Цветы сквозь бетон

Последние дни в больнице слились в единый, изматывающий квест. Анализы, рентгены, бесконечные ЛФК, проверки у психиатра. Кир прошёл через всё это с каким-то отстранённым, почти игровым упрямством. Каждая сданная проба, каждый подход к брусьям были для него личной победой над системой, которая хотела его сломать. И над собой, тем, кто хотел сломать его больше всего. — Всё сам, — бормотал он, отвоевывая у палаты очередной метр на костылях при знакомой медсестре, которая напомнила о гигиенических процедурах и предложила помощь медбрата. — Всё сам могу. Ну, кроме душа. В душ — только с Ритой. Знакомая душевая, облицованная холодным кафелем, на этот раз встретила их не как место страха, а как личная приватная территория. Кир, войдя, не просто прикрыл дверь. Он, усмехаясь, упёр костыль в ручку, создав примитивный, но абсолютно понятный барьер. Никаких неожиданных визитов. Никаких медсестёр. Только они. — Нас ждёт подвиг, — заявил он, сбрасывая больничную рубашку. — Героического масштаба. Я тебя тут отдеру так, что слышно будет аж в Горске. Они раздевали друг друга на ходу, не отрываясь от поцелуя, который с первой же секунды перешёл в нечто жадное, требовательное. Одежда падала на мокрый пол, и Кир, уже обнажённый, ловко перенёс вес на здоровую ногу, потянув Риту за собой к скамейке, сразу присаживаясь и притягивая её на здоровое колено. Одной рукой он заранее включил воду — тёплую, почти горячую, — и потянул её под струи. Она оказалась у него в объятиях, мокрая и податливая. Её руки скользили по его груди, животу, ниже, нащупывая его уже твёрдое, горячее возбуждение и стесняясь как в первый раз. Его пальцы в ответ выписывали круги на её спине, спускались к ягодицам, впивались в плоть с немым обещанием. — Зачем тебе душ, а? — прошептал он, прижимаясь губами к её мокрому виску. — Ты при виде меня, кажется, 24/7 мокрая, Рит… Это было приглашение. Вызов. И Рита, её глаза, тёмные и решительные в полумраке, ответили на него. «Он всё отдал. Ногу, кровь, рассудок. Каждый день здесь — это он отвоёвывает кусок себя у смерти. Медсестры, врачи, процедуры — всё это забирает. Я хочу быть тем, кто даёт. Не лекарство. Не жалость. Себя. Ему. Горячее, мокрое, пускай постыдное, но своё тело. Хочу, чтобы он забыл, как дышать. Хочу, чтобы этот хриплый стон вырвался из него из-за меня, а не от боли. Хочу быть его лучшим, самым грязным обезболивающим.» Она медленно, не отрывая от него взгляда, опустилась на колени на холодный кафель. Её пальцы всё ещё обвивали его член, и её движение было не просьбой, а утверждением. — Рита, нет, жемчужинка, пол холодный... И ты… Не обязана… — попытался он остановить, но голос его сорвался. — Мне всё равно. И тебе разве не жарко? — просто сказала она, и её губы коснулись его кожи. Сначала робко, исследуя текстуру, солёный вкус пота и хлорки. Его вкус. Потом увереннее. Её язык провёл снизу вверх по всей длине, задержался на чувствительном уздечке, и она почувствовала, как всё его тело дёрнулось, а пальцы, вцепившиеся в поручень, побелели. Она взяла его в рот не полностью — не могла — но так, чтобы он почувствовал и тепло, и влагу, и опасность её зубов. И стала двигаться, сверяясь с его дыханием, которое превратилось в серию коротких, рваных выдохов. Во рту у неё было непривычно, тесно, солёно. «О боже, его вкус… Он…» Она чувствовала пульсацию его вены на языке, ощущала, как он становится ещё твёрже, ещё больше, заполняя собой всё пространство. Её собственное тело ответило на это волной жара, пульсирующей глубоко внизу живота. Между её бёдер всё было мокрым, пульсирующим в такт её собственному сердцу, будто её плоть понимала язык его плоти без слов. Это было страшно и пьяняще. Страшно — потому что эта сила, этот взрывной потенциал был полностью в её власти. Пьяняще — потому что каждым стоном, каждым сдавленным ругательством