Цветы сквозь бетон

Рита проснулась от того, что мир был другим. Не просто изменился, а именно другим — более чётким на краях и мягким в сердцевине. Она лежала на диванчике в мастерской Макса, и вчерашняя ночь не была сном. Это была реальность, выжженная в её нервной системе, как контур татуировки на коже. В ушах ещё стояло эхо его голоса, смешанное с шумом душа. Из-за стены доносились звуки жизни: скрежет кофемолки, приглушённый смех, всплеск воды. Она надела свои вещи — те самые, которые вчера сняла для него… — и улыбнулась своему отражению в прислонённом зеркале. Ни стыда, ни смущения. Только лёгкое, победное головокружение. В основной зоне лофта царило утро. Макс, в растянутой до колен футболке с каким-то сюрреалистичным принтом, колдовал над эспрессо-машиной, издававшей угрожающее шипение. Даня, уже безупречно одетый и бодрый, сидел на барном стуле, листая ленту новостей на планшете. Оба обернулись на её шаги. — О, наше сокровище пробудилось! — провозгласил Макс, с налётом деланного пафоса. — Кофе? Или сразу спиртного, мэм? Хотя погоди, вчера ты не пила… Но звуки из твоей берлоги наводили на мысль о самом натуральном, я бы сказал, органическом опьянении. Он подмигнул, и Рита почувствовала, как по щекам разливается жар. Даня тихо фыркнул, не отрывая глаз от экрана. — Макс, не надо. — Что «не надо»? — тот развёл руками. — Я просто выражаю восхищение силой чувств! И силой лёгких. Дань, ты слышал? Я думал, у нас стены из кирпича, ан нет — из картона. Я даже выключил телевизор, чтобы не мешать природному действу. Это был акт уважения к искусству! Рита подошла к стойке, взяла предложенную кружку с дымящимся кофе. Руки не дрожали. — Он меня слышал? — спросила она прямо, глядя на Данилу. Тот, наконец, поднял на неё глаза. Взгляд был спокойным, аналитическим, без осуждения. — Нет. Макс просто любит драматизировать. — Люблю! — подтвердил Макс, наливая себе кофе. — Особенно когда драма такая сочная. Так что, как там наш гладиатор? Жив после твоих голосовых сообщений? Не потребовалась ли ему срочная медицинская помощь в виде… ммм… холодного душа? Она улыбнулась над краем кружки. — Потребовалась. Он сказал «спасибо». Макс закатил глаза с преувеличенным благоговением. — Ну всё, Даня, мы им не нужны. Они самодостаточная экосистема. Способны к дистанционному оплодотворению. Скоро у них родится радиоволна. — Заткнись, — мягко сказал Даня, но в уголках его губ дрогнула улыбка. Завтрак прошёл в лёгких, тёплых перепалках. Рита чувствовала себя частью этого странного, но прочного трио. Она была не гостьей, а своим человеком. Это было почти так же важно, как и чувство принадлежности Киру. Студия Глеба встретила её знакомым запахом антисептика и кофе. На этот раз Глеб лишь кивнул, указал на уже приготовленное кресло и стерильные инструменты. Макс, игравший роль живой модели, уже ждал, развалясь с видом мученика науки. — Помни, — сказал он, — если будет больно, я заплачу. Или запою. Или расскажу всем твоим будущим клиентам, что ты садистка. — Замолчи и лежи смирно, — отрезал Глеб, но в его глазах мелькнула искорка. И тут началась работа. Мир сузился до точки соприкосновения иглы и кожи. До вибрации машинки в её руке, до контура эскиза, перенесённого на лопатку Макса. Рита дышала ровно и глубоко, как учил Глеб. Рука не дрогнула ни разу. Она вела линию — тонкую, изящную, часть сложного орнамента — с концентрацией сапёра, разминирующего бомбу. Была только кожа, игла, чернила и её воля. Ни страха, ни сомнений. Вчерашняя ночь дала ей какую-то новую внутреннюю опору. Она была не ученицей, а мастером, пусть и начинающим. И его любимой девушкой… Глеб молча наблюдал, изредка поправляя угол света. Когда она закончила первый элемент и оторвалась, чтобы сменить картридж, он просто сказал: — Хорошо. Очень ровно. Продолжай. Это была высшая похвала. Макс, подглядывавший в зеркальце, присвистнул: — Ого. А ты, оказывается, не только с Кириллом талантлива… Рита не ответила. Она уже снова погрузилась в работу. И справилась. Идеально. Когда последняя капля краски была убрана, а свежая татуировка заклеена заживляющей плёнкой, в студии повисло молчание. Потом Глеб хлопнул её по плечу — жест для него невероятный. — Ты готова к реальным клиентам. Она вышла на улицу, и её переполняло чувство, которого раньше не знала: профессиональная гордость. Она что-то умела. Что-то, что было только её. И это было не менее важно, чем быть чьей-то. Именно тогда, на пике этого кайфа, её и накрыло. Острая, почти физическая потребность увидеть его. Не через экран. Не просто услышать голос. Увидеть его глаза, вдохнуть его запах, прикоснуться к его щеке, обритой наголо, но уже с жёсткой светлой щетиной. Услышать его грубый смех, который начинался где-то в глубине груди. Она достала телефон, нашла в контактах номер «Восхода» — тот самый, что ей дала Елена Витальевна на случай экстренной связи. Трубку взяла администратор, голос безэмоциональный, уставший. — Я… я хотела бы навестить пациента. Ковалёва Кирилла. — Посещения по средам и субботам, с 14:00 до 17:00. Паспорт, пропуск, медосмотр при входе. Вы кто? — Я… Маргарита. Его девушка. На той стороне пауза, слышен шелест бумаг. — Ковалёв… Да. У него запланированы процедуры до 13:30. Можете подъехать завтра, после обеда. Но предупреждать его будете сами, мы этим не занимаемся. — Хорошо, — быстро сказала Рита. — Завтра. После обеда. Спасибо. Она не стала звонить Киру. Это будет сюрприз. Самый, казалось бы, лучший сюрприз. На следующий день машина Макса, старая иномарка, пахнущая красками и сигаретами, вырулила на пустынную дорогу к бетонному корпусу «Восхода». Пейзаж за окном был унылым, серым, давящим. — Ты уверена, что хочешь, чтобы я ждал? — спросил Макс, прикуривая. — Могу пойти с тобой. — Нет. Жди в машине, пожалуйста. Я… я не знаю, сколько придётся ждать, извини. — Понял. Я тут. Как крёстный отец в засаде. Только без пулемёта. Рита глубоко вдохнула и вышла. Процедура входа была унизительной и долгой: паспорт, вопросы, осмотр у медсестры, бумажный пропуск. Охранник, мужчина