Цветы сквозь бетон

Прошла неделя. Семь дней, измеряемых не календарными листами, а количеством падений, спазмов от токов, миграций боли из культи в спину и обратно, и мутных, кошмарных пробуждений посреди ночи, когда рука нащупывала холодный край матраса вместо её тёплого бока. Кир сто раз послал нахуй этот центр, Игоря Петровича, казённое мыло, вонючую столовую и собственное бессилие. Но он продолжал. Потому что каждый день, едва открыв глаза, он вбивал себе в сознание одно: «Сегодня ты на шаг ближе к ней. На один уродливый, хромой, пиздецово болезненный шаг. Но ближе.» Он делал больше, чем от него требовали. После официальной ЛФК, когда зал пустел, он оставался. Брал учебный протез, уже не такой чужой, уже почти «свой», хоть и ненавистный, и снова и снова проделывал свои жуткие «шаги» вдоль брусьев. Потом придумал другое. Ему нужна была не просто способность ходить. Ему нужна была сила. Чтобы поднять её на руки. Чтобы удержать. Чтобы не быть грушей для битья. Он начал качать руки и плечи. Использовал всё: поручни кровати для подтягиваний, тихо, чтобы не услышали, пока соседи спали; упирался здоровой ногой в стену и отжимался, пока мышцы не горели огнём; даже приспособил полотенце, чтобы делать тягу, наматывая его на какую-то трубу, дай бог не отвалится. Однажды, бродя по коридору после окончания процедур в поисках укромного угла для своей «качалки», он наткнулся на открытую дверь соседней палаты. Оттуда неслось приглушённое: «Беру! Сто! Ты что, карт не видишь, дебил?». В палате, заваленной пачками сигарет и пустыми банками из-под энергетиков, сидел на кровати тощий парень с лихорадочным блеском в глазах и раздавал карты двум другим с откровенно скучающим видом. Это был Витёк, местный лудоман со стажем, застрявший здесь после травмы позвоночника. Он играл со всеми. Не на интерес — на деньги. На те самые жалкие компенсации и пенсии, которые приходили с задержкой. Кир задержался в дверях, наблюдая. Витёк мухлевал. Не грубо, а тонко, с артистизмом отчаяния: подменял карту при сдаче, «забывал» козырь, считал быстрее соперников. Он играл не для азарта, а чтобы чувствовать, что хоть в чём-то контролирует этот мир. Кир знал эту игру. На передовой, в грохочущих паузах между обстрелами, они с бойцами и старшиной часами рубились в «пьяницу» и «очко». И старшина, хитрый как лис, научил его не просто играть, а видеть игру. Видеть жадность в глазах, страх проиграть последнюю пайку, и ту самую, глупую надежду на удачу. И Кир, чтобы не остаться в дураках, научился мухлевать в ответ. Не чтобы обобрать, а чтобы выжить. Чтобы не стать тем, на ком все отыгрываются. «Ну что, новенький, — Витёк заметил его. — Подсаживайся. Разнообразим будни». Цель зажглась в глазах Кирилла ясным, холодным огнём. Не только ради денег. Ради принципа. Ради того, чтобы доказать самому себе, что его мозг, его хватка, его умение читать людей — всё ещё работают. Что он не только калека на костылях. — На чём играем? — спросил Кир, присаживаясь на табурет. — На всё, что есть, — усмехнулся Витёк. — Только ставь, что не жалко. А то потом плакать будешь. Кир поставил. Не деньги. Он поставил слово. Своё честное слово, что у него есть такая же сумма, как у Витька. А суммы у него не было. У него были только обещания компенсации, которой он ещё в глаза не видел. Это был блеф. Чистой воды. Но он смотрел Витьку прямо в глаза, и во взгляде его не было ни сомнения, ни страха. Только вызов. «Попробуй проверить». Витёк, уверенный в своём мастерстве, клюнул. Игра была жаркой и тихой. Кир не пытался перемухлевать Витька в лоб. Он позволил тому выиграть несколько мелких