Цветы сквозь бетон

Два дня после душа висели между ними лёгким, смущённым флёром. Они ловили взгляды и тут же отводили глаза, краснели, закусывали губы, улыбаясь каждый чему-то своему, но одновременно общему, их общему. Вспоминая о том, как вода смыла последние стены, заставляли одновременно робеть и жаждать повторения этой близости. Утром пришла медсестра Вера с очередным уколом сильного антибиотика. Кир, уже привычно повернувшись на бок, ворчал в подушку: — Опять в корму… Мама в детстве пугала, мол, будешь плохо себя вести — укол в попу сделают. Врала, получается, а говорят матери святые. Веду себя как ангел, а колют и колют. Вера фыркнула, ловко вгоняя шприц. — Потерпи, богатырь. А ты, Черных, — кивнула она Рите, — помассируй хорошенько, чтоб шишка не образовалась. А то у него уже вся попа в синяках от этих лекарств. И от отсутствия любви, конечно же. Рита покраснела, но кивнула. Как только дверь закрылась, она осторожно присела на край кровати и начала мягко разминать напряжённую мышцу. Ей было смешно от его недовольного бормотания в подушку: — Ну вот, а мама говорила, что в попу дуть не будут, как вырасту. Ничё, и дуют, и массируют, и моют всего… Не жизнь, а сказка блять! Всегда хотел! На самом деле, сквозь ворчание сквозило странное удовольствие. Он был рад, что это делали именно её руки. Казалось, её прикосновение могло исцелить от любой боли, растворить любой синяк. Но лучше, конечно, были поцелуи. Эти дни они то робели, вспоминая душевую, то накрывало волной такой острой нежности, что думалось: «Блять, так уже нельзя. Без этого больше нельзя дышать». Вот и сейчас, закончив массаж, Рита нежно поправила край его больничных штанов и потянулась, чтобы поцеловать его в лоб — мол, молодец, выстоял. Сама не поняла, как это вышло. Может, он потянул её, может, она оступилась. Но в следующее мгновение она оказалась сверху, фактически сидя на нём верхом, уперев ладони в матрас по бокам от его головы. Он проигнорировал резкую вспышку боли в культе. Насрать на боль. Насрать на то, как затуманивало голову от лекарств. Насрать на неуклюжесть позы и риск, что их застукают. В его глазах вспыхнула та самая, знакомая ей по душевой, помесь смущения и решимости. Он тут же обхватил её за талию, крепко придерживая, усадил удобнее, и в следующую секунду его губы уже были на её губах. Это был не нежный поцелуй. Это был поцелуй-утверждение, поцелуй-жажда. Он целовал её глубоко, требовательно, с тихим стоном, вкладывая в это прикосновение всё, что копилось годами и вырвалось наружу лишь сейчас. Казалось, он пытался передать ей всю свою любовь за один раз, понимая, что и тысячи поцелуев будет мало. Всей жизни будет мало, если она ему доверит эту жизнь. Рита, конечно, была удивлена такой резкости, но удивление мгновенно растворилось в ответной волне. Она отдавалась ничуть не меньше, её губы отвечали на каждое движение, её тихие стоны терялись между их дыханием. Она выгибалась в талии, когда его руки скользили под её свитером, оглаживая горячую кожу спины, впиваясь пальцами в рёбра. Они ничего не замечали. Не слышали осторожного скрипа двери. Не видели, как в палату, принеся очередную порцию еды, ввалилась вся семья Кира: Сергей Анатольевич с сумкой, Елена Витальевна с пирогом, Данила, и Стёпа, вырвавшийся вперёд. Мир для них сузился до точки соприкосновения губ, рук, тел. Пока не раздался детский, полный неподдельного шока, голос: — Блиииин… Киря же Риточку сожрёт! Воздух в палате замер. Рита вздрогнула, пытаясь отстраниться, но Кир лишь крепче прижал её к себе на долю секунды, заканчивая поцелуй с каким-то почти дерзким спокойствием. Потом аккуратно, следя, чтобы она не ушиблась, перевалил её на соседнюю, придвинутую вплотную кровать, не отпуская талию. Всё