Цветы сквозь бетон

На следующее утро тело кричало на каждом языке боли, известном человечеству. Даже для Кирилла нашлись новые, но вполне объяснимые на языке тихих матов. Культя горела огнём, мышцы ныли от непривычной нагрузки, а костяшки рук напоминали о себе при каждом движении. Даже попытка встать под наблюдением реабилитолога, которая руководствовалась тем, что, если драться лезет – значит пора, превратилась в короткую, унизительную пытку — Кир кряхтел, потел и чуть не грохнулся, схватившись за стену. Его временно оставили в покое, прописав покой и дополнительные обезболивающие, от которых в голове стояла вата. И вот, ближе к обеду, в палату вошёл незнакомый мужчина в очках, с аккуратной бородкой и внимательным, не осуждающим взглядом. Психолог. Или психиатр. Кир сходу проникся к нему неприязнью — слишком спокоен, слишком профессионален. Слишком похож на тех, кто составлял отчёты, не глядя на изувеченные тела. — Кирилл, мне нужно с тобой поговорить о вчерашнем инциденте, — сказал специалист, присаживаясь на стул у кровати. — Врачи обеспокоены. Рита, сидевшая рядом и читавшая ему вслух случайную книгу, которую принёс Саша, встрепенулась. Её взгляд метнулся к Киру, затем к врачу. — Мне… уйти? — тихо спросила она. Кир, не отрывая взгляда от потолка, где трещина в штукатурке напоминала карту незнакомой страны изрешечённой войной, потянулся и накрыл её ладонь своей. — Останься. — Голос его был хриплым от утренней немоты. — Ты — часть этого «инцидента». И всего остального. Он помолчал, собирая мысли в кучу. Вата в голове мешала, но под ней бушевало что-то ясное и горячее. Боль была фоном, белым шумом. А на переднем плане стояло одно: Он был прав. Он сделал то, что должен был. — Ладно, — выдохнул Кир, всё ещё глядя в потолок, будто рассказывал трещине. — Вываливать, значит, всё. Погнали. Он сделал паузу, сглотнув ком в горле. — Вы там в своих бумажках, наверное, пишете «приступ немотивированной агрессии», «посттравматический синдром», «адаптационный кризис». Блять, умные слова. У меня слова проще. Он наконец перевёл взгляд на психолога. Не на Риту, не в окно. Прямо в глаза, будто пытаясь не рассказать, а показать то, что вскрыть на медицинском столе не получится. — Этот человек, который вчера тут был… Он купил мою смерть. Прямо так, за деньги, через своих людей. Чтобы я стал «грузом». Он это сам сказал. Пришёл сюда не извиняться. Пришёл, чтобы доебаться до той, — кивок в сторону Риты, — которую я одиннадцать лет от этих уебков защищал. Пока она в их ебаную секту верила. Пока она меня боялась. Пока она трубку бросала. А я всё равно защищал. Потому что видел — она не такая. Она заперта. Защищал такой же агрессией, но сил меньше было, наверное. Или веры в свою правду, не знаю. Он говорил ровно, без пафоса, как констатируя погоду. Но каждый слог был тяжёлым, как свинец. — Он пришёл и назвал мою мать шалавой. Мою мать, которая сейчас, наверное, дома плачет, потому что я тут опять кровью истекаю. Которая пироги печёт, чтобы мне, уёбку одноногому, хоть чуть слаще было. Которая, возможно, даже молитвы читает. Я не из религиозной семьи, но, думаю, этот год изменил слишком многое. Так вот. Он сказал это при мне. При ней, — снова кивок на Риту. — И сказал, что при ней же нас всех и похоронит. Чтобы она смотрела. Чтобы я страдал. Кир замолчал, чувствуя, как по спине пробегает знакомая дрожь — не от страха, а от ярости, которая ещё не остыла. — У меня, понимаете, доктор, сейчас очень простая система координат. Вот это, — он ткнул пальцем себе в грудь, — это территория, которую я отбил. Ценой ноги, контузии и куска рассудка. А вот это, — он обвёл рукой палату, остановившись на Рите, — это самое ценное, что на этой территории есть. Мой тыл. Мой смысл. Моя жемчужина. Моя семья. Он выпрямился на кровати, игнорируя пронзительную боль в культе. — И когда на эту территорию, к этому смыслу, приходит враг, который уже пытался всё это уничтожить… У меня, блять, не остаётся вариантов для «адаптации». У меня остаётся обязанность. Как у мужчины. Как у солдата, в конце концов. Ты либо защищаешь своё, либо ты — говно. А я уже достаточно говна за этот год повидал. Наелся. Нямка, хотите – сами попробуйте. Голос его окреп, в нём зазвучали стальные нотки, знакомые по тому самому крику «СЪЕБАЛИСЬ НАХУЙ». — Я знаю, что вы хотите услышать. Что я сожалею. Что я потерял контроль. Что это плохо. Не сожалею. Ни на йоту. Жалею