Цветы сквозь бетон

Утро началось не со звонка будильника, а с внутреннего, резкого щелчка тревоги. Кир проснулся от собственного напряжённого вдоха, будто его кто-то душил во сне. Он лежал, уставившись в потолок с пятнами от сырости, и чувствовал это кожей — с ней что-то не так. Не опасность в привычном смысле. А что-то… тяжёлое. Давящее. Как будто за ней наблюдают. Или она столкнулась с чем-то, что оставило в воздухе след её страха, и этот след долетел сюда, в его кости, выламывая и выкручивая их. Он сжал челюсти до хруста, вдавил кулаки в тонкий матрас. Дикое, животное желание — сорваться, выломать эту дверь, бежать по этим серым коридорам и бесконечным полям, пока не окажется рядом, не накроет её собой, не спрячет от всего грязного мира. Спасти. От чего — не знал. Но хотел. Пиздец как хотел. Но увы. Тут не промаринуешься в ярости и тоске сполна. Сирена подъёма прогудела по коридору. Ад по расписанию начинался. Ну что ж, уровень первый. Физиотерапия. Воздух в кабинете был спёртым, отдававшим озоном и старым пластиком. На столе рядом с кушеткой стоял аппарат — коробка с циферблатами и ручками, от которой тянулись провода с присосками и липучками. Физиотерапевт, женщина лет сорока с безразличным, как у повара в местной столовой, лицом, даже не представилась. — Ложитесь на живот, — сказала она, щёлкая выключателем. Аппарат загудел тоскливым, низким звуком. Кир лег, уткнувшись лицом в прохладную клеёнку. Она намазала гелем его спину — холодная, липкая масса — и начала лепить электроды. Не аккуратно, а быстро, будто расклеивала объявления. Одна присоска — на поясницу, другая — выше, под лопатку, третья, четвёртая… Каждое прикосновение было механическим, лишённым даже намёка на врачебную аккуратность. — Не дёргаться, — предупредила она, и сразу повернула ручку на коробке. Первая волна ударила не болью, а удивлением. Мышцы спины, ещё зажатые после сна и тоски, вдруг сами по себе напряглись в тугой, болезненный комок. Не так, как от усилия — а будто внутри них резко надули шарик. Кир ахнул в клеёнку, не в силах сдержать. Это было невыносимо странно — твоё собственное тело, выходящее из-под контроля. — Нормально, — голос физиотерапевта прозвучал где-то сверху, оторванно. — Идёт стимуляция. Чтобы не атрофировалось. Она добавила силу. Теперь «шарик» внутри мышц стал раскалённым, рвущимся наружу. Спазм проходил волнами, синхронно с тихим жужжанием аппарата. Каждая волна выжимала из него тихий, сдавленный стон. Он впился пальцами в край кушетки, костяшки побелели. Его мозг, ища спасения, выхватил картинку: не эта комната, а коридор больницы. Она стоит у стены, в его свитере, и ждёт. Смотрит на часы. Волнуется. И когда он выйдет, мокрый от этого адского пота, она не спросит «больно было?». Она подойдёт, обнимет, прижмётся щекой к его груди и скажет, её голос будет тёплым и уверенным: «Все эти твои аппараты — фигня. И эта тётя — дура. А ты один у меня такой, весь из себя терпеливый и хороший. Молодец.» Он зажмурился, концентрируясь на этом призрачном голосе, на воображаемом тепле её тела. Терпеть. Терпеть ради неё, блять. Вот так, сжимая зубы, молча, пытаясь уйти к воспоминаниям о ней. Терпеть. Напряжение в спине достигло пика, стало невыносимым, и вдруг — отпустило. Аппарат затих. Было тихо, только в ушах звенело, а спина пульсировала глухой, разлитой болью. — Переворачивайтесь, — сказала женщина, уже смазывая гелем переднюю поверхность бедра. Процедура повторилась. Теперь ток выворачивал изнутри четырёхглавую мышцу — ту самую, что когда-то мощно толкала его вперёд в беге, в прыжке. Теперь она судорожно дёргалась под кожей, беспомощная и жалкая. Боль была острее, отчётливее. Казалось, ток проходит прямо по обрубку нерва, в никуда. Он снова ушёл в себя. В её образ. В её обещание. В её маленькую руку, которую он снова должен будет держать. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Только веки слегка подрагивали. Он научился этому в окопах — отключать лицо, чтобы по нему не прочитали страх. Теперь этот навык служил новой цели. Когда наконец отлепили последний электрод, он был мокрым от пота, будто его окунули в воду. Тело горело изнутри, но внутри была ледяная, выстраданная тишина. — Всё, — сказала физиотерапевт, вытирая руки салфеткой. — Завтра в это же время. Он не ответил. Просто медленно, превозмогая одеревеневшие мышцы, сел, потом встал, взял костыль. Призрачное тепло её объятия ещё держало его, не давая рухнуть на месте. Ниже на лифте в глубины ада. Уровень два. ЛФК. Зал ЛФК был большим, пустым и звонким. Окон не было. «Отличное место чтобы пытать людей. Сначала запахом пота, потом – физически» - мелькнула в голове непрошенная мысль. Гулко отдавались шаги, голоса, звук падающего тела. Игорь Петрович уже ждал его у брусьев. На скамейке лежала та самая учебная гильза — пластиковый каркас, обтянутый тканью, с ремнями. — Надеваем, — команда прозвучала как выстрел. Кир, ещё не отошедший от токов, сел, взял гильзу. Она была бездушной, тяжёлой. Он примерил её на культю. Ремни врезались в кожу выше колена, передавливая, обещая синяки. Игорь Петрович, не помогая, лишь поправил затяжку так, что Кир стиснул зубы от резкой боли. — Встаём. К брусьям. С опорой на костыли Кир подтянулся, встал на здоровую ногу. Культя в гильзе беспомощно висела в воздухе. — Задача, — говорил Игорь Петрович, стоя в стороне, руки скрещены на груди. — Перенести вес на руки. Подтянуть таз. Здоровой ногой сделать шаг. Культю вынести вперёд, поставить на платформу. Не упасть. Это звучало просто. На деле это было как собрать пазл с трясущимися руками, когда половины деталей нет. А её, той самой центральной детали, не хватало больше всего. Кир вцепился в поручни, напряг руки, спину. Мышцы, только что исколотые током, кричали. Он оттолкнулся здоровой ногой, перенося вес вперёд. На долю секунды он повис на руках. Тело дёрнулось, культя с гильзой болталась, как груз на верёвке. Он попытался «поставить» её на резиновую площадку между брусьями. Пластик гильзы глухо стукнул, не зацепившись. Равновесие было потеряно. Он рухнул вперёд, грудью и плечом ударившись о холодную сталь поручня. Воздух вырвался из лёгких со стоном. — Встать, — голос инструктора не выразил ни разочарования, ни сочувствия. Констатация. Кир оттолкнулся, его лицо было искажено гримасой ярости и боли. Она не видит этого падения. Она видит только то, как я встаю. Он снова занял исходную позицию. Снова — толчок, перенос, жуткая неловкость тела, пытающегося двигаться непривычным образом. Снова — удар гильзы о платформу и потеря баланса. На этот раз он упал на колено здоровой ноги, ударившись ещё и локтем. «Блять… Ковалёв, встать. Ради неё». — Медленнее. Контролируй корпус, — доносился голос из-за спины. Контролируй. Как будто это просто. Всё его существо было одним сплошным сломанным контролем. Но внутри зажглась та самая, знакомая, упрямая искра. Та, что гнала его на драку за неё в школе. Та, что заставила встать после контузии на поле боя. Спидран по аду. Любой ценой. Он встал. В третий раз. Его дыхание было хриплым, рубашка прилипла к спине. Он закрыл глаза на секунду. Представил не её ждущую в коридоре. А её — здесь, рядом, смотрящую прямо на него. Её взгляд, полный