ещё прижимая к себе смущённую и пытающуюся спрятаться под одеяло Риту, он поднял взгляд на своих родных. На лице Сергея Анатольевича застыла смесь смущения и попытки сохранить серьёзность. Елена Витальевна прикрыла рот ладонью, в глазах — умиление и следы былой тревоги. Данила ухмылялся от уха до уха. А Стёпа пялился на них, раскрыв рот. Кир, сделав вид, что ничего экстраординарного не произошло, кивнул им с самым, как ему казалось, деловым и серьёзным выражением лица. — А мы тут читаем. Всем привет. В палате повисла тишина, всего на пару секунд. А потом родителей порвало. Сергей Анатольевич фыркнул, затем рассмеялся — громко, грудным, давно не звучавшим так открыто смехом. Елена Витальевна присоединилась, смеясь со слезами на глазах. — Да-а-а, — сквозь смех выдохнул отец, ставя сумку на тумбочку. — А мы и не знали, что вам по пятнадцать лет и вы ныкаетесь по углам! Кир рассмеялся в ответ, искренне и легко, и этот звук был лучше любого лекарства для всех в этой палате. Рита, всё ещё красная как рак, выглянула из-под одеяла и, встретившись взглядом с улыбающейся Еленой Витальевной, смущённо улыбнулась в ответ. Смущение растаяло за общим столом, если можно было так назвать две сдвинутые тумбочки, заставленные контейнерами. Они сидели все вместе — Кир, прислонившись к стене, Рита рядом на краюшке кровати, семья вокруг. Ели домашние котлеты, пирог с капустой, обсуждали новости из Горска, слушали, как Стёпа взахлёб рассказывал о школьных делах. Данила подтрунивал над братом, спрашивая, не нужна ли тому помощь с «чтением», на что Кир лишь цыкал на него, но глаза его смеялись. Это были несколько часов полных простого, бесценного счастья. Полных шума, смеха, перебиваний друг друга, аромата домашней еды. Это была жизнь, грубая, тёплая, настойчиво пробивавшаяся сквозь бетон страданий, как те самые цветы. И в центре этого мира, держа за руку Риту и перекидываясь шутками с отцом, Кир чувствовал, что его самая важная война, наконец, понемногу заканчивается. Не победой, а перемирием. И капитуляцией перед этой хрупкой, невероятной, выстраданной жизнью, что теперь цвела прямо здесь, в этой палате. Семейный уют, запах пирога и смех разорвались, как мыльный пузырь, острым стуком в дверь — не просьбой, а приказом. Не дожидаясь ответа, в палату влетела молоденькая медсестра Катя — та самая, что недавно помогла Рите. Лицо её было белым как мел от испуга. — Рита, тут к вам… — она протараторила, загораживая дверь телом, как маленький, жалкий барьер. Барьер снесли. Отец Риты. И с ним — молодой человек, которого Рита не видела, но поняла сразу. По меркам Общины — идеал. Артём. Полная противоположность Киру: чуть выше её, от силы 175, плотный, приземистый, как дубовая тумбочка, туго перетянутый в чёрный, удушающий костюм — униформа «делового» сектанта. Лицо выражало брезгливое высокомерие и пустоту, заполненную чужими догмами. Воздух, казалось, вымер. Рита оцепенела. Катю, пытавшуюся загородить проход, Артём грубо толкнул локтём в сторону, даже не глядя. Да, полная противоположность… — Присядь и не мешай, — бросил он, и голос его был плоским, как доска. Рита, движимая инстинктом, потянула перепуганную девушку к себе, усадив на край своей кровати, заслонив собой. Вся семья Ковалёвых вскинулась. Сергей Анатольевич медленно поднялся, его крупная фигура стала живым щитом между койкой сына и непрошеными гостями. Данила встал рядом, его обычно спокойный взгляд стал острым. Елена Витальевна инстинктивно прикрыла рукой Стёпу, но мальчишка вырвался вперёд, сжимая кулаки, его детское лицо исказила гримаса злости, ведь он был настоящим Ковалёвым, готовым защищать своих близких, пускай и был так мал. Олег Васильевич Черных не стал церемониться. Его взгляд, полный холодной, методичной