Цветы сквозь бетон

Спустя несколько дней после того унизительного визита ВВК, в кабинете ЛФК пахло уже не страхом, а концентрированным потом и упрямством. Кир, обливаясь им с головы до пят, метался между брусьями уже не как раненый зверь, а как боксёр на ринге — сосредоточенно, зло, эффективно. — Три... четыре... ебать какие успехи! — выдыхал он, отталкиваясь от поручней и делая шаг костылём с такой уверенностью, что Ирина Викторовна лишь качала головой, скрывая улыбку. — Ковалёв, норма уже выполнена. Трижды. Я тебя сейчас выгоню, честное слово! — кричала она, но в её голосе не было раздражения, а лишь профессиональное восхищение, приправленное усталостью. — Не-е-ет, мамочка, — отмахивался Кир, делая ещё один круг. — У меня тут, — он хлопал себя по груди, — огонь горит. И, как вы метко выразились в прошлый раз, не только в душе, но и в жопе. Так что пока не сгорю — не уйду. Он ухмылялся, ловил взгляд Риты, стоявшей у стены. Её поддержка теперь была иной. Никаких подставленных плеч, никаких страхов в глазах. Она просто держала полотенце и бутылку воды, смотрела на него с тихой, сияющей гордостью, и этого было достаточно. Иногда подходила, вытирала ему залитый потом лоб, давала попить — не как сиделка, а как секундант в углу ринга. Их шутки стали общими, быстрыми, почти на своём языке. Когда занятие наконец закончилось, и Ирина Викторовна, вздохнув «Ну слава богу, отстал», вышла, Кир не двинулся к коляске. Он, тяжело дыша, но с ясным взглядом, опёрся на костыль. — Всё, — сказал он Рите. — Хватит на сегодня тюрьмы. Сгоняй за куртками. Выходим. — Куда? — удивилась она. — Кир, уже вечер. Почти ночь. На улице холодно. Ты устал. Нужно отдохнуть. — Похуй, — ответил он с той самой, знакомой ей, непробиваемой настырностью. — На холод. На время. Я хочу на улицу. С тобой. Иди, не спорь. Она посмотрела на него — на его упрямо вздёрнутый подбородок, на огонь в глазах, который теперь горел не яростью, а чем-то вроде азарта, — и сдалась. Кивнула и побежала в палату. Пока её не было, он, ловко орудуя костылём, доплёлся до больничного киоска у выхода. Уговорил сонную продавщицу продать ему шоколадки, пачку печенья и две банки какого-то сладкого газированного пойла. «Для героя, — сказал он, — для поднятия боевого духа». Тётка, уже наслышанная и про его подвиги, и про скандалы, лишь махнула рукой: «Бери, бери, Ковалёв, только не дерись тут». На проходной он выпросился погулять «на пять минут, подышать, а то задохнулся». Дежурная, та самая, что видела его и в слезах, и в ярости, посмотрела на его решительное лицо и, вздохнув, пропустила: «Только чур, недолго. И с девушкой. Одного не отпущу». Он вышел на крыльцо, пообещав, что его рыжий ангел сейчас выйдет к нему. Ночной воздух ударил в лицо холодной, свежей ладонью. Он задрал голову. Небо было чёрным, бездонным, усыпанным колючими городскими звёздами. И от этого простора, от этой свободы, пусть и в пределах больничного периметра, что-то ёкнуло в груди. Старое, знакомое чувство — вызова. — Ну чё, — тихо, на выдохе, сказал он в небо, и губы его тронула та самая, хулиганская усмешка. — Бог ебучий, если ты есть… Как тебе такое, а? Я ещё жив. На костыле, но хожу. Ещё до тебя дойду, блять, и пиздов надаю. За всё. — Кому это ты пиздов собрался давать? — раздался сзади её голос. Рита вышла, нагруженная куртками и шарфами. Кир обернулся, и усмешка стала шире, светлее. — Одному высокопоставленному товарищу. Неважно. Давай сюда, закутывай своего инвалида. Она помогала ему надеть куртку, ворча, как наседка: — И зачем ты один выскочил? Упадёшь ещё, дурак… И без шапки! Тебя же контузило, ты не понимаешь? — Понимаю, понимаю, — смеялся он, позволяя ей заматывать шею шарфом. — Но без тебя не упал бы, без тебя скучно падать. Неинтересно. Всё, командир, приём окончен. Тащи котомку и идём за мной. Он повёл её не во двор, а по тропинке за корпус, дальше, к зарослям облетевших кустов и старой кирпичной стене. Где-то здесь, говорил Сашка, был «вид — просто пиздец, не больничный». Кир запомнил. И он оказался прав. За поворотом открывалась небольшая, заброшенная беседка, а за ней — провал в ограде, открывавший вид на спящий городской пейзаж: тёмные крыши, редкие огни, и вдали — тусклое зарево центра. Место было тихое, уединённое, своё. — Ну? — Кир, с трудом устроившись на холодной скамейке, смотрел на неё победно. — Смотри. Свидание. Настоящее. Со всеми атрибутами: ночь, звёзды, ухабы на дороге к счастью и даже, — он потряс пакетом с покупками, — реквизит. Они говорили. Обо всём и ни о чём. О том, как Ирина Викторовна сегодня чуть не лопнула от злости. О том, что мама Кира звонила, передавала пирог через Даню, что привёз ещё и приветы от Макса. О глупостях, о будущем, о котором теперь можно было говорить без страха, как о чём-то реальном. Он заигрывал, называл её «своей дамой сердца, завоеванной в тяжелейшем бою», а она хохотала, тыкала ему в бок и говорила, что он идиот. И когда смех стих, и они просто сидели, глядя на огни вдалеке, Кир повернул её лицо к себе. — Всё-таки первое свидание, — прошептал он. — Надо отметить по полной. Надеюсь ты целуешься на первом свидании… И поцеловал её. Не страстно, как в палате, а нежно, долго, с чувством, как целуются в кино подростки, украдкой ото всех. Под этим холодным, безучастным небом, на этой скрипучей скамейке, это был самый святой поцелуй в их жизни. — Эй, любовники! — грубый, но не злой окрик заставил их вздрогнуть. К скамейке, освещённая фонарём, подходила фигура дежурной. — Ковалёв! Я же говорила — недолго! Застудитесь же, дурачки! Ну как так! И ты, — она ткнула пальцем в его сторону, — только, чур, драться не кидайся на охрану! Марш внутрь! Они переглянулись и снова рассмеялись. Детский, счастливый, заразительный смех, который нёсся в холодном ночном воздухе, смывая последние следы больничной тоски. Обратный путь он проделал, крепко держа её руку в своей. Костыль стучал по асфальту чётким, уверенным ритмом. В палате, сбрасывая куртку, он посмотрел на неё. — Похуй на этих уёбков с их бумажками, — сказал он просто, без вызова, как констатацию факта. — Всё будет хорошо. Я тебя никуда не отпущу. И себя — тоже. Для тебя. Он лёг, потянул её к себе, и она прижалась, положив голову ему на грудь. Они не говорили больше. Просто лежали, слушая биение сердец друг друга — ровный, сильный, живой ритм. Их общий ритм. За окном была больница, вердикты, будущие протезы и проблемы. А здесь, в этой кровати, под одним одеялом, уже была победа. Маленькая, хрупкая, пахнущая ночным холодом, шоколадом и их общим смехом. И её было достаточно. Для начала - точно.