с потухшим взглядом и сальными волосами, проводил её по длинным, пахнущим хлоркой и тоской коридорам. Его взгляд, медленный, оценивающий, скользнул по её фигуре, задержался на рыжих волосах. Она сжала руки в кулаки, но промолчала. Он открыл дверь в палату. — Ковалёв, к тебе. И она вошла. Палата. Четыре кровати. У окна — безногий мужчина в возрасте, с циничной усмешкой. На дальней койке — молодой паренёк, уставившийся в стену. Одна пустая. И на кровати у двери — он. Кир сидел, облокотившись на подушки, вскрывая упаковку от нового учебного протеза. Он был в казённых серых штанах и чёрной футболке, насквозь мокрой от пота. Волосы, отросшие за месяц, были взъерошены, лицо — исхудавшее, с резкими скулами и глубокими тенями под глазами. Но глаза… Серые, яростные, живые. Они расширились, увидев её. В них мелькнуло недоверие, шок, а потом — такая первобытная, всесокрушающая радость, что у Риты перехватило дыхание. — Ты… блять… — выдохнул он. Протез с грохотом упал на пол. Он рванулся с кровати, схватился за спинку стула, чтобы не упасть, и заковылял к ней на одной ноге и костыле. — ТЫ! БЛЯДЬ! КАК?! — Он не кричал. Он рычал. Голос был хриплым от невысказанных слов. И, прежде чем она успела что-то сказать, он схватил её за лицо, впился губами в её губы. Поцелуй был не нежным, а жадным, яростным, полным соли его пота и её внезапных слёз, которые никак не получилось сдержать. Он обнимал её так, что рёбра хрустели, прижимал к себе, и она чувствовала, как дрожит всё его тело — не от слабости, а от переизбытка чувств. — Я тебя убью, — бормотал он в её шею, целуя, кусая. — Я тебя убью за этот сюрприз, жемчужинка, я тебя съем… Охранник у двери фыркнул. Геннадий присвистнул: — Опа, Кирюха, а ты не говорил, что у тебя такая огненная! Кир оторвался, обернулся, и его взгляд стал мгновенно ледяным. — Заткнись, Гена. Это моя. Видишь глазки? — Он повернул её лицо к соседям. — Это мои глазки. И всё остальное — тоже. Понятно? В палате наступила тишина. Геннадий поднял руки в жесте «ладно, только не трогай». Кир, всё ещё тяжело дыша, увёл, точнее, почти потащил её к своей кровати, усадил на край. — Это Рита, — коротко представил он. — Рита, это Геннадий, Юрка… а Сашка, наверное, на процедурах. — Его рука не отпускала её руку, сжимая её так, будто боялся, что она испарится. Потом начался поток слов. Он показывал ей ноутбук, открывал свои простые, но работающие программы. Рассказывал, как прошёл сегодня двадцать метров с одним костылём, и Игорь Петрович, тот урод, почти не ругался. Про физический конфликт не рассказывал, считал это чем-то слабым и недостойным её. Спрашивал её про Глеба, про тату, про Стёпу, про родителей. Глаза его горели, он был похож на мальчишку, выигравшего главный приз. Но постепенно, по мере того как он впитывал её присутствие, в его взгляде начало появляться что-то другое. Он видел, как Геннадий украдкой посматривает на Риту. Видел, как охранник у двери лениво облизывал губы. Чувствовал на себе взгляды из коридора — других пациентов, медсестёр. И в них читалось одно – что такая делает с калекой?.. Рита была здесь, в его мире боли и увечий, как вспышка цвета, жизни, женственности. И эта женственность принадлежала ему, но была выставлена на всеобщее обозрение. Ревность подкралась тихо и ядовито. Она не была к Максу или Глебу. Она была к этому месту, к этим людям, к его собственному бессилию. Он хотел зарыться с ней в угол, спрятать от всех этих глаз, прикоснуться к ней не как к музейному экспонату, а как к своей женщине. А он не мог. Он был прикован к этой койке, к этой палате, к своему беспомощному, безмерно уставшему телу. Она почувствовала перемену в нём не по взгляду, а по руке. Его пальцы, сжимавшие её ладонь, вдруг стали не просто цепкими, а каменными. Сухожилия выступили буграми. Он не смотрел на неё, но всё его тело, прижатое к её боку, напряглось, как у зверя перед прыжком. И она поняла. Поняла раньше, чем он заговорил. И внезапно испытала стыд. Дикий, нелепый стыд. Не за него. За себя. За то, что пришла сюда вся такая... целая. Будто бы дразня протянула руку в клетку зверю. — Тебе… тебе не пора? — вдруг спросил он, и голос его стал резким, чужим. Рита вздрогнула. — Что? — Я сказал, тебе пора. У тебя же дела. Макс там ждёт, наверное. Она посмотрела на него с недоумением и обидой. — Кир… я только что приехала. — А я вижу! — он рявкнул, и тут же сжался, увидев, как она отстранилась. Он понизил голос, сквозь зубы прошипев то, что должна была слышать только она, — Рита, пожалуйста. Уходи. Сейчас. Я не могу… Я не могу, когда они на тебя так смотрят. Я сейчас кого-нибудь прибью тут. Или себя. Уходи. Пожалуйста. В её глазах снова вспыхнули слёзы — не от страха, а от боли и непонимания. Она встала. — Хорошо. Я пошла. Он не стал её удерживать. Сидел, сжав кулаки, уставившись в пол, с таким выражением лица, будто его пытали. Она повернулась и вышла, не оглядываясь, под похабный смешок Геннадия и тяжёлый взгляд охранника. Машина Макса тронулась с места. — Что случилось? — спросил он, бросив на неё быстрый взгляд. — Выглядишь, как будто тебя ограбили. В смысле, эмоционально. — Ничего. Он… он устал. Попросил уйти. — А, — Макс понял всё с полуслова. — Ревнует к царству мёртвых. Понятно. Ну что, поехали домой тосковать? — Нет, — сказала Рита твёрдо, глядя в окно на мелькающие огни убогих придорожных строений. — Поворачивай. Я знаю, тут должен быть бар. «Гараж» что ли. В больнице, когда лежала с ним – слышала от местных. Я впервые хочу напиться. Нет, она не хочет. Ей надо. Надо заглушить этот стыд. Надо сжечь эту ярость, которая пожирает её изнутри. Или разжечь её ещё сильнее. Макс присвистнул, но повернул. Бар «Гараж» оказался тем самым местом, куда захаживали такие же потерянные, но ещё бунтующие души: бывшие пациенты «Восхода», будущие военные, Кир говорил, как напился тут после учебки с такими же будущими «двухсотыми», местная рок-тусовка. Воздух был густ от табачного дыма, запаха пережаренного мяса и пива. Рита заказала виски. Один. Потом