станет… во мне что-то погаснет навсегда. Я смотрел на её макушку, и сердце бешено колотилось, смешивая физическую боль с этим новым, ослепительным чувством — надеждой. Не ушла. — Тогда… тогда договор, — прошептал, едва слышно, будто бы кто-то мог узнать их секрет, и пальцы вцепились в шерсть свитера. — Я буду терпеть. Буду лечиться. Буду делать всё, что скажут. Но только если ты… если ты будешь просто рядом. Не как сиделка. Как ты. Та, которая чуть не пришла пешком. Та, которая не испугалась. Просто… будь. Дай мне на что-то опереться. Кроме этих проклятых костылей. — Я буду, — сказала она, и её голос приобрёл несвойственную твёрдость. — Я буду рядом. Как я. Буду бояться. Но буду. Потому что твоя любовь… она оказалась единственной настоящей вещью в моей жизни. И я не отпущу её. Не отпущу тебя. Я снова поцеловал её в макушку, уже увереннее, чувствуя, как по лицу текут горячие, солёные ручьи. — Жемчужинка моя… Маленькая моя… Прости меня. За всё. За истерику. За грязь. За эту… мою любовь, которая такая неудобная, такая больная… За эту попытку… Оставить тебя… Тебя блять, самое беззащитное создание, в этом мерзком мире, одну… Сука, как я себя ненавижу… — Не прощу, — неожиданно сказала она, моё сердце пропустило не один удар. Скорей добрый десяток. — Потому что прощать нечего. Всё, что ты сделал — это любил меня. По-своему. Страшно. Сильно. По-настоящему. Этому не надо прощения. Этому… надо просто быть. Я не нашёл слов. Просто прижал её к себе так сильно, как только мог, игнорируя протестующую боль в культе, и целовал её волосы снова и снова — робко, благодарно, безумно влюблённо. Это была моя молитва. Новая. Не об обладании. А о благодарности. О том, чтобы этот миг — её дыхание, её тепло, её принятие — длился вечно. И ради этого мига я был готов терпеть любую боль. Любой ад. Потому что в этом аду теперь было её присутствие. А значит — был смысл. Была жизнь. Я не верил в Бога, Путь, Общину. Нахуй их всех вместе взятых. Я верил в неё, маленькую, мою, я обещаю, себе блять обещаю, мою.