той самой, безоговорочной веры. «Ты можешь. Я знаю». Он сделал вдох. Медленно, с чудовищным напряжением каждой мышцы, он повторил алгоритм. Руки — тянут. Корпус — не заваливается. Здоровая нога — короткий, чёткий шаг. И культя… культя не просто болталась. Он сконцентрировался, заставил мышцы бедра напрячься, как будто он действительно собирался сделать шаг. Гильза чуть приподнялась, двинулась вперёд и, пусть криво, пусть нелепо, но встала на платформу. Он не упал. Он простоял так, дрожа всем телом от напряжения, секунду. Две. Три. — Лучше, — бросил Игорь Петрович. В его голосе не было похвалы. Было лишь признание факта: «Ты выполнил минимум». Для Кирилла это было всё равно что крик победы. Он осторожно, как по канату над пропастью, перенёс вес обратно, отдышался. Боль была адской. Но под ней, глубже, зародилось что-то новое — не надежда, а уверенность. Уверенность в том, что этот кусок пластика и его сломанное тело могут договориться. Что каждое падение, каждый удар током, каждый синяк от гильзы — это шаг. Не к излечению. К возвращению. К возвращению к ней. Всё ещё держась за поручни, он выдохнул. Сквозь пот, заливавший глаза, он увидел на полу, в метре от брусьев, свою бутылку воды. Он сделал шаг на здоровой ноге, потянулся к ней свободной рукой, потеряв на секунду концентрацию. Культя в гильзе дёрнулась, и он чуть не задел ею поручень. — Эй! — голос Игоря Петровича прозвучал резко, как удар хлыста. — Куда понёсся? Я разрешил двигаться? Я говорил, что ты свободен? Кир замер, выпрямившись. Рука уже почти касалась бутылки. — Воду взять, — хрипло сказал он. — Горло пересохло. — Воду? — Игорь Петрович сделал шаг вперёд. Его лицо, обычно бесстрастное, исказила гримаса холодного раздражения. — Ты что, на пикник пришёл? У нас тут протокол. Разминка, основная часть, заминка. Никаких «взять воды», когда взбрело в голову. Ты сломал концентрацию. Сорвал ритм. Из-за этого следующий подход будет бесполезен. Это было несоразмерно. Чудовищно несоразмерно. Но в казённом, стерильном аду ЛФК это было законом. Прям как в ебанной секте Риты. Люди дорвавшиеся до власти… — Я просто… Кир не успел договорить. Игорь Петрович двинулся неожиданно быстро для своего возраста и комплекции. Его раскрытая ладонь со всего размаху шлёпнула Кирилла по затылку. Удар был не столько болезненным, сколько ошеломляюще-унизительным. Таким бьют непослушных щенков. Или самых последних дебилов в казарме. Звук — глухой, позорный — отозвался в тишине зала. Кир аж присел от неожиданности, инстинктивно вжав голову в плечи. По шее разлилась жгучая волна стыда, затмившая эту лёгкую боль. Он стоял, сгорбившись, не в силах поднять взгляд. В ушах зазвенело. Не от удара. От унижения. — Так вот как с тобой надо, — ровным, будничным тоном сказал Игорь Петрович, как если бы поправил угол наклона тренажёра. — Пока не поймёшь, что здесь твои хотелки — на последнем месте. Здесь есть программа. Её выполняют. Без обсуждений. Понял, «герой»? Кир молчал. Челюсти были сжаты так, что, казалось, треснут зубы. Внутри всё переворачивалось от ярости. Ему давали по шее. Как мальчишке. За попытку попить воды. Он много дерьма пережил. И сам себе подарил не меньше. Но так… — Я спросил, понял? — голос инструктора стал тише, но в нём появилась стальная жила. Кир медленно, с трудом разжал челюсти. Глаза упёрлись в резиновый мат у своих ног. Он видел свои побелевшие костяшки на поручнях. — Понял, — выдохнул он. Голос был плоским, мёртвым. — Отлично. Исходная позиция. Делаем ещё три подхода. Без воды. Без перерывов. Нарушишь — будет хуже. Кир, не глядя на бутылку, заковылял обратно