второй. Макс, понимая, что остановить не сможет, заказал себе пиво и стал её щитом. Она выпила стопку, и пламя пошло по жилам, сливаясь с тем пожаром, что он разжёг в ней своим "уходи". «Хорошо, — подумала она, закусывая кислой долькой лимона. — Если не могу быть с тобой в твоей клетке, буду в своей. Но моя клетка будет гореть твоим адским пламенем». Алкоголь ударил в голову быстро и беспощадно – как никак это был очередной первый раз. Мир стал мягче, звуки — громче, а боль от слов Кирилла — тупее, дальше. Макс пытался шутить, рассказывал анекдоты про художников, но понимал, что не в тему это. Потом заиграла какая-то тягучая, но ритмичная музыка. Максим встал, потянул её на импровизированную танцплощадку. — Двигайся, просто двигайся, — сказал он. — Выпусти пар. И она стала двигаться. Неумело, но отчаянно. Закрыла глаза, позволила телу жить своей жизнью. Рыжие волосы раскачивались огненным облаком. Алкоголь и музыка не заглушали боль, а превращали её в нечто осязаемое. Она танцевала не чтобы забыться, а чтобы выместить. Каждое движение — пинок по стене «Восхода», в морду Геннадия, по ледяному голосу администратора. Кто-то крикнул ей вслед комплимент. Макс отгородил её собой, продолжая танцевать, кривляясь и подмигивая. Потом они ещё долго сидели за столиком, говорили о братьях Ковалёвых, о странностях любви, о том, как сложно быть сильным для того, кого любишь, когда сам еле держишься. Рита смеялась, слишком громко, чувствуя, как слёзы смешались с алкогольным жаром. И тут зазвонил телефон. Видеозвонок. Кир. Она взяла трубку, смахнула волосы. Макс сделал вид, что увлечённо изучает этикетку на бутылке. На экране возникло его лицо. Он сидел в каком-то глухом углу коридора, освещённый лишь одной тусклой, мигающей лампочкой. Лицо было измождённым, глаза — красными, в них читалась такая бездонная боль и раскаяние, что у Риты ёкнуло сердце даже сквозь алкогольный туман. — Рита… — его голос был сорванным, хриплым. — Жемчужинка, прости… я мудак, конченый, я всё испортил… Она молчала, глядя на него, и он видел её размытое изображение, тени за её спиной, слышал гулкую музыку из бара. — Где ты? — спросил он тише, и в его тоне появилась стальная нить. — Рита, что за музыка? Ты время видела? Ты где? — В баре, — сказала она просто, и её голос прозвучал немного гнусаво от выпитого. — С Максом. Ты же сказал уйти. Я ушла. Он замер. Его глаза бешено сканировали картинку: её раскрасневшееся лицо, размытый фон, фигуру Макса в кадре. — Ты… пьяная? — Это был не вопрос, а констатация, полная неверия и нарастающей ярости. — Немного. Впервые. Не понравилось. Но помогает. — «Помогает»… — он повторил, будто пробуя это слово на вкус и находя его отравленным. — Рита, посмотри на меня. Ты в баре. Ночью. С… — он не назвал Макса, будто боялся произнести это имя. — Вокруг люди… Ты видишь, как они на тебя смотрят? Немедленно поезжай домой. К родителям. Сейчас же. Пожалуйста, жемчужинка. — А тебе какая разница? — вырвалось у неё с внезапной обидой. — Ты же сам меня выгнал. Чтобы они не смотрели. Вот они и не смотрят. Тут другие смотрят. Он аж попятился в кадре, будто её слова ударили его физически. — Ты не понимаешь… я не мог… я с ума сходил от того, что они… а ты… — он стиснул зубы. — Пожалуйста, поезжай. Позвони, когда будешь дома. Я буду ждать. Я не буду спать. Но его тон, смесь отчаяния, приказа и ревности, добил её. — Жди, — сказала она холодно и положила трубку. Она сидела, глядя на потухший экран. Потом резко встала. Алкогольный туман не рассеялся. Он кристаллизовался, превратившись в острый, алмазный холод где-то за грудиной. Он посмел. Посмел отдать приказ. «Уходи». «Поезжай домой». И он думал, что она послушается? Нет. Он сделал её злой. Злой и пьяной. И такая Рита правила не слушала. — Макс, мне нужно ехать. — Домой? — спросил он, уже доставая ключи. — Нет. К нему. Сейчас. Я вызову такси, ты пьян. — Ты с ума сошла? Ты пьяная в хлам, а он и так на взводе! — Именно поэтому, — она повернула к Максу горящие, почти безумные глаза. — Он там один со своими яростью и болью. А я здесь одна со своими. Это нечестно. Мы должны быть вместе. Или мы порвём друг друга на куски по телефону, или... Не важно. Вызову такси или пойду пешком. Она пошла к выходу. Её шаг был твёрдым, тело слушалось практически идеально. Это была ясность опьянения, когда все лишние мысли сожжены, а осталась только одна, простая и страшная: «Он её. И сейчас он узнает, каково это, когда твоя собственная война приходит к тебе во тьму, пахнет виски и не собирается уходить». Макс, выругавшись на чём свет стоит, всё же согласился отвезти её обратно к «Восходу» на такси, но встал лагерем на крыльце, сказав, что не уедет, пока не убедится, что её пустили и с ней всё в порядке. Рита, шатаясь, подошла к главному входу. Ночь. Часы показывали далеко за полночь. Охранник, другой, но такой же тупой и подозрительный, отказался её пускать. — Посещения закончились. — Пожалуйста… это срочно. К Ковалёву Кириллу. Скажите, что Рита. — Мне всё равно. Холод бетонных ступеней проникал сквозь джинсы, когда она осела на них в полном отчаянии. Макс уже хотел подняться к ней, но она махнула рукой, веля не подходить. Слёзы текли сами собой, солёные и беспомощные. Она проиграла. Он там один, изводит себя, а она сидит тут, как дура, и её даже не пускают. И вдруг, сквозь этот водоворот самоуничижения, в ней что-то щёлкнуло. Не её тихий, робкий голос. А другой. Грубый, хриплый, полный ярости и безумной воли. Его голос. Её пример. Голос того, кто рвал цветы сквозь асфальт, выжил на войне, не боялся её отца, секты, ничего. Сила хлынула в жилы не эйфорией, а холодной, ясной сталью. Она почувствовала его дерзость. Как будто он был здесь, за её плечом, дыша ей в затылок: «Не сдавайся, жемчужинка. Никогда. Ни перед кем». Рита резко встала. Ноги подкосились, но она упёрлась ладонями в холодный бетон, выпрямилась. Подошла к стеклянной двери, за которой тускло горел свет поста охраны. Тот же охранник, с тупым, сонным лицом, смотрел на неё с немым вопросом. Она стукнула