ненависти, будто скальпелем прошелся по Рите, по Киру, по этой «неправильной» семье, выбирая, кого зацепить первым. — Искали блудную шавку и дерьмопса, — начал он ровным, ядовитым тоном, будто читал приговор с кафедры. — Ваши, — кивок в сторону Ковалёвых, — хоронились, как крысы. Не выдали, где мою заблудшую дочь держат. А я же ничего такого не просил. Я скромный, религиозный человек, со скромными, подобающими моему сану желаниями. Есть лишь одно, чего я желал, кажется, больше всего на свете, а теперь жалею… Жалею лишь, что вот этот пидорас, — палец, острый как штык, ткнул в сторону Кирилла, — не сдох там, где ему было положено. Со всем своим гнилым семейством. Его отец — мелкая тварь, посмел мне хамить. Мать — шалава, плюнула мне в лицо при последней встрече. Но ничего, ничего… Я при Рите живьём зарою всё ваше семейство. И глазом не моргну. При ней. И, так и быть, я милостив, при нём. Пусть страдает. Он и так страдает, медленно умирает, я вижу. Но этого мало… Щёлк. В голове у Кирилла что-то переключилось. Боль в культе, туман от лекарств, слабость — всё это схлопнулось в одну микроскопическую точку, а потом вывернулось наружу белым, ядерным светом. «Зарою. Мать. Шалава. Плюнула». Картинки в голове: мама, Елена Витальевна, с её добрыми, усталыми глазами, печёт пирог. И эта мразь называет её шалавой. «При Рите. Пусть страдает». Рита, его жемчужина, которая только начала оттаивать. Этому ублюдку мало того ада, что он устроил. Ему нужно смотреть. Слова лились, как кипящая смола. Елена Витальевна всхлипнула, наверное, подумала, что совершила ошибку. «Нет». Сергей Анатольевич сделал шаг вперёд, его кулаки сжались. Но его опередил сын. «Нет. Отец, нет». Кир аккуратно, с тихим стоном, который он тут же подавил, соскользнул с кровати. «Только не упасть. Только не упасть сейчас, сука». Взял костыль. Сделал один, твёрдый, шаг, впиваясь пальцами в холодную стену, затем — второй. Он встал лицом к лицу с Олегом Васильевичем, отрезав его от своей семьи. Весь его облик, бледное, осунувшееся лицо, тень на щеке, кричали о немощи. Но в глазах горел чистый, живой огонь. Огонь, который Черных разжёг сам. Не зная, что будет дальше. «Смотри на меня, уёбок. Смотри на того, кого не смог убить». Вся женская часть палаты залепетала, голоса сливаясь в один тревожный хор: — Кирилл, стой, пожалуйста, тебе нельзя… Кир, не надо, он не стоит… Отец и Данила рванулись к нему, пытаясь оттащить за плечи. «Отстаньте. Не сейчас. Это моё». Он резко дёрнул плечом, отстраняя их, не сводя глаз с отца Риты. Кир молчал. На его губах играла странная, почти безумная улыбка. Он слушал этот поток ненависти, и в его взгляде читался не страх, а… холодный расчёт. «Говори, говно. Накопи мне побольше прав». И тут он выдал, тихо, почти ласково, но так, чтобы каждый слог впился, как гвоздь: — Мужик, мне похуй. Ты сам только что выдал мне карт-бланш на самое натуральное, блядь, первобытное свинство. А тогда ты подписал мне приговор. И сейчас в этой палате лишь один убийца. Сложил два плюс два? Надеюсь да. Он двинулся. Не на костыле. Резко, с неожиданной для калеки, взрывной силой, он бросил костыль и, используя инерцию падения, рванул корпус вперёд. «Головой. Только головой. Удиви ублюдка». Раздался глухой, костяной стук — лоб об лоб. Олег Васильевич ахнул — не крик, а короткий, захлёбывающийся выдох. Его глаза на миг потеряли фокус. Он отшатнулся и рухнул на пол, оглушённый внезапностью, силой и полной, животной неправильностью этого удара. Кир тоже терял равновесие, но падение было частью плана, созревшего за эти несколько секунд ярости. Он не упал, он приземлился. Прямо на грудь ненавистному сектанту. Наплевав на боль. Это будет волновать потом. Не сейчас. Сейчас, без секунды промедления, не