конов, разогревая его жадность. Потом начал подыгрывать, создавая иллюзию, что вот-вот сорвёт банк. А в решающей раздаче, когда Витёк, уверенный в победе, поставил всё — и свои накопленные тысячи, и даже свой старенький, потрёпанный ноутбук, — Кир выложил свою комбинацию. Ту самую, которую он собрал не благодаря удаче, а потому что с самого начала вёл Витька к этому, как слепого щенка. Витёк замер. Его лицо, секунду назад пылающее азартом, посерело. Он посмотрел на карты, потом на Кирилла, и в его глазах мелькнуло не просто поражение, а осознание. Его переиграли. Не удача, а холодный, расчётливый ум. — Аривидерчи, блядь, — прошипел Кир, отшвыривая карты. — Не умеешь играть — не играй. Захочешь снова… ну, зови. Только без этих… твоих фокусов. Витёк толкнул в сторону Кирилла ноутбук и тот, не глядя, продиктовал номер счёта, на который нужно перевести выигрыш. Кир проверил через онлайн-банк. Деньги там были. Не миллионы. Пара десятков тысяч — весь банк Витька, который тот копил и тут же просадил. Дурак был наказан. Кир не испытывал жалости. Только холодное удовлетворение от хорошо выполненной работы. Вернувшись в палату с ноутом под мышкой, он застал Сашку в привычной позе — тот сидел на кровати, глядя в стену, но уже не плакал, а просто тупил. — Бля, — оживился Сашка, увидев технику. — Это откуда? Ты чё, серьёзно? А если бы проиграл? Кир поставил ноут на свою тумбочку, сел на кровать и засмеялся. Тихим, хриплым смехом, от которого даже у него самого защемило в груди. — А что было, если бы проиграл? — переспросил он, вытирая ладонью лицо. — Я ставил ровно столько же, сколько он. Но на честном слове, браток. У меня блять этих денег не было. Эта мысль веселила его дико. Он рискнул воздухом, блефом, своей рожей кирпича — и выиграл вполне материальные деньги и железо. Война учила: иногда самый безумный блеф — единственная тактика, которая работает. Он тут же, не откладывая, через банк перевёл все выигранные деньги Дане. К чёрту бюрократию и задержки. Его военный счёт пополнится ещё не скоро, а личный – уже сейчас звенел монеткой. Он написал коротко: «Это Рите. Телефон ей нормальный купи. Ну и по мелочи. А то заебало её голос не слышать.» Он знал, что её старый, сектантский телефон она потеряла при побеге. Его не удручала эта потеря. Он её решил. Прямо сейчас. Потом он взял ноутбук, открыл его. Устройство было старым, потрёпанным, с липкими клавишами и тусклым экраном, но оно дышало. Кир почистил его от хлама, установил минимальный набор программ, обновил то, что ещё можно было обновить. И начал рыться. Сначала просто так. Потом с конкретной целью. В его голове, поверх боли и усталости, всплыли обрывки знаний из другой жизни. Школьные годы. Он же хотел поступать… не на программиста, конечно, но на что-то смежное. Инженер-строитель, кажется. Там были чертежи, расчёты, компьютеры. Он ловил эти обрывки, как ускользающие сны. Боже, как давно это было. До войны. До всего этого пиздеца. — Ну ничего, — пробормотал он себе под нос, скачивая бесплатный компилятор и гайд для начинающих. — Сейчас придётся быстренько и самому. Весь оставшийся вечер, за исключением запланированного часа на отжимания и упражнения для спины, которые он, кряхтя, всё же выполнил, загнав Сашку в угол вопросов, он провёл, уставившись в экран. Пальцы, привыкшие к спусковому крючку и костылю, неуверенно стучали по клавишам. Глаза слезились от напряжения. Но внутри что-то щелкало. Загоралось. Это была новая задача. Новый фронт. Не физический, а интеллектуальный. И на нём он тоже мог победить. Сашка не отставал: «Кир, а что это? А зачем? А это сложно? А тебя не поймают, что ты