костяшками пальцев по стеклу. Твёрдо. — Вам чего ещё? — буркнул он, даже не двигаясь с места. — Мне нужно к Ковалёву. Сейчас. — Я уже сказал. Посещения в определённое время в определённые дни. — Это экстренная ситуация, — голос её был низким, без дрожи. Она смотрела ему прямо в глаза, не моргая. — Ему плохо. Психически. Я должна его видеть. — Вызовем врача дежурного тогда. Вы не врач. — Я — его лекарство, — выпалила она, и сама удивилась этим словам. — Пропустите меня. На пять минут. Охранник презрительно фыркнул, повернулся к маленькому телевизору, где шла какая-то ночная передача. — Иди отсюда, девочка. Пьяная ещё, я ж вижу. Не позорься. И вот тут это случилось. Холодная сталь внутри вспыхнула белым огнём. Она ударила ладонью по стеклу так, что оно задребезжало. — ТЫ ЕБАНУТЫЙ?! — крик вырвался из неё не из горла, а из самого нутра, из того самого пылающего ядра ярости, которое она разожгла в баре. Это был не её крик. Это был их крик. Его ярость, пропущенная через её отчаяние, сдобренная алкоголем и выплеснутая в ночь. Она чувствовала, как по спине бегут мурашки — не от страха, а от дикого удовлетворения от того, что она наконец-то ломает эту бетонную тишину его ада. — Я ТЕБЕ БЛЯТЬ ГОВОРЮ, МНЕ НАДО К НЕМУ! СЕЙЧАС! ТЫ СЛЫШИШЬ?! ОТКРОЙ, СУКА, ЭТУ БЛЯДСКУЮ ДВЕРЬ! Эхо крика покатилось по пустому холлу, проникая в открытые двери палат. Охранник вскочил, лицо его перекосилось от злобы и изумления. Он бросился к двери, чтобы, видимо, выгнать её силой. Но в этот момент из глубины коридора, из темноты, донёсся звук. Неровный, тяжёлый, стремительный. Быстрые, яростные шаги на костыле и одной ноге. Самые болезненные шаги в его жизни. Из мрака вынырнул Кирилл. Лицо его было искажено гримасой боли и дикой тревоги. Футболка прилипла к телу, волосы были мокрыми от пота. Он ковылял так быстро, что казалось, вот-вот рухнет, но не останавливался. — РИТА! — рявкнул он. Охранник обернулся, увидел его, и на его лице мелькнуло облегчение. — Ковалёв! Нашёлся! Выгони свою истеричку, пока я полицию не вызвал! Совсем офигели тут! Кир подскочил к двери, упираясь лбом в стекло, что от его дыхания запотело. Он видел её — раскрасневшуюся, в слезах, но с каким-то новым, незнакомым огнём в глазах. Или знакомым… Он видел его всю жизнь. В зеркале. — Всё… всё в порядке, — выдохнул он, глядя на охранника. — Это моя… девушка. Просто пропусти её. На пять минут. Десять. Пожалуйста. — Правила… — Блядь, я знаю правила! — голос Кирилла сорвался на крик, но он тут же взял себя в руки, стиснув зубы. — Просто… пропусти. Она посидит в холле. Никуда не уйдёт. Успокоится. Я ручаюсь. Охранник, плюнув, что-то пробурчал себе под нос, но всё же щёлкнул замком. Дверь открылась. Рита шагнула внутрь, и холодный воздух холла обжёг её горячую кожу. Казалось, на улице осенью и то теплей, чем в его личном аду. Охранник показал пальцем на пластиковые кресла у стены. — Сиди тут. Ровно десять минут. Потом — на выход. И чтобы тихо. Кир кивнул, его взгляд приклеился к Рите. Он жестом показал ей сесть. Охранник, ворча, вернулся к своему посту и уставился в телевизор, где теперь шла реклама. Это была их секунда. Кир, не раздумывая, схватил Риту за руку. Его пальцы впились в её запястье почти до боли. Он рванул её за собой, прочь из холла, в первый же открытый проём в коридоре — дверь в какую-то подсобку, комнату для уборочного инвентаря. Он втолкнул её внутрь, заскочил сам, максимально тихо захлопнул дверь и щёлкнул замком изнутри. Темнота была почти абсолютной, пахло хлоркой и сыростью. — Ты была в баре, — его голос прозвучал прямо у неё в ухе, тихий, сдавленный, взрывной. — В том самом баре… «Гараж». О котором здесь все знают. Ты понимаешь, кто туда ходит? Те самые ебанутые, которым завтра на войну! Или они уже оттуда, отбитые, блять! Они дикие! Голодные! Да, есть и обычные залётные, как вы с Максом… но, блять, Рита! Его руки нашли её плечи в темноте, сжали. — Я… я псих, я мудак, я всё испортил, я не мог видеть, как они на тебя смотрят, я с ума сходил… — слова лились сплошным, бессвязным потоком, полным ярости на себя и на весь мир. — Прости, прости, прости… Рита, всё ещё пьяная и от этого смелая до безумия, перебила его, схватив за лицо. — Макс защищал меня! Он как щит стоял! Он сказал: «Мне нравится Кир, он хороший. И ты хорошая. И Даню я люблю пиздец. Потому не дам вас в обиду». Он защищал меня, дурак! Ничего бы не случилось! Кир замер. Эта простая, грубая лояльность Макса, переданная её устами, ударила его по-другому. Не как угроза, а как факт. Как часть её нового мира, который он так боялся. Его дёрнуло, он психовал, бормоча что-то невнятное. И вдруг разрыдался. Тихо, сдавленными всхлипами, от которых содрогалось всё его тело. И она заплакала тоже. В темноте, в этой вонючей кладовке, они стояли, обхватив друг друга, и плакали от боли, непонимания, страха и безумной любви, которая была сильнее всего этого. Сильнее их самих. В какой-то момент он просто притянул её к себе, обнял так крепко, что она почувствовала все его рёбра, все мышцы, всё напряжение. Поцелуй. Долгий, солёный от слёз, полный отчаяния и взаимного прощения. Он целовал её, бормоча в перерывах между касаниями губ: — Люблю… я такой дурак… как же я тебя люблю… боюсь потерять… ты такая красивая… а я… калека… — Не калека, — прорычала она ему в губы. — Ты мой. Мой дикий, мой сильный, мой. И она сама повела его, не давая утонуть в уничтожающем изнутри огне самобичевания. Прижала его спиной к холодной стене, заставляя замолчать не словами, а губами. Она целовала его жадно, властно, как будто хотела вобрать в себя всю его боль, всю его ярость, всю его ревность, вбить своей яростью «я здесь». Кир плыл, отдавался этому потоку, его руки скользили по её спине, бедрам, жадно сжимали, прижимали к себе. Она отлипла, и в кромешной тьме он буквально услышал её чуть пьяную, торжествующую улыбку в голосе. — Рита, блять… ты ж первый раз пила… а ведёшь себя… как моя дурочка. Моя родная, дерзкая дурочка. Не пей больше без меня, окей? Обещай. Вместо ответа она опустилась