теряя темпа, он обрушил на его лицо град коротких, жёстких ударов костяшками кулаков. Раз. Два. Три. Хруст хряща. Тёплая кровь на костяшках. — Ты блять понимаешь, что у меня сейчас даже оружия нет? — сипел он, методично работая кулаками, каждый удар сопровождался хриплым выдохом. — Я тебя голыми руками, сука. Без ноги. Замочу и даже не заебусь. Ты думал, я тут сдох? Я тут, блять, живу. А ты пришёл это живое испоганить. Отчаянно, долбоёб. Напрасно. Сергей Анатольевич и Данила кинулись оттаскивать его, хватая за плечи, за туловище. Но Кир был словно неприкасаем. Каким-то животным рывком он вырывался, продолжая избиение. «Отстаньте! Он про маму! Он про РИТУ!» Олег Васильевич хрипел, пытался оттолкнуть его, загородиться, но получалось лишь хуже — удары приходились по рукам, по скулам, по носу. В стороны брызнула алая кровь, запачкала кафель, простыни, его собственную больничную рубашку. Артём не сделал ни шага, чтобы защитить «отца своей невесты». Он съёжился у стены, прижав руки к груди, и его губы зашевелились в беззвучной, истеричной молитве, глаза закатились, будто он видел не драку, а явление самого дьявола в образе его потенциального соперника. Рита, сидевшая первые секунды в оцепенении, вдруг вскочила. Не думая, в пару шагов она оказалась рядом, присела на корточки и обняла Кирилла за талию сзади, прижимаясь щекой к его взмокшей от пота и ярости спине. — Кир, — её голос прозвучал тихо, но чётко, прямо у него под ухом, сквозь шум его собственного дыхания и хрипы под ним. — Ты не убийца. Ты не там. Уже не там. Всё, хватит. Всё. Я здесь. Я с тобой. Она повторяла это, как мантру, гладя его бок ладонью. Повторяла как ту молитву, в которую верила сейчас. И он был главной религией этой странной молитвы. Её слова, её прикосновение, её запах — не страх, а любовь — будто холодная вода, просочились сквозь красный туман ярости. Удары стали реже. «Она здесь. Она не боится. Она держит». Затем прекратились. Кир замер, тяжело дыша, его грудь ходила ходуном. Закрыл глаза на секунду, снова открыл, глядя в залитое кровью, отечное, полное животного страха и ненависти лицо под собой. Улыбка, кривая, победная, автоматически вернулась на его губы. — Ты права, жемчужинка. Я не убийца. Он замер, тяжело дыша. Потом повернул к Рите лицо, залитое потом и чужой кровью. В его глазах, ещё секунду назад полных животной ярости, теперь стояла ясная, почти шокирующая трезвость. — Всё, — хрипло выдохнул он, буквально не выпуская её взгляда. — Я капитулирую. Официально. Ты выиграла. Он поднялся, вернее, позволил отцу и брату поднять себя и Риту, сделал шаг к ней вплотную, перехватываясь за костыль. Взял её руку, прижал к своей груди, где сердце билось как молот. — Я больше не твой защитник. Не твой рыцарь. Я — твоя проблема. Твой инвалид. Твоя истерика в больничном халате. И если после этого… после всего этого дерьма… ты ещё здесь… — голос его сорвался, он сглотнул ком, но не отпустил руку. — То ты должна быть со мной. Официально. Не как сиделка. Не как жертва. Как девушка. Моя девушка. Принимаешь капитуляцию, командир? Рита не могла найти слов. Казалось, ему это признание, это предложение далось сложнее, чем то, что он сотворил за эти минуты. И это… Не пугало. В этом был весь он. Её Кирилл. Сумасшедший Кирилл Ковалёв. — Кир… Да, твою мать. Да. Казалось, груз последнего года упал с плеч за секунды. У всех Ковалёвых. Кир лишь сильнее сжал её руку, кивая. Да. Сначала молчал, буквально несколько секунд, смакуя её ответ. Потом поднял глаза и заключил: — Но, если придёт ещё раз, — добавил Кир уже через плечо, глядя на отца Риты, — зубов станет ещё меньше. Обещаю. Потом он притянул к себе Риту, опираясь на костыль. Его руки дрожали, но объятие было крепким. Он наклонился к её