чужой ноут используешь?» Кир отмахнулся, не отрываясь от экрана, где по строчкам бежал код его первой, кривой, но работающей программы — простейшего калькулятора. Он в школьные годы уже писал такое, можно сказать, «по фану». Сейчас вспоминал, изучал заново, заставлял ещё живые извилины работать. — Чёрт, — мысленно выругался он, глядя на полные любопытства глаза Сашки. — Ну и откуда мне все эти благодарные Сашки на голову сыпятся? Ну и ладно. Он всех их, блять, наладит. И себя наладит. И протез. И этот код. И жизнь. Шаг за шагом. Потому что там, в Горске, его ждёт рыжая точка сбора. И он выйдет на неё не с пустыми руками и не с пустой головой. А с деньгами, которые сам заработает любыми способами, с навыками, которые сам освоил, и с телом, которое сам заставил подчиниться. Любой ценой. Дни в доме Ковалёвых текли спокойно, как медленная река после бури. Рита помогала Елене Витальевне по хозяйству — мыла посуду, помогала с уборкой, училась печь простые оладьи по его любимому рецепту. Помогала Стёпе с уроками — мальчишка уже вовсю водил её за нос, подсовывая задачи, которые и сам давно решил, просто чтобы посидеть с ней рядом и поболтать. Вечерами они все собирались на кухне, пили чай, говорили. Данила приезжал, делился отрывочными новостями от знакомых, пытавшихся пробиться в «Восход»: «Говорят, режим жёсткий, только по записи». Рита ловила каждое слово, но сама информация была скудной, как крошки. Однажды Данила приехал и, не церемонясь, сказал: «Собирайся, едем за шмотками. Нельзя же вечно в его стиле бомжа ходить. Да и развеяться надо тебе». С собой он, конечно, прихватил Макса. Магазин стал для Риты полем боя другого рода. Она стояла перед стеллажами, теряясь. Вся её жизнь — униформа Общины, потом — его растрёпанные, её любимые, свитера. Она понятия не имела, что ей нужно, что подойдёт. И ей было мучительно неловко, когда Данила платил на кассе. — Дань, я не могу… Это слишком… — Молчи, — отмахнулся он, доставая карту. — Ты наша. Я работаю. Расценивай как подарок. Макс же превратил поход в перформанс. Он был безжалостным и гениальным стилистом. — Это — нет, скучно, — отшвыривал он свитер. — Это — да, но только если ты собираешься на митинг панков-анархистов. О, а это! — он поддел её блестящей мини-юбкой. — В этом Кир бы точно дальше спальни тебя не выпустит, и я бы, честно, тоже Даню в таком не выпустил. Рита краснела до корней волос, а Макс хохотал. В итоге сошлись на компромиссе: несколько пар простых, но хороших джинс, пара футболок по фигуре и уютные толстовки. Но Макс настоял на одном трофее — тонком тёмно-бордовом джемпере, облегающем фигуру. «Хоть что-то женственное, чёрт возьми! Чтобы твой одноногий романтик, когда вернётся, ахнул!» Дома Елена Витальевна и Стёпа встретили её как королеву. «Рита, ты у нас самая красивая!» — кричал мальчишка, а мать смотрела на неё с теплотой и лёгкой грустью — словно видела в ней ожившую молодость. Но за этим внешним миром тишины и заботы бушевали внутренние загоны. До Кира было не дозвониться. Елена Витальевна пыталась каждый день — короткие гудки, вечное «абонент недоступен». Он написал лишь раз, на телефон Данилы, сухо: «Позвоню сам. Потом.» «Потом» тянулось мучительно долго. Рита ловила себя на том, что замирает, услышав любой звонок. Переживала. А вдруг ему хуже? А вдруг он сдался? Ночью она прижималась к его подушке, вдыхала слабеющий запах и шептала в темноту обещания, которые дала ему и себе. И вот снова Данила пришёл не с пустыми руками. В руках у него был небольшой подарочный пакет. — Держи. Опять тебе. Рита замерла. «Снова? Это… это слишком. Так нельзя.» — Можно, — твёрдо