перед ним на колени. Пол был холодным и липким, но ей было всё равно. Её глаза уже немного привыкли к темноте. Она видела смутный силуэт его тела, напряжение в каждой мышце. Видела, как он возбуждён, как всё его существо, измученное болью, ревностью и страхом, требует её, требует подтверждения, подтверждения того, что она его. Она потянулась к поясу его казённых штанов, стянула их вниз вместе с бельём. Он застонал — долгим, терзающим звуком, когда холодный воздух коснулся кожи. — Рита… не надо… это мука… остановись… Но она не остановилась. Она взяла его в руку, почувствовала пульсацию, жар, твёрдость. И опустила голову. Для Кирилла земля в очередной раз ушла из-под ног. Только на этот раз — от немыслимого, запретного, шокирующего наслаждения. Он упёрся затылком в стену, стиснув зубы, чтобы не закричать. Его пальцы вцепились в её рыжие волосы, не толкая, а просто держась за них, как за якорь. — Блять… блять… — это было всё, что он мог выдавить. Она училась. На нём. Как тогда, в душе. Но на сей раз дерзко, с такой самоотверженной, абсолютной отдачей, что у него темнело в глазах. Он чувствовал её язык, её губы, её робкие, потом всё более уверенные движения. Она сосала ему. Только ему. Но не как в прошлый раз. Сейчас это был акт не просто близости, а заклинание. Возвращения. Утверждения власти и принадлежности. «Я твоя. Видишь? Даже так. Даже здесь. Даже когда всё плохо. Я твоя. Ты мой. Мой самый желанный мужик». — Я… сейчас… — он зарычал, предупреждая, пытаясь отстраниться. Но она не отпустила. Она приняла его. Всё. С тихим, подавленным звуком, с дрожью во всём теле. А потом откашлялась, вытирая губы тыльной стороной ладони. В темноте наступила гробовая тишина, нарушаемая только их тяжёлым, прерывистым дыханием. Он сполз по стене, и она почувствовала, как дрожит не только он, но и его культя, дико ноющая после безумной пробежки по коридору и невероятного напряжения всего тела. Он прижал её к себе, и она ощутила на своей щеке не только пот, а ещё и слёзы. Молчаливые, горячие. Не от унижения, а от капитуляции. От того, что его последний бастион — ярость и контроль — пал. Он был обнажён перед ней не только физически. Он был разобран до винтиков, и она — та, кто собрал его обратно, вложив в него своё прощение, власть друг над другом и эту сумасшедшую любовь. — Ты меня убиваешь, — прошептал он хрипло, и его губы коснулись её кожи в темноте. — Убиваешь и воскрешаешь. Каждый раз… Больше такие приколы не выкидываем. Я не переживу. Поговорить о чувствах не дали. За дверью послышался грубый стук. — Ковалёв! Что вы там делаете?! Открывай! Стук прозвучал как выстрел. Кир вздрогнул, но не от страха. Его тело, только что обмякшее, мгновенно налилось стальной упругостью. Он оторвался от её шеи, и в кромешной тьме она почувствовала, как меняется его лицо. Мягкость и ранимость испарились, сменившись привычной, готовой к бою маской. Он одним движением подтянул штаны, его дыхание выровнялось, стало тихим и опасным. Он её защитник. Даже здесь. Даже сейчас. Его рука нашла её руку в темноте и сжала — не в порыве нежности, а коротко, по-деловому: «Тихо. Моё дело. Не бойся». Послышался лязг ключей. Дверь распахнулась, свет из коридора ворвался внутрь, ослепляя Риту, которую Кир поднял рывком, как только встал сам. Видок у неё был потрёпанный – она спешно вытирала губы и поправляла волосы, которые успел взъерошить Кирилл. Охранник, а за ним ещё двое, смотрели на них с отвращением и злорадным любопытством. — Ах вы, бляди… — прошипел первый охранник. — В подсобке! Это уже не нарушение, это… это хуй знает что! Марш в изолятор! Их, не церемонясь, повели по коридору в специальную комнату — камеру для буйных, пустую, с голыми стенами, лавкой и решёткой на маленьком окошке. Вскоре пришёл, казалось, весь персонал: главврач, психиатр, старшая медсестра, Игорь Петрович. Начался разбор полётов. Их отчитывали, как провинившихся школьников, но со взрослым, циничным презрением. А в Кире в этот момент что-то окончательно переключилось. Он помнил её губы. Тёплые, неумелые, абсолютно преданные. Он видел её сейчас — растрёпанную, испуганную, но не сломленную. И эта картина выжгла в нём последние остатки покорности. Он обнял её за талию одной рукой, прижал к себе, не отпуская ни на шаг. Его собственная боль, унижения — это он мог терпеть. Но не когда это касается её. Никогда. Главврач, сухой, неприятный мужчина, тыкал пальцем в сторону Риты: — И кто это такая? Что это за асоциальное поведение? Пьяная, ночью, устраивает дебош! — Моя невеста, — рявкнул Кир, перекрывая его. — И говорите с ней уважительно. — Уважительно? — фыркнул охранник, тот самый. — Да она тут шлюхой при всём персонале работала! В подсобке! Вы видели?! Это было последней каплей. Кирилл послал его нахуй. Громко, чётко, глядя прямо в глаза. И, к изумлению всех, включая самого Кирилла, его эхо прозвучало рядом. Рита, всё ещё пьяная и на взводе, крикнула то же самое. Она горела его огнём, была его точной, яростной копией. И за это Кир заплатил мгновенно. Когда охранник, обозлённый до предела, шагнул вперёд и попытался схватить Риту за руку, чтобы оттащить от Кирилла, сопроводив это очередным «иди сюда, шалава, извиняться будешь» — Кир не выдержал. Он рванулся вперёд, заслоняя её собой, и замахнулся. Удар был слабым, неточным — уставший, вымотанный болью и только что пережитым экстазом, он был не в форме. Но он отпугнул. Ответный удар пришёл моментально. Кулак охранника со всей силой врезался ему в лицо. Кирилл отлетел к стене, по лицу разлилась теплота, солёный вкус крови заполнил рот. Алая капля упала на серую больничную футболку. Воцарилась шоковая тишина. Главврач, бледнея, забормотал что-то о неадекватности, об угрозе. Психиатр, женщина, которая раньше с пониманием слушала Кирилла, теперь смотрела на него с холодным, клиническим разочарованием: — Я, кажется, ошиблась в вашей способности оценивать свои действия, Ковалёв. Вы представляете опасность. Для персонала. Для других пациентов. Для себя. Приговор прозвучал чётко и безапелляционно: — Вы отчисляетесь из «Восхода». Немедленно. Пять минут на сбор вещей. Документы вам вышлют почтой. Сейчас — покиньте территорию центра. В наступившей тишине шаги прозвучали особенно громко. Игорь Петрович отделился от группы персонала и сделал два неспешных шага вперёд. Он смотрел только на Кирилла. Взгляд был не злой, не яростный. Заинтересованный. Как учёный на провалившийся, но любопытный эксперимент. — Жаль, — сказал он ровным, лекторским голосом. — У тебя был потенциал. Железная воля. Её можно было выковать в настоящую дисциплину. В послушание телу и разуму. — Он сделал микро-паузу, его глаза скользнули по лицу Риты с холодным любопытством. — Но ты предпочёл стать ручным. Из-за неё. Слабость всегда наказуема, Ковалёв. Кир молчал, стиснув зубы. Но Игорь Петрович ждал именно этого — молчания. Оно было ему знакомо. Он подошёл ещё на полшага, снизив голос до конфиденциального, почти интимного тона, который он слышали только в зале ЛФК. — Помнишь, щенок? На брусьях. Пот лился с тебя градом. Возомнил мнимый успех. Потянулся к бутылке. — Голос Игоря Петровича стал мягче, почти ласковым. — И я тебя остановил. Физически. Напомнил, кто здесь решает, когда пить. Ты послушался. И именно поэтому ты сейчас ковыляешь. Не благодаря своей дешёвой ярости. Благодаря моему контролю. А ты это променял. На эмоции. На эту... — он кивнул в сторону Риты, не утруждая себя подбором слова. Рита почувствовала, как тело Кирилла рядом с ней стало абсолютно неподвижным, как камень. Не от страха. От стыда. Стыда, который был острее любой боли. Стыда за ту версию себя — сломленную, покорную, жаждущую, готовую подчиняться, пусть и ради результата, — которую сейчас вытащили на свет, как труп из шкафа. Он стоял и молчал, как тот самый щенок на брусьях, не смея потянуться к воде. Не рвался защищаться, хотя мог просто протянуть руку к обидчику и воспользоваться превосходством в росте и подготовке. Просто… Умирал где-то внутри. И вот тогда она сделала шаг вперёд. Не яростный, а спокойный. Она встала между ними, будто разрешая ему наконец выдохнуть. И заговорила тихо, но так, чтобы слышал каждый в этой тихой, замершей комнате. — Он не «променял». Он перерос. Ваш контроль — это намордник. Он нужен, чтобы сломать волю. А его воля... — она обернулась, посмотрела на Кирилла, и её голос приобрёл ту самую стальную нотку, что была у неё, когда она требовала пропустить к нему. — Его воля не для того, чтобы терпеть ваши пинки. Она для того, чтобы жить. Вопреки вам. Вопреки вашим методам. Его воля не про слабость. Она про то, насколько вы ничтожны, если ваша сила — в том, чтобы бить, зная, что ответа не будет. Игорь Петрович не дрогнул. Уголки его губ чуть приподнялись. Сухая, беззвучная улыбка. — Наивно. Романтично. Бесполезно. Без дисциплины он сгниёт. На улице. С тобой на шее... А, нет, ошибся, — его глаза холодно оценили её фигуру, — ты уже сбежишь, — Он повернулся к Кириллу, сделав вид, что Риты больше нет. — Когда поймёшь это — не приходи плакаться, щенок. И вот тут Кир заговорил. Не крикнул. Он выдохнул слова, пропитанные таким ледяным, накопленным за месяцы презрением, что воздух, казалось, застыл. — Игорь Петрович. Он назвал его по имени-отчеству. Впервые. И от этого стало ещё страшнее. — Вы ошиблись. Я тогда потянулся не к воде. — Кир сделал шаг, опираясь на костыль. — Я потянулся за силой. За своей. А вы дали мне по шее. Потому что у вас мозгов не хватило бы, чтобы показать мне вашу силу иначе. Он посмотрел инструктору прямо в глаза, и в его взгляде не было ни капли того щенка. — Я не сгнию. Я буду ходить. Любить. Жить. И каждый мой шаг будет пинком вам в лицо. Потому что он будет мой. А не ваш. Запомни это, щенок. И бойся. Он развернулся, взял Риту за руку — уже не сжимая, а просто соединив ладони, — и пошёл в сторону палаты, не оглядываясь. Игорь Петрович не двигался. Только его руки, заложенные за спину, были стиснуты так, что костяшки побелели. Его молчание после этих слов было красноречивее любой ярости. Его система дала сбой. Идеальный пациент, идеальная жертва — ушёл, не промолчал. Это был профессиональный крах. А Кир шёл, и по его спине стекал ледяной пот — пот от только что пережитого боя, который был страшнее любого физического столкновения. Однако, этот пот был чище, чем тот, что лился с него на брусьях. Тот был от беспомощности. Этот — от победы. А рука в его руке была тёплой и твёрдой. И это было единственное, что имело значение. Без этого не было бы никакой победы. Под конвоем того же охранника они шли в палату. По пути все всё слышали. Все смотрели. Из дверей высовывались любопытные лица пациентов, медсёстры. Перешёптывания гуляли по коридорам как ветер по полу, из всех щелей. В палате их ждало молчание. Геннадий смотрел с немым вопросом, Юрка отвернулся к стене, Сашка смотрел широко раскрытыми глазами. — Всё, братва, — хрипло сказал Кир, вытирая новую струйку крови. — Выгоняют. Ну и пошли они нахуй. Он сел на свою кровать и начал быстро, механически переодеваться в свою одежду — те самые мешковатые штаны и чёрную толстовку. Потом принялся фиксировать новый учебный протез. Ремни впивались в нежную кожу культи, ещё не привыкшую, каждый щелчок пряжки отзывался огнём. Но ему было похуй. Эта боль была ничто. Она была здесь, сжимала его плечо своей холодной ладонью. Она видела все его ипостаси. Стыд. Ярость. Боль. Видела, как он ковыляет. Видела, как его бьют. И не отвернулась. Значит не отвернётся и сейчас. И в этом их общая, новая сила. Протез стал частью тела — уродливой, металлической, но сильной. Сильной, чтобы увести её отсюда. Он встал, и земля под ногами — и своей, и чужой — наконец-то стала твёрдой. Твёрдой настолько, что он понял: он не простит этих слов, этих унижений по отношению к его жемчужине. Никогда. Убрал в рюкзак последние вещи, что не успела собрать Рита, засунул ноутбук, закинул его на плечо, натянул капюшон. Обернулся к палате. — Всем удачи. Не сдаваться. Не сгнить тут. Пожав на прощание руку Сане и кивнув остальным, он взял Риту за руку и поспешил в