Цветы сквозь бетон

Прошло несколько дней. Ад в «Восходе» не изменился. Он стал фоном. Шумом. А на переднем плане теперь горел другой ад — тихий, сладкий, сводящий с ума. Кир снова и снова возвращался к той фотографии. Он сохранил её в «Избранное» и открывал в любой свободный миг. Шок не проходил. Он трансформировался. В нечто плотное, горячее, настырное. Он реально, блять, словил второй пубертат. Смотрел на другие её фото, которые она потихоньку стала присылать: в новых джинсах, которые сидели на ней идеально, облегая каждую линию; в том самом бордовом джемпере от Макса, из-под которого угадывались очертания. Она всегда была красивой. Но сейчас, без страха в глазах, с этой таинственной полуулыбкой, с этим новым, дерзким сиянием — она была пиздец красивой. Неземное создание, которое почему-то любило его, уродца на костылях. Он скучал. Но эта тоска была уже не ледяной пустотой, а тлеющим торфом, готовым вспыхнуть от одной искры. Он разжигал его сам. Перебирая эти немногочисленные снимки, он разжигал в себе огонь, который плавил усталость и боль, превращая их в чистейшую, животную энергию. Часть этого огня он… гасил. Однажды, не в силах терпеть, он заперся в душевой, включил воду и отправил ей голосовое, приглушив голос так, чтобы было слышно эхо и шум струй. «Малышка, чем занимаешься? А я сейчас в душе. Вспоминаю, как в подобном трахал тебя. До стонов, до слёз, до того, чтобы ты впивалась в мои плечи. Пересматривал твои фотки. Красивая рыжая бестия. С приколом над коленом. Господи, сейчас, конечно, я ограничусь грустным соло, а потом поплачу в подушку, что тебя нет рядом… но потом… блять, Рита, тебе не убежать. Я тебя так отымею, когда вернусь, что ты эту татуировку на ощупь читать сможешь. Я каждый лепесток языком обведу. Каждый. И не только их. Люблю. Сохну. Схожу с ума.» Отправил. И сделал то, о чём сказал. Потом, правда, не плакал в подушку. Он стоял под ледяными струями, тяжко дыша, и ухмылялся. Этот огонь, эта похоть, смешанная с безумной нежностью, была его личным реактивным топливом. И оно работало. Ежедневная рутина — токи, ЛФК, осмотры, столовая бурда — стала ему как море по колено. Смешно, но буквально. Он делал всё, и ему казалось, что он успевает ещё и поспать, если бы захотел. В палате он стал локальным стихийным бедствием. Если раньше он просто молча страдал, стиснув зубы, то теперь он страдал активно и вовлекал всех. Геннадий, вечно курящий у окна, пытался читать нотации: «Молодой, не горячись ты. Всё равно тут сгниём все. Привыкай к покою». Кир, натягивая штаны после зарядки, не отрываясь от телефона с её новым селфи, парировал: «Гена, я тебя умоляю. Я сюда не сгнить пришёл, а набрать форму. Чтобы девушка моя, когда увидит, ахнула, а не вонь больничную почуяла. А тебе бы, кстати, проветриваться иногда не помешало бы. А то ты уже пахнешь, как тот самый покой, к которому зовёшь». Геннадий фыркал, но отодвигался от него, как от гремучей змеи. Юрка продолжал своё бесконечное бормотание. Раньше Кир его просто игнорировал. Теперь он, лёжа на кровати и качая пресс, иногда вступал в «диалог»: «Юр, опять про ту блондинку из сна? Или про того снайпера? Давай договоримся. Завтра ты хотя бы на терапии внятно одно слово скажешь — я тебе шоколадку из столовой стащу. А? Договорились? Молчишь? Значит, согласен». Юрка на секунду замолкал, его стеклянный взгляд будто фокусировался на Кире, потом снова уплывал в свой мир. Но паузы стали длиннее. Сашка, новенький, стал его тенью и благодарной аудиторией. Кир его подначивал, строил, но и помогал. «Саш, встаём. Десять приседаний на одной ноге. Здоровой. Получается, тебе по десять на каждую отсыпало. Да, тебе тоже. А то руки нет, а жопа-то есть? Надо же на что-то садиться». «Кир, да я не могу…» «А я мог? Сначала тоже не мог. Потом представил, что меня сзади любимая девушка подбадривает. Ну, или спереди. Неважно. Главное — мотивация. Вперёд». И Сашка, красный от напряжения, приседал. На ЛФК с Игорем Петровичем он теперь работал не как подопытный кролик, а как одержимый, показывая, что его стимул – не лещи, а внутренний огонь. — Ковалёв, хватит! Три подхода по десять шагов — норма! Игорь Петрович, привыкший к покорному или избегающему взгляду, вдруг встретился с ним глазами. Взгляд Кирилла был не вызывающим, а... изучающим. Как будто он впервые видел перед собой не пешку системы, а просто препятствие. Препятствие, которое нужно обойти, перерасти. В этом взгляде не было страха перед шлепком, была лишь холодная констатация: «Ты — часть трассы. А я на ней разгоняюсь». — Норма — для статистики, Игорь Петрович. А мне нужно пятнадцать. Чтобы к концу недели двадцать делать. — И он шёл. Падал реже. Вставал быстрее. Его культя в гильзе уже не болталась беспомощно, а начинала участвовать в движении, находить точку опоры. Однажды он даже сделал три шага подряд без завала на поручни. Мелкая, никем не замеченная победа. Кроме него самого. «Получилось, уёбок, — прошелестело где-то на задворках сознания, адресуясь Игорю