лицу, и при всех, над телом её отца, невзирая на шок родных, над сжавшимся в комок Артёмом, он поцеловал её. Не нежно. Со страстью, с солью крови и пота на губах, с немым криком: «Смотрите! Она МОЯ!». Разъединившись, он посмотрел прямо на Артёма, поймал его молящийся взгляд. И медленно, намеренно, поднял свободную руку. Не кулак. Средний палец. Чёткий, недвусмысленный жест, устремлённый прямо в его бледное, перекошенное страхом лицо. — Дань, воды, — хрипло бросил Кир, не отводя взгляда. Данила, всё ещё в шоке, подал стакан без промедления. Кир взял его, оценил вес, и метнул с короткого замаха. Стакан описал в воздухе ровную, почти красиво дугу и прилетел точно в лоб Артёму. Тот вскрикнул, больше от страха, чем от боли, схватился за лицо. Дыхание перехватило. Хотел что-то ответить… Но что ответишь дьяволу? — СЪЕБАЛИСЬ НАХУЙ, ЧЕРТИ ЕБАННЫЕ! — рявкнул Кир, и в его голосе была вся накопленная за год боль, вся ярость, вся сила, что не сломалась в окопах. — ПУТЬ ВАМ В СРАКУ, ПО САМЫЕ ЯИЦА! ПРОВЕРИМ, НАСКОЛЬКО ДЛИННЫЙ! В дверях уже стояла поднятая на шум охрана и главврач с лицом гранитной статуи. Увидев окровавленного сектанта на полу, бледного, плачущего от страха второго и измождённого, но полного дикой, неугасающей энергии парня, которому даже шаг даётся с болью, который только что показал фак и целовал девушку, они замерли в полной прострации. Наступившую тишину нарушила Катя. Выйдя из-за спины Риты, она, всё ещё трясясь, но выпрямив спину, сказала главврачу твёрдо и громко: — Они… эти двое, напали первыми. На Риту… Маргариту, девушку пациента. Оскорбляли, угрожали. Я свидетель. Кирилл Сергеевич защищал её. После этого всё завертелось. Охрана, наконец опомнившись, грубо подняла Олега Васильевича, тому оставалось только мычать, и вытолкала Артёма, который шёл, не сопротивляясь, уставившись в пол. Главврач, сурово посмотрев на Кирилла, покачал головой, но, выслушав на перебой Сергея Анатольевича, Елену Витальевну и Катю, лишь тяжело вздохнул: «Швы проверьте. И чтобы я больше такого не видел, Ковалёв. Вызывайте милицию для заявления». Когда суета улеглась и дверь закрылась, они привели Кирилла в порядок. Рита не отходила от него ни на шаг. То обрабатывала с Еленой Витальевной и Катей его расцарапанные, окровавленные костяшки, то помогала ему прилечь, поправляя подушки, её руки всё ещё дрожали. Он был бледен как смерть, дрожал мелкой дрожью от чудовищного выброса адреналина и накатывающей боли, но в его глазах стояло странное, чистое, почти мальчишеское удовлетворение. «За маму. За Риту. Не зря». Катя, закончив с повязкой, смотрела на него широко раскрытыми глазами. Потом выдохнула, и на её лице расплылась неуверенная, но самая искренняя улыбка. — Ничего, Кирилл Сергеевич… Всё в порядке. Вы… вы супер, блин. Вы оба супер. Вы такой… такой таракан, — она смущённо замялась, — в хорошем смысле! Живучий! Кир слабо усмехнулся, нашёл руку Риты и сжал её так, будто это был единственный якорь во всей вселенной. — Это он супер, — кивнул он на отца, который молча наблюдал за сыном, и в глазах у Сергея Анатольевича читалась сложнейшая смесь: ужас от увиденной ярости, первобытная гордость за сына и бесконечная, копившаяся годами усталость. — Он меня учил: если уж бить, то так, чтоб нахуй навсегда запомнили. А то, что я на одной ноге… так это вообще зачёт. Сюрприз, блять, полный. Он закрыл глаза, и его тело наконец обмякло, сдаваясь усталости и боли. Но рука Риты была в его руке. Крепко. Намертво. Навсегда. И этот хват был сильнее любой боли, любой ненависти, что могла приползти извне. В этой палате, пропахшей кровью и антисептиком, он только что отстоял границы своего нового, хрупкого мира. И показал всем, включая себя, что он ещё не кончился. Он только начался.