только, что сил было мало и что она, — он посмотрел на Риту, и взгляд его смягчился на долю секунды, — остановила меня. А так… Я бы ему всё лицо перекраивал, пока сам не отрубился. И знаете почему? Он наклонился вперёд, насколько позволяла боль. — Потому что я должен был. Потому что после всего, что они с ней сделали, после всего, что они со мной сделали… это был мой первый по-настоящему свободный поступок. Не по приказу. Не из страха. А потому что моё — тронуть нельзя. И если для защиты «моего» надо стать зверем, стать «неадаптированным», выебать мозги тому, кто пришёл с угрозами… то я, доктор, с радостью на это подпишусь. Похуй на ногу. Похуй на ваши диагнозы. Похуй на всё. Я — её защита. Она — мой смысл. Всё. Остальное — детали. Детали не из моей системы координат. Увы. Он откинулся на подушки, наконец выдыхая. Говорить было больно. Двигаться — больно. Но внутри бушевало странное, чистое пламя — не ярости, а уверенности. Он был прав. И он сделал всё, что мог. На одной ноге. С разбитыми костяшками. С трясущимися руками. Он повернул голову к Рите. Она смотрела на него, и в её глазах не было ужаса. Была гордость. И слёзы. И та самая, выстраданная любовь. — Всё, доктор, — тихо сказал Кир, не отпуская её взгляда. — Картина ясна? Приступ агрессии закончился. Теперь у меня приступ… ну, не знаю. Приступ счастья, что она здесь. И что я ещё могу пошевелиться, чтобы её прикрыть. Остальное лечите, лечите, как хотите. Психолог не менял позы. Его взгляд, за стёклами очков, оставался спокойным и изучающим. Он кивнул, делая пометку в блокноте, а затем мягко, без вызова, задал следующий вопрос. — Спасибо, что поделился, Кирилл. Это очень важные вещи. Позволь задать ещё один вопрос, чтобы сложить картину полностью. А как насчёт того эпизода в первые дни? Когда у тебя была сильная эмоциональная реакция, после которой... последовала попытка навредить себе. Ты кричал тогда о своих чувствах к Маргарите, о фантазиях, о том, что считал себя недостойным и уродливым. Как это сочетается с той силой и уверенностью, которую ты демонстрируешь сейчас? Кир закатил глаза к потолку, громко и театрально вздохнул. Рука, лежавшая на Ритиной, слегка сжала её пальцы, будто ища опору не в ответе врачу, а в её присутствии. — А, ну это, — проворчал он, возвращая взгляд к психологу. — Ну, слушай. Тогда — это было «до». Понимаешь? «До» того, как она вошла в эту палату. «До» того, как она села рядом и не сбежала. «До» того, как я понял, что... — он на секунду запнулся, подбирая слова, — что эта хрупкая дурочка сильнее меня. Сильнее всей той херни, что у меня в голове накопилось. Накопилась за весь ебанный год и момент, когда у меня ногу отъебнуло. Он помолчал, собираясь с мыслями, глядя куда-то в пространство между кроватью и стеной. — Тогда я был один. Со своей культей, со своим пиздецом в голове, с этой... с этой чудовищной дырой, которую они во мне проделали. И вся моя любовь к ней, все эти годы... она была как банковский счёт, доступ к которому я потерял. Я думал, что я — инвалид. Во всём. В любви тоже. Что я не смогу быть для неё ничем, кроме обузы. Что мои мысли о ней — это последнее, что у меня осталось, и они грязные, больные, потому что я сам — грязный и больной. Ну и, как идиот, решил, что лучший выход — выйти в окно. Точнее, стаканом по венам. До окна было бы дойти сложнее, увы, я рассматривал этот вариант. Он усмехнулся, горько и коротко. — Глупость, да. Но я ж не психолог, я солдат. У нас логика простая: если позиция непригодна для обороны — её оставляют. Я думал, что оставляю позицию. Чтобы ей не мешать жить. Потом его взгляд стал твёрже. Он посмотрел на Риту, и в его глазах вспыхнула та самая стальная искра. — А потом она пришла. И оказалось, что позиция — не я. Позиция — это мы. Вдвоём. И эту позицию я буду оборонять до последнего патрона. А патронов, — он хмыкнул, — как вчера показал, у меня ещё дохуя. Просто они не в магазине, а здесь, — он постучал себя по виску, а потом — по груди, над сердцем. Он снова повернулся к психологу, и его выражение лица стало почти дерзким. — Так что не путай, дядь. Тогда — это был крик раненого зверя, который думал, что ему конец. Сейчас — это война. Объявленная. И я в этой войне знаю, за что воюю. И знаю, что я не один. Это две большие разницы, как говорят у нас в Горске. Психолог снова кивнул, делая заметку. — То есть, можно сказать, что твоя агрессия вчера — это не потеря