холл. Каждый шаг давался с дикой болью, каждый был пыткой, но он делал их. Ради неё. Чтобы увезти её, глупую, пьяную, свою любимую, из этого ада. Чтобы уйти самому. Он мечтал об этом, пусть и терпел ради лучшего исхода. Теперь было похуй, снова. На выходе, у самой двери, охранник, подгонявший их, буркнул вдогонку: — И больше вашей шлюхе тут не появляться, ясн… Кир остановился. Резко, как будто его дёрнули за ниточку. Он повернулся. В его движении было всё: боль, унижения, ярость, скопившейся в этих стенах. Он вложил в удар весь остаток сил, всю ненависть к этому месту. Удар пришёлся точно в нос. Хруст, такой же сочный и противный, как хруст яблока, но в тысячу раз слаще. Хлюпающий звук, взвывание охранника. Идеально. Ахуенно. Не глядя на результат, Кирилл подтолкнул Риту к двери, и они буквально вывалились на холодный ночной воздух, который ударил в лицо не как враг, а как освобождение. Она споткнулась, и он подхватил её, его рука — та самая, что только что наносила удар — теперь держала её так бережно, что у неё снова подступили слёзы. «Дьявол. Мой хрупкий, нежный, любящий. Но одновременно такой… Сумасшедший, собранный, яростный. Мой.» На крыльце, на тех самых ступенях, где она сидела полчаса назад, курил Макс. Он увидел их — окровавленного Кирилла, растрёпанную Риту, — и лицо его стало каменным. Никаких вопросов. Он бросил сигарету, в два прыжка оказался рядом, подхватил Кирилла за вторую руку, сняв с его плеча рюкзак, взял на себя. Помог им быстрее спуститься, почти побежать по дороге от ненавистного здания. Все трое, не сговариваясь, обернулись и показали фак в сторону двери, где, сжимая окровавленное лицо, стоял охранник. Рита осознала — мир снова стал другим. Не мягким и чётким, как утром после их ночи. Он стал острым. Острым, как звук разбитого носа. Ясным, как вкус крови на его губах. И абсолютно, безоговорочно их. Они были изгнаны. Изгнаны вместе. А значит — свободны. И следующий ад они выберут себе сами. И этот ад будет ебанным раем, потому что там они будут рядом, рука об руку, как сейчас. Они шли, ну или это всё-таки был бег, пока не добрались до заправки на окраине, до света и людей. Там, прислонившись к стене, Кир, наконец, позволил себе выдохнуть. Он стирал кровь с губы раз за разом, но она сочилась снова. — Дай сигарету, — хрипло попросил он Макса. Тот молча протянул пачку и зажигалку. Кир закурил, затянулся глубоко, закрыв глаза. Дым смешался с привкусом крови на языке, и это сочетание — горечь табака и металл своей же плоти — было на удивление гармоничным. Как всё в эту ночь. Макс закурил свою. — Что за пиздец, Кирян? — тихо спросил Макс. — Ты не пожалеешь? — Пожалею-не пожалею, разница-то, — спокойно сказал Кир, выпуская дым. — Нет. Меня там душило. Душило каждый день. Эти стены, эти взгляды, эта система, где ты — говно, которое должно быть благодарно за возможность ползать и не быть опиздюленным. А сегодня… сегодня они мою девушку назвали шлюхой. При всех. За то, что она любит меня. Так что нет, Макс. Ни капли. Я жалею только о том, что не сломал ему ебальник, а не просто нос. Макс кивнул, понял. Они курили молча, наблюдая, как Рита медленно приходит в себя. Потом Кир потянул её к себе. Притянул, несмотря на боль, крепко, и поцеловал. Кровь на губах, вкус сигаретного дыма, её дрожь. Его поцелуй был одновременно отрезвляющим и опьяняющим. Она цеплялась за него, а он сам едва держался на ногах, опираясь на стену. Макс наблюдал, курил, и по его лицу медленно расплывалась улыбка. Поцелуй закончился. Кир отстранился, глядя на её заплаканное, изумлённое лицо. — Ну что, Маргарита. День соблазнов продолжается. Ставь галочки: алкоголь, отсосать мне в подсобке… а теперь вот и сигареты. — Он с усмешкой протянул ей свою сигарету. Она, не раздумывая, затянулась и тут же закашлялась. Потом попробовала снова. Головокружение накрыло с новой силой. — Не… это, конечно, пьянит… — пробормотала она, утыкаясь лицом в его грудь. — Но вот в подсобке… это было покруче. Парни рассмеялись. Коротким, нервным, но уже более свободным смехом. В этот момент подъехало вызванное Максом такси. Доехали до бара, где была оставлена машина Макса. И только тогда он спохватился: — Бляяяять… Я ж пьяный… меня ж лишат… бляяяять… Кир, ковыляя, подошёл к водительской двери, отобрал у него ключи. — Садись на заднее. Рита — вперёд, рядом. Пристёгивайся. — Кир, ты чего, ты же… — Права есть, — отрезал Кир, открывая дверь и с трудом усаживаясь за руль. Он отрегулировал сиденье, ощупывая педали протезом. Ощущения были чужими, размытыми. Педаль тормоза воспринималась не как давление, а как тупая вибрация где-то в районе колена. Он полагался не на чувствительность, а на мышечную память и расчёт. — Год правда не занимался этой хуетой. И уж точно не в протезе. Ну, попробуем. Разъебу тачку — хоть с правами останешься, Макс. Макс пытался протестовать, но в голосе Кирилла была та же сталь, что и в его ударе. Рита, пристегнувшись, смотрела на него с ужасом и восхищением. — Кир, пожалуйста… — Всё, молчи. Надо домой. В нашу кровать. Желательно, без Макса, но, видимо, не судьба. Он плавно тронулся с места, пробуя ощущения. Машина дернулась, потому что он не почувствовал момента схватывания сцепления, и бросил педаль раньше времени. «Блядь», — выдохнул он сквозь зубы. Почувствовал, как по культе, затянутой в гильзу, пробежала спазматическая волна боли. Он проигнорировал её, переведя взгляд в пустоту за лобовым стеклом. Была только цель. Дом. Три точки на прямой. Боль была статистической погрешностью. Машина поехала. Он вырулил на пустынную ночную дорогу. И тут в его крови остался только холодный адреналин и слепая, яростная ответственность. За их жизни. За эту долгий, тёмный путь домой. Рита и Макс замерли в шоке, когда он, спустя пару километров, уверенно набрал скорость, плавно вписываясь в повороты, перестраиваясь. Будто делал это всегда. Со стороны это выглядело именно так. Изнутри это была непрерывная цепь микрокоррекций. Он вжимал протез в педаль газа не стопой, а всем бедром, отсчитывая