он отдавал ей эту власть. Происходящее выбило у Кирилла почву из-под ног в прямом и переносном смысле. Он схватился за поручень, чтобы не рухнуть, а из его горла полился сбивчивый, хриплый поток слов — не руководство, а чистая, шокированная реакция: — Моя... Рита... Блять, рот... твой рот... горит... Сосёт... Мне... Сука, я сдохну... Глубже... да, вот так, мать твою... нет, так... о, ёб твою... Я не вывезу... Смотри на меня... Глаза не закрывай, я сказал!.. Я хочу видеть, как ты это делаешь, как ты глотаешь меня... Ты... ты сводишь с ума... Всю жизнь... мечтал... даже не так... даже не... о, блядь... Стой, я щас кончу, блять, прямо в глотку, ты с ума сошла, остановись... Дышать не могу... контузия, сука, света не вижу... только тебя... сосущую мне… блять… Она училась на ходу, сверяясь с каждой его гримасой, с каждым стоном. Это было неидеально, неумело, но от этого — только в тысячу раз искреннее и возбуждающе. Он смотрел, как её рыжие пряди прилипли ко лбу, как её глаза, полные смелости и любопытства, смотрят на него снизу вверх, и чувствовал, как теряет последние остатки контроля. Она услышала его предупреждение, его бессвязный вопль «...кончу, блять...». И вместо того, чтобы испугаться или остановиться, она, не отрываясь, подняла на него взгляд — мокрый, тёмный, вызовом. И сжала челюсти чуть сильнее, чуть ощутимее, дав ему прочувствовать границу между болью и наслаждением, между контролем и полной капитуляцией. Это был её безмолвный ответ: «Попробуй. Это же твоё. Возьми.» И только тогда он, с хриплым, звериным рыком, в котором смешались ярость, мольба и буквально предсмертное удовольствие, оторвал её от себя, оттащив за волосы. Слюна растянулась тонкой, блестящей нитью между её губами и его членом. — Стоп... — его голос был абсолютно сорван, это был шёпот, выскобленный из горла. — ...Рита, если я тебя сейчас не выебу — я взорвусь. Кусочками. По всей этой ёбаной душевой. И ты в них измажешься. Она позволила ему поднять себя, и их губы снова встретились в поцелуе, густом, солёном, невероятно интимном. Он попробовал её на вкус, и оба смущённо рассмеялись, лоб касаясь лба. В этом смехе была вся их странная, абсолютно дикая, выстраданная близость. И в этом смехе у него оборвалась последняя нить, связывающая его с миром, где он был сдержан. «Господи, она сосёт мне, а потом целуется и стесняется… Идеальная. Моя.». — Подожди, — выдохнула Рита, выскользнув из-под струй воды. Она потянулась к груде его одежды, порылась в карманах и вернулась с маленькой квадратной упаковкой. Презервативы. — На, командир. Кир взял упаковку, и его пальцы не дрожали — они выхватили её, порвали фольгу зубами, натянули резину одним движением. В глазах — не огонь, а лава. Густая, тяжёлая, готовая всё сжечь. Он всё продумывал, каждое движение, встал, нашёл точку равновесия, опираясь ладонью о стену. Его взгляд стал тяжёлым, властным. — Рит, ты ж доверяешь мне? — спросил он тихо, почти ласково, но голос был низким, обманчивым. Она, возбуждённая и отдающаяся потоку, кивнула, не ожидая подвоха. И в тот же миг её мир перевернулся. Подвох был мгновенным и совершенным. Он резко, с неожиданной для калеки силой и ловкостью, подхватил её, приподнял и вжал между своим телом и холодной кафельной стеной. Его руки впились ей в бёдра, пальцы вдавились в плоть, оставляя белые, а затем алеющие отпечатки. Её ноги инстинктивно обвили его бёдра, и он, не давая опомниться, вошёл в неё. Глубоко. Резко. Захватывая дух. Её стон — облегчения, боли, восторга — он поймал своими губами, заглушив поцелуем. И пошло. Его ладони. Одна рука держала её за бедро, другая шлёпнула по ягодице — тяжело, звонко, с мокрым хлопком. — Сильнее! — выдохнула она, не умоляя, а требуя, впиваясь ему в плечи так, что под ногтями выступила его кровь, смешавшаяся с водой. — Пожалуйста, Кир! Он засмеялся — низко, грязно — и шлёпнул снова, уже больнее, оставив на коже жгучую, пульсирующую волну. Потом растёр боль своей грубой, мокрой ладонью, снова, балансируя на грани нежности. — Буду шлёпать… Чтобы сидеть не могла… Разве что на моём члене… Моя… Узкая… Мокрая… Это был не просто секс. Это было осуществление давнего обещания. Каждый толчок был исполнением его самых тёмных, самых честных фантазий и её самых потаённых желаний, что всегда разжигала в нём она, а сейчас… Будто кинула спичку в тлеющий костёр. Он владел ею у стены под шум воды, игнорируя боль и пользуясь идеальным положением для равновесия, его руки держали её бёдра, зубы закусывали нежную кожу на шее, ключицах, пока кожа не белела, потом проводил по следу шершавым языком. Она взвыла, выгнувшись, и он вогнал себя в неё ещё глубже: — Вот так... моя... вся моя... чувствуешь?.. Чувствуешь, как мокро?.. Это ты… от меня… от одного взгляда… Он был груб, требователен, но в этой грубости не было и тени жестокости — только концентрация страсти, вырывающейся наружу после стольких лет отчаяния. Рита отвечала ему встречным движением, впиваясь ногтями в его плечи, её стоны сливались с шумом воды в дикий, прекрасный хаос. — От тебя! — крикнула она, запрокидывая голову и ударяясь об холодный кафель, и вода попала в рот, смешалась со слезами. — Только от тебя… Кир, я… — Смотри на меня! — рыкнул он, одной рукой вцепившись в ее подбородок, заставляя повернуть лицо. Его глаза были не просто серыми, практически чёрными, зрачки расширились до краев, в них плавилось все — боль, ярость, нежность, безумие, любовь к ней. — Смотри, как ты кончаешь. На мне. Из-за меня. Он довел ее до оргазма не ласками, а этой неумолимой, почти насильственной настойчивостью, чувствуя, как её тело сжимается вокруг него в серии судорожных спазмов. А потом, поймав её взгляд, полный слёз и абсолютной отдачи, чувствуя, как она обмякла, безвольно повисла у него на руках, он не стал продолжать внутри неё. Вместо этого он, тяжело дыша, с невероятной осторожностью опустил её на скамейку. Она сидела, пошатываясь, взгляд мутный, но, когда он встал перед ней, её глаза медленно сфокусировались на нём. На его члене, всё ещё возбуждённом, блестящем от её влаги и конденсата под резиной. Он медленно, не сводя с неё глаз, снял презерватив. Щелчок резины прозвучал громко в тишине, нарушаемой лишь шумом воды. Его пальцы подняли её подбородок. — Я не кончил, — сказал он, голос хриплый, но твёрдый. В нём не было просьбы. Было требование и обещание. — И ты закончишь то, что начала, моя маленькая непослушная жемчужинка. Ртом. Доведёшь меня. До самого конца. Он не ждал ответа. Он видел, как её зрачки расширились, как кончик языка бессознательно коснулся верхней губы. Её покорность была не пассивной, а жадной. Она хотела этого завершения так же сильно, как и он. Его рука легла ей на затылок, не давя, но направляя. Он подвёл головку члена к её губам. — Прими меня. Всё так же, как было. Только теперь — до конца. Она послушно открыла рот, и он вошёл, не глубоко, а так, чтобы она чувствовала вес, вкус, пульсацию. Её губы сомкнулись вокруг него. И она начала. Её движения были медленными, исследовательскими. Она обвивала его языком, водила им по уздечке, заставляя его резко вдыхать, потом брала его глубже, насколько могла, давясь, но не отступая. Её глаза, полные слёз от напряжения и наслаждения, не отрывались от его лица. Он стоял, опираясь одной спиной о стену, его тело напряглось в струну. Рука была в её волосах, не направляя, а просто чувствуя каждое её движение. — Да… вот так… — он хрипел, его голос срывался. — Глубже… не бойся… Моя девочка… моя хорошая… ты делаешь это так божественно… Он чувствовал, как нарастает то самое неумолимое давление внизу живота. Она почувствовала это по тому, как он замер, как его пальцы вцепились в её пряди. Она посмотрела на него снизу