к брусьям. Каждое движение отдавалось эхом того шлепка в затылок. Он снова вцепился в холодный металл. Взгляд зацепился невидящими глазами за дальнюю стену за тренером. Вызов не ему, а всей этой ебанной системе. Руки дрожали, но теперь не только от усталости. Он сделал вдох. И начал. Он терпел. Потому что этот удар был частью цены. Грязной, отвратительной, но цены за то, чтобы его нога снова слушалась. Он запоминал. Каждый унизительный момент. Каждый взгляд свысока. Не чтобы сломаться. Чтобы собрать себя по кусочкам. Пока он, потный и сконцентрированный, выполнял следующий подход, в его голове, поверх боли и злости, выкристаллизовывалась простая мысль: «Всё, что они могут — это ударить меня, когда я не готов. Орать. Потому что я сейчас слаб. Потому что я их пациент. Но это временно. Я научусь ходить. И первое, что я сделаю, когда научусь — это уйду отсюда, размазав ебало каждому. О, я пиздец какой благодарный. А пока… пока я буду пить эту унизительную воду их методов. Глоток за глотком. Чтобы стать сильнее. Чтобы, суки, видели, что не сломать. Чтобы боялись того, что будет потом». И он делал ещё один подход. И ещё. Молча. Терпеливо. Сжимая поручни так, будто хотел оставить на них вмятины от пальцев. Унижение не сломало его. Оно закалило новый, холодный слой воли. Тот, что питается не надеждой, а обидой и его яростью. И он был ещё более прочным. Уровень три. После всех «пыток» его позвали, без права отказаться, в административное здание, сопроводили в бухгалтерию. Там его уже ожидала женщина, по лицу которой было понятно – ей самой всё это не всралось. — Ковалёв, документы готовы. Подпись, - холодно, на автомате, тратя на взгляд в его сторону не больше секунды. Он взял ручку. Перед ним лежали бумаги, где сухим языком описывалось его тело как объект страховки. «Ампутация бедра… стойкое нарушение статодинамической функции… инвалид II группы…» И цифры. Единовременная выплата. Ежемесячная пенсия. Цифры, которые должны были компенсировать потерю будущего. Он подписывал, и чернила казались ядовитыми. Каждая подпись была согласием с тем, что он — теперь статья бюджета. Получатель подачек. Он представлял, как на эти деньги можно купить… что? Хороший протез? Нет, на самый дешёвый по квоте. Квартиру? Смешно. Будущее с ней? Никакое. «Ладно, — думал он, с силой выводя буквы. — Беру ваши гроши. Беру, как трофей. Как доказательство того, что вы мне должны. А потом я заработаю в десять, нет, блять, сто раз больше. И надену ей кольцо, которое будет стоить больше всей вашей ебучей шарашкиной конторы. Любой ценой.» — Всё, — сказала женщина, забирая бумаги, несмотря на того, чья жизнь была расписана в этих строках. — Деньги поступят. Когда — не скажу. Следующий! Возвращение в палату после этого дня должно было быть тихим крахом. Но тишины не было. В палате стоял крик. Не крик — вой. Пронзительный, детский, полный абсолютного, непонимающего ужаса. На койке у двери сидел новенький. Парень, лет восемнадцати. Его лицо было искажено гримасой ужаса, по щекам текли ручьи слёз и соплей. А там, где должны были быть руки — от локтя — были только аккуратные, туго перебинтованные культи. Он трясся всем телом и выл, уставившись в эти белые бинты, как в лицо собственного кошмара. Геннадий лежал на кровати, отвернувшись к стене, демонстративно заткнув уши. Юрка продолжал своё беззвучное бормотание, будто ничего не происходило. Медсестра, заглянувшая на шум, лишь вздохнула: «Успокойтесь, молодой человек, вы мешаете другим», — и ушла. Всем было насрать. Размазать. Кир стоял в дверях, чувствуя, как адреналиновая усталость дня полного