сказал Данила, вкладывая пакет ей в руки. Его лицо было серьёзным, но в уголках глаз играли искорки. — Объясню. Твой герой, оказывается, даже в очке может найти, где заработать на тебя. Подарок. Его подарок. Она развернула бумагу. Внутри лежал новенький, недорогой, но современный смартфон. И сим-карта в отдельном пакетике. — Номер уже скинул Киру, — добавил Данила. — Говорит, будет звонить на него. Рита сидела на кровати, прижимая к груди и телефон, и старую подушку Кирилла, не в силах поверить. Елена Витальевна, ахнув, присела рядом: — Доченька, да что ж это такое? Он что, там… не натворил ли чего? Ответ пришёл сам. Как только Рита дрожащими пальцами вставила сим-карту и включила телефон, экран вспыхнул, завибрировал и заиграла мелодия вызова. Незнакомый номер. Но она его знала наизусть. Она поднесла трубку к уху. И услышала его. Низкий, усталый, но живой, с той самой, узнаваемой хрипотцой. — Привет, жемчужинка. Как тебе такой прикол? Или… в душе было лучше? Рита почувствовала, как жаркая волна заливает щёки, шею, уши. Она метнула взгляд на Данилу, тот, услышав очевидно громкую реплику брата, фыркнул и отвернулся, плечи тряслись от смеха. Елена Витальевна смотрела на них, не понимая. Ну или делая вид… — Мама рядом, ты чего, дурачок что ли? Я включу громкую, Кир… — прошипела Рита в трубку, но голос её дрожал от счастья. Потом был шквал. Все наперебой кричали в телефон: Елена Витальевна — «Сынок, как ты? Кушаешь ли? Откуда деньги?», Стёпа — «Киря, когда вернёшься?», Данила — «Брат, ты там голову не проиграй ещё в карты!». Рита почти молчала, сжимая телефон дрожащими руками, и слушала. Слушала его усталый, но тёплый голос, который рассказывал историю про карты, про выигранный ноутбук, про «кое-какие планы». Она таяла. От его смеха, от его уверенности, от того, что он, даже там, в аду, нашёл способ дотянуться до неё и подарить кусочек нормальности. Потом Данила тактично, но настойчиво увёл мать и Стёпу на кухню, под предлогом «пусть поболтают наедине». Дверь прикрылась. В трубке наступила тихая пауза. И они сказали это одновременно, шёпотом, как будто боялись спугнуть: — Я люблю тебя. И полилось. Они говорили десять минут, может, пятнадцать. Открыто, без утайки. Кир впервые за всё время шутил по-настоящему, не через силу. — О, скинь фотку в новых шмотках, — попросил он. — В душ потом пойду — знаешь, что будет. Он рассказывал о своих успехах, о том, что «потихоньку, но движемся», о ноутбуке и о том, что изучает программирование. Рита не ругала его за азартную историю. Её балбес. Её хитрый, упрямый, невозможный балбес, который и в кромешной тьме умудрялся найти спичку, чтобы ей осветить путь к ней. Когда разговор закончился на бесчисленному количестве «люблю», в комнату постучали. В дверь просунулась голова Данилы. — Всё? — спросил он. — Поедешь со мной? К Максу. Посидим, подумаем… чем тебе самой заняться стоит. Пока наш герой восстанавливается. Рита взглянула на телефон в руке, на экране которого ещё светился номер, сохранила. «Мой Кир». Потом посмотрела на Данилу. И кивнула. — Поеду. Она сказала это твёрдо. Потому что сидеть на шее у его семьи, ждать, как принцесса в башне, пока её рыцарь прорубится через все круги ада — это было не про неё. Она не хотела быть наградой в конце пути. Она хотела идти по этому пути рядом. Пусть пока по разным дорогам. Но чтобы, когда они встретятся, она могла смотреть ему в глаза не только с любовью, но и с уважением — к себе самой. Как к достойному партнёру. Она взяла свой новый телефон, новый символ связи с ним, и пошла собираться. Не просто «посидеть». Чтобы найти своё дело. Свой фронт.