вверх, и в её взгляде была не просьба остановиться, а мольба позволить ей это сделать. Она ускорилась, её движения стали увереннее, жаднее. Она хотела этого финала. Хотела почувствовать, как он теряет контроль из-за неё. — Рита… я сейчас… — он не смог договорить. Волна накрыла его с такой силой, что он выгнулся, вскрикнув — коротко, сдавленно. Его рука на её затылке непроизвольно прижала её ближе в самый пик, когда пульсации стали невыносимыми. Он кончал ей в рот долго, судорожно, и она принимала каждую каплю, сглатывая, её глаза были закрыты в блаженной концентрации. Когда последняя пульсация прошла, он вытащил себя, его тело дрожало от спазма. Он опустился перед ней на колено здоровой ноги, его дыхание было рваным. Он притянул её лицо к себе и поцеловал — глубоко, влажно, чувствуя дикую смесь вкусов себя и её. Потом отстранился, глядя в её заплаканные, сияющие глаза. — Ну чё, ожидала? — спросил он хрипло. — А я и не такое могу. Ебатор три тысячи, блять. А мы чё пришли-то? Мыться, кажется? Они мылись вместе, неспешно, целуясь под струями, намыливая друг другу спины, смеясь над тем, как он, оказывается, может «на импровизации проверить, вывезет ли». Этот смех был лёгким, освобождающим. Они вытерлись, оделись, не переставая перекидываться взглядами, улыбками, прикосновениями. Возвращались в палату по тихому коридору, держась за руки, как два заговорщика после великой проделки. В палате их ждал не долгожданный сон, а главврач. Тот самый, с каменным лицом. Он стоял у окна и обернулся, когда они вошли. — Ну, Ковалёв, — сказал он без предисловий. — У меня две новости. Первая — вас слышало, наверное, всё отделение. Поздравляю, вы официально самые шумные пациенты за последний квартал. Кир нахально ухмыльнулся, готовый ответить что-то колкое. Но врач поднял руку. — Вторая. Поздравляю по-настоящему. Все показатели — физические, психологические — в норме для перевода. Ты переходишь на новый уровень. Реабилитационный центр «Восход» на окраине Новограда. Там тебя ждёт настоящая работа: подбор и обучение с первичным протезом, интенсивная ЛФК, социализация. Это шанс вернуться к жизни, а не существованию. Радость, гордая и острая, вспыхнула в груди Кирилла. Цель. Движение. Протез. И всё это – чтобы раз за разом повторять то, что он делал сейчас. Ради её смущённых улыбок, ради общей грязи, ради смеха после. — Из минусов, — голос врача стал чуть суше, — условия строже. Маргарита Черных там с тобой находиться не сможет. Только посещения в установленные часы, по записи. Это учреждение закрытого типа только для пациентов. Воздух выбили из лёгких Кирилла, словно ударом. Радость смёрзлась в ледяной ком. Он почувствовал, как пальцы Риты судорожно сжали его ладонь. — Из плюсов, — врач почти усмехнулся, глядя на их потухшие лица, — для остальных пациентов это, возможно, хорошо. Тишина и покой наконец-то воцарятся. Кир стоял, не в силах вымолвить слово. Его мир, только что такой цельный и победоносный, снова треснул по швам. Всё хорошо. Но как он без Риты? Как он будет засыпать, не слыша её сопения под боком? Как будет бороться с болью и отчаянием, не чувствуя её руки на спине? Рита смотрела на врача, пытаясь осознать. Она была рада за Кирилла — это же прогресс, это шаг вперёд! Но внутри всё сжималось от холодной, знакомой пустоты. «Он уедет. Он будет там один. С чужими людьми. Со своей болью. А я... а я останусь здесь? Или поеду с его семьёй?» — Когда? — хрипло спросил Кир. — Послезавтра утром. Машина центра. Всё готово. Врач кивнул и вышел, оставив их вдвоём во внезапно ставшей чужой и пустой палате. Триумфальное пламя в душе Кирилла погасло, сменившись тревожным, холодным ветром неизвестности. Он выиграл битву за своё тело. Но следующая битва, похоже, будет за то, чтобы не сломаться в разлуке с той, которая стала его душой. За то, чтобы осознанно не сломать себя. Опять.