унижений сменяется новой, гнетущей волной. «Боже, только не это. У меня самого сил нет. Мне бы самому не заплакать.» Он хотел просто дойти до своей койки, упасть лицом в подушку и отключиться. Но его ноги сами понесли его не к кровати, а к воющему парню. Старые инстинкты, которые громче усталости и боли. — Эй, — голос Кирилла прозвучал хрипло, но твёрдо, почти как у Игоря Петровича, только без ебучего ледяного айсберга и оплеух в подарок. — Заткнись. Сейчас. Парень вздрогнул, поднял на него заплаканное, потерянное лицо. — Я… я не могу… руки… где мои руки?! — Отдыхают, — коротко бросил Кир, садясь на соседний табурет. Он смотрел не на бинты, а прямо в его глаза. — Их там, на поле, оставили. Чтобы не мешали здесь панику разводить. Парень снова всхлипнул, но вой прекратился. Его захлёбывающееся дыхание было теперь единственным звуком. — Меня… снарядом… — начал он, беспомощно кивая на культи. — Меня — осколком, — перебил Кир. Он не стал говорить про заказ, про секту. Это было неважно. Важно было другое. — Видишь вон того? — он кивнул на Геннадия. — У него обе ноги оъебнуло. А того, — кивок на Юрку, — спиной вдавило так, что он сам себе не хозяин. Здесь все — уроды. Разной степени уродства. Ты — просто свежий. Самый громкий. Ещё не принявший неизбежное. — Я… я ничего не смогу… никогда… — А я смогу? — Кир резко дёрнул штанину, обнажив свою культю. Парень аж отпрянул. — Видишь? Я тоже нихера не смогу. Сегодня, например, ходить нормально не смог. Упал раз десять. Но завтра упаду девять. А потом — восемь. Потому что если не буду пытаться, то так и останусь здесь, на этой койке, выть, как ты. А у меня… — он сделал паузу, и в его голосе впервые за день прорвалось что-то человеческое, не сдерживаемое, — …а у меня девушка ждёт. Дома. Красивая, рыжая, с ума сойти. И я ей обещал вернуться. На своих. Не на костылях даже, а на своих двух. На одной своей и одной… ну, казённой. Так что выть будем вместе и тихо. Понял, командир? Он назвал его «командиром» автоматически, как когда-то обращался к совсем зелёным пацанам в части. И это сработало. Парень перестал трястись. Его взгляд, полный паники, медленно начал фокусироваться на Кирилле. — Как… как тебя? — Кирилл, лучше Кир. А тебя? — Саша… — Ну вот, Саш. Первое правило: здесь все ебнутые. Второе: ныть — можно, но тихо и в подушку. Третье: завтра будут пытать физрой. Будешь орать — Игорь Петрович, наш местный садист, сделает тебе ещё больнее. Будешь молчать и стараться — может, похвалит. А похвала тут — как наркотик. И про воду забудь, меня даже не спрашивай. Понял? Саша кивнул, уже почти осмысленно. Слёзы текли, но истерика отступила, сменившись шоком и усталостью. — Спасибо, — прошептал он. — Не за что, — Кир встал, кряхтя от боли в каждой мышце. — Теперь спи. Завтра ад по расписанию. А мне… мне надо представить, как я ей кольцо на палец надеваю. А для этого — выспаться. Он доплёлся до своей койки, рухнул на неё лицом вниз. Тело гудело, как высоковольтная линия. Тревога за неё никуда не делась, лишь притихла, замещённая усталостью, болью, унижением и странным чувством — он только что снова кого-то прикрыл. Пусть словом. Пусть здесь. Но прикрыл. Засыпая, он в последний раз мысленно обнял её, почувствовал призрачное тепло её маленькой руки в своей. «Жди, жемчужинка. Я прорвусь. Сквозь ток, через боль, мимо этих воющих пацанов и быдла похуже меня. Я вернусь и надену тебе кольцо на этот длинный, красивый пальчик. Самое пиздатое для самой пиздатой. Любой ценой.» И это обещание, данное в темноте вонючей палаты, было крепче всех подписанных бумаг и сильнее всей боли этого дня.