контроля, а... перенаправленная энергия? Защита вместо саморазрушения? — Блин, да говори уже нормальными словами, — Кир покачал головой, но в его тоне не было злобы, лишь усталое раздражение. — Это не «перенаправленная энергия». Это я, наконец, нашёл правильную цель. Раньше я бился головой о стену от бессилия — бил себя. Вчера я эту стену, наконец, ебнул. Фигурально и буквально. И знаешь что? Помогло. Куда больше, чем все эти ваши таблетки от тоски. Он них, если честно, меня вообще тошнит. Так и запиши. Он выдохнул и откинулся на подушки, будто сказав главное. — Так что не бойся за мой «адекват», док. Я, может, самый адекватный на этой планете человек. Прямо сейчас. Потому что я чётко знаю: вот это — моё. Вот это — враг. А вот это, — он сжал Ритину руку так, что её косточки хрустнули, и она тихо пискнула, но не отдернула ладонь, — вот это — причина, по которой стоит быть зверем. И ради которой стоит остаться человеком. Всё. Сеанс окончен. У меня жалкие попытки реабилитация через полчаса, если смогу доебать реабилитолога, а мне ещё с девушкой потрындеть надо. Без свидетелей. Может, засосать её до потери пульса. Но это, кажется, не преступление. Психолог медленно закрыл блокнот. На его лице промелькнула тень чего-то, что могло быть уважением, или, по крайней мере, пониманием, что стандартные протоколы здесь бессильны. — Хорошо, Кирилл. Спасибо за откровенность. Мы ещё встретимся. И... удачи на реабилитации. Обоим. Психолог уже положил руку на дверную ручку, чтобы выйти, когда голос Кирилла остановил его: — Док, а с этим что? — Кир кивнул в сторону пустого пространства, где вчера лежал отец Риты, но всем было ясно, о чём речь. — Минус десяток зубов, перелом челюсти и носа... Вкусно. Жаль, что мало. Он произнёс это не с вызовом, а с каким-то почти гастрономическим сожалением, будто обсуждал недосоленный суп. В его взгляде, однако, стояла та же стальная ясность, что и во всей его речи. Психолог замер, обернулся. И на его обычно непроницаемом лице проскользнула лёгкая, почти незаметная усмешка. Не одобрительная. Но опять понимающая. Он снял очки, протёр их платком, давая себе паузу. — С этим, Кирилл, — сказал он, снова надевая очки, — будет отдельная история. Не моя. Скорее всего, милицейская и судебная. Свидетели есть, угрозы с его стороны были задокументированы вашей семьёй и медицинским персоналом. — Он сделал небольшую паузу, глядя прямо на Кирилла. — Судя по всему, у него теперь есть веские причины бояться суда и тюрьмы куда больше, чем твоего кулака. И, полагаю, он это очень хорошо понял. Но иногда... физическая демонстрация последствий бывает самым доходчивым аргументом для определённого типа людей. Даже если мы, специалисты, не можем этого рекомендовать. Он говорил сухо, профессионально, но в последней фразе прозвучал едва уловимый отзвук чего-то человеческого, не по учебнику. — Так что, — продолжил он, — сосредоточься на своей реабилитации. И на том, что ты защитил. Урон, нанесённый его чувству безнаказанности, пожалуй, куда существеннее, чем урон его челюсти. Хотя и последнее, признаю, выглядело... весьма убедительно. Кир медленно кивнул, и на его губах расплылась та же хищная, удовлетворённая ухмылка, что была вчера. — Ясно. То есть, по-нашему: наебнул — и правильно сделал. А всё остальное — детали, которые сами улягутся. — По-нашему я бы так не сказал, — поправил психолог, но в его глазах мелькнула искорка. — Но как частное лицо... я могу понять мотивацию. Удачи, Кирилл. Маргарита. Держитесь. И на этот раз он вышел по-настоящему, тихо прикрыв дверь. Кир обернулся к Рите, которая смотрела на него широко раскрытыми глазами — в них смешивались остаточный шок, облегчение и что-то вроде гордости. — Ну что, — просипел он, — психиатр нас благословил. Теперь мы официально самые адекватные буйные пациенты отделения. Он потянулся и притянул её к себе, уже не для поддержки, а просто потому, что мог. Потому что это было его. И потому что, как он теперь твёрдо знал, никто и никогда не посмеет это оспорить, не заплатив за это сполна — и по закону, и по его личному, куда более древнему счёту. — Ну что, жемчужинка, прошибли меня на психику? — спросил он, проводя большим пальцем по её ладони. — Да нет, — она улыбнулась, придвигаясь ближе. — Ты просто... очень прямой. И очень свой. — Зато честный, — он притянул её к себе, чтобы просто прижаться лбом к её плечу. — И твой. Это главное. А всё остальное... похуй, правда?