Петровичу. — Твои лещи — дерьмо. А её фото — реактивное горючее. Кто кого?» Он мысленно отправил её Рите: «Видела? Ещё чуть-чуть.» С врачами он теперь вёл себя не как пациент, а как заказчик, инвестирующий в свой будущий актив. Протезист, холодный как скальпель, в очередной раз щупал культю: — Отёк спадает. Можем думать о примерке тестовой гильзы. — Не «думать», — поправлял Кир, глядя куда-то поверх его головы, будто представляя уже готовый протез. — Назначьте дату. Я готов. Чем раньше начну учиться ходить по-настоящему, тем раньше вы меня с глаз долой. — Вы нетерпеливы, — констатировал врач. — У меня дома рыжая причина для нетерпения ждёт, — парировал Кир. — Так что давайте, профессор, включайтесь. Психиатр на очередной сессии поднял бровь: — Агрессия снизилась. Появилась… целеустремлённость. Необычный сдвиг. — Это не сдвиг, — сказал Кир, постукивая пальцем по экрану телефона, где была её фотография. — Это перезагрузка. Раньше я воевал, чтобы не сдохнуть. Теперь я… работаю. Чтобы жить. Конкретной жизнью. С конкретным человеком. Разница, как между окопом и стройкой. Психолог кивнул, делая пометку. «Ресоциализация через формирование устойчивой эмоциональной привязанности и чёткого образа будущего. Эффективно.» По ночам, когда все спали, он учился. Ноутбук Витька гудел тихим вентилятором. Кир, накрывшись с головой одеялом, чтобы свет не мешал соседям, пялился в экран. На нём были не игры, а строки кода, статьи, туториалы. Он матерился тихо, но выразительно, когда программа не компилировалась из-за глупой опечатки. Иногда его ругательство будило Геннадия. — Опять свою херню учишь? Спи, дурак, завтра на токах уснёшь. — Не усну, — бурчал Кир в ответ, стирая ошибку. — Мне мозги скоро понадобятся не хуже ноги. Чтобы моя рыжая не только телом, но и умом могла гордиться. Он радовался за неё. И ревновал. Дико, иррационально, по-звериному. «Учит какой-то Глеб… Мужик… Руками… По её коже…», — крутилось в голове. Он мысленно представлял этого Глеба — наверное, красавца-хулигана с кучей татуировок. И его ярость находила выход в фантазиях о мести. Не Глебу. Ей. «Вот вернусь… Первым делом… Нет, вторым. Первым — поцелую. А вторым — отымею так, чтобы она на следующее утро этого Глеба с его машинками и близко к себе не подпустила. Чтобы она ходить не могла, а не то, что татуировки делать. Чтобы только мой запах помнила. Мои руки. Мои…» Он заканчивал мысль, чувствуя, как жар разливается по телу, и снова принимался за упражнения или за код, вымещая эту ревностную энергию в дело. Он скучал. Но он не кис. Он делал всё, чтобы поскорее прийти к ней. И результаты, как вода, точившая камень день за днём, начали проявляться. Через неделю Игорь Петрович на ЛФК, скрестив руки, молча наблюдал, как Кир проходит всю длину брусьев — все десять метров — без единого падения. Шаги были корявыми, медленными, но это были шаги. Не подтягивания на руках. Шаги. — Завтра, — сказал инструктор, когда Кир, обливаясь потом, упёрся в противоположный поручень, — пробуем с одним костылём. Вместо брусьев. Кир лишь кивнул, тяжело дыша. Внутри пела победа. Маленькая. Но его. Игорь Петрович не уходил. Он стоял, скрестив руки, и его взгляд, всегда устремленный сквозь пациента, будто впервые уткнулся именно в Кирилла. Не в его культю или протокол, а в него самого — потного, злого, сияющего изнутри. Взгляд был всё таким же каменным, но в нём промелькнуло нечто, чего Кир раньше не видел: не одобрение, не злорадство, а... профессиональное любопытство хищника, заметившего, что жертва не просто убегает, а отращивает клыки. «Интересно», — будто бы говорил этот взгляд. И в этом «интересно» было куда больше опасности, чем во всех прошлых окриках. Но это только больше разжигало огонь, его огонь. Вечером того же дня он, наконец, заставил работать свою первую простенькую программу — не калькулятор, а маленькую игру «Угадай число». Примитив. Детский сад. Но она была его. Он написал её сам. С нуля. Он скинул скриншот Рите. «Глянь, чем балуюсь, пока ты там с каждым днём всё красивей, хотя куда уже. Учусь. Чтобы потом тебе умные дома проектировать. Или банки взламывать. Как повезёт. Люблю.» Он ложился спать позже всех, ожидая её ответов. Его тело ныло приятной, рабочей усталостью. Он снова открывал фотографию татуировки, потом — её улыбающееся лицо, она в новом джемпере. Он чувствовал не пустоту, а наполненность. Да, её не было рядом. Но её присутствие жило в каждой его мышце, заставлявшей его делать лишний подход; в каждом нейроне, бившемся над строчкой кода; в каждой капле пота, что он сбрасывал, чтобы стать хоть чуточку ближе к тому мужчине, которого она заслуживала. Он жил с чётким планом на завтра и с её образом под веками. Не как спасение от кошмара. Как награда, которую он уже почти заслужил. И ради которой был готов пройти через любые, даже самые унизительные, десять метров ада ещё тысячу раз. Студия Глеба стала её вторым домом. Воздух здесь пах не страхом, а концентрацией. Пахло искусственной кожей, антисептиком, кофе