усилие по напряжению в мышцах живота. Поворот требовал не просто поворота руля, а заблаговременного, чуть более жёсткого торможения, потому что реакция «ноги» запаздывала на доли секунды, которые могли стать роковыми. Он ехал, как по канату над пропастью. И эта пропасть была ими троими. Но для них он это скрыл — пусть будут спокойны, будто не было года ада, боли и протеза. Только дорога, темнота за стеклом и две хрупкие жизни, которые он вёз к безопасности. Дорога до Горска была одним долгим, восхищённым вздохом Макса. Он не закрыл глаз ни на секунду. — Ты… ты ебанутый, — сказал он на полпути, беззлобно. — И гениальный. Блять. Я понимаю Ритку, я б тебе тоже в подсобке отдался, но выбрал первую версию Ковалёва. — Тише, — попросил Кир, не отрывая глаз от дороги. Его лицо было сосредоточенным, бледным от усилий. — Говори тише. Но говори. А то вырублюсь. Рита уснула на переднем сидении, пристёгнутая, её голова медленно склонилась на бок. Кир ехал, изредка поглядывая на неё, и его разбитая губа растягивалась в подобие улыбки. Он благодарил Макса шёпотом. За то, что был с ней. За то, что не задавал лишних вопросов. За то, что он — часть этого нового, странного, но своего мира. Когда фары осветили знакомые улицы Горска, а затем и дом Ковалёвых, Кир почувствовал, как последние силы покидают его. Он заглушил машину во у ворот и просто опустил голову на руки, всё ещё сжимающие руль. Культя пылала огнём, будто её снова только что отпилили. Спазм в бедре дёргал непроизвольно. Дрожь, которую он сдерживал... Он выиграл. Но тело выставляло ему счёт. И счет был кровавым. Двор дома Ковалёвых поглотил их тишиной, нарушаемой только хриплым дыханием Кирилла. Дверь открылась, и в свете прихожей возникла Елена Витальевна в халате, а за её спиной — Сергей Анатольевич и Даня. Тишина длилась долю секунды, пока мозг не обработал картину: Рита и Макс, почти несущие окровавленного, еле стоящего Кирилла. — Господи… Кирилл! — выдохнула мать, бледнея. — Всё нормально, мам, — хрипло выдавил Кир, пытаясь выпрямиться и тут же снова опираясь на плечо Макса. — Новые… боевые раны. Не губа даже, а так, царапина. Но шутка не сработала. Сергей Анатольевич, увидев кровь на сыне и состояние всех троих, нахмурился так, что морщины на лбу стали похожи на трещины в камне. Его взгляд перешёл на Макса. — Ты за рулём был? От тебя ж несёт, — прозвучало, как обвинительный приговор. Макс замялся, но Кир перебил: — Я был за рулём, пап. Он пьяный. Я трезвый. Логично? — Ты?! — голос Данилы, обычно такого сдержанного, сорвался на повышенные тона. Он смотрел на брата, на протез, на лицо в крови. — Ты, с протезом, которого выгнали из реабилитационного центра, сел за руль?! И ты, — он обернулся к Максу, — ты позволил? Вы оба совсем охренели?! Рита стояла, прижимаясь к Киру, её молчание было красноречивее любых оправданий. На неё не кричали. На неё смотрели с немой тревогой и вопросом. — В комнату. Сейчас же, — приказал отец, и его тон не допускал возражений. — Макс, ты останешься. Нам нужно поговорить. В комнате Кирилла запахло, пылью, но теперь кровью и им. Макс помог донести Кирилла до кровати, а потом отступил, чувствуя тяжесть взглядов семьи. Рита, не обращая внимания ни на кого, принялась помогать Киру снять куртку и толстовку. Её руки дрожали, когда она влажным полотенцем вытирала запекшуюся кровь с его подбородка, обрабатывала разбитую губу перекисью. Кир сидел, стиснув зубы от жжения, но его взгляд не отрывался от её лица. Он был здесь, с ней, и всё остальное отступало на второй план. А в дверях разворачивалась другая драма. Даня, белый от злости и страха за брата, не выдержал: — Какого хрена вы вообще устроили этот цирк?! Ты знал, в каком он состоянии, ты должен был остановить! — Я должен был?! — взорвался наконец Макс. Его терпение, натянутое за всю эту безумную ночь, лопнуло. — Я должен был остановить его, когда он защищал свою девушку? Или когда он вёл машину, потому что я, его охреневший друг, был пьян? Блять, Даня, я люблю тебя, а ты ведёшь себя как конченный! Ты думаешь, я не боялся? Я там был! Я видел! В комнате повисла оглушительная тишина. Слова «я люблю тебя» повисли в воздухе, тяжёлые и неоспоримые. Рита замерла с ватным диском в руке. Елена Витальевна остолбенела. Сергей Анатольевич смотрел то на Данилу, то на Макса, и на его лице медленно проступало понимание, сменяющее шок. Кир слабо поднял голову, его голос был хриплым, но чётким: — Макс прав. Он был… щитом. Для Риты. И для меня. Не гоните на него. Но было уже поздно. Даня смотрел на Макса, и в его глазах что-то надломилось — гнев, страх, все маски. Он обвёл взглядом родителей, их застывшие лица, и выдохнул, сдаваясь: — Блять. Мам. Пап. Макс не мой друг. Он мой парень. Я, следовательно, гей. Он переночует в моей комнате. Утром поговорим. И, не дожидаясь реакции, развернулся и ушёл в свою комнату. Макс, после секундной паузы, кивнул в сторону Кирилла и Риты и последовал за ним, прикрыв за собой дверь. В прихожей остались только родители. Елена Витальевна поднесла руку ко лбу. Сергей Анатольевич глубоко, шумно вздохнул. — Завтра, — только и сказал он. — Утром. Они ушли, оставив дверь в комнату Кирилла приоткрытой. Рита выдохнула. Продолжила то, что начала. Помогла Киру снять штаны, а потом, под его тихие, чёткие инструкции, снять и учебный протез. Он завалился на подушки с тихим стоном облегчения, его тело, наконец, полностью расслабилось. Она закрыла дверь на защёлку, скинула с себя одежду, оставшись в одних трусиках, выключила свет и легла рядом. Натянула на них одеяло, прижалась к нему всем телом, чувствуя под ладонью биение его сердца. Она была ахуенной. Глупенькой. Пьяной. Но какой же сексуальной. И его. Только его. Кир выдохнул в темноте, обняв её за плечи и прижав к себе. — Не, — прошептал он ей в макушку. — Не жалею. Они не уснули сразу. Они провалились в сон. Мгновенно, тяжело, как в бездну. Вместе. И эта бездна на ощупь была тёплой, пахла её волосами и его кровью, и больше ничем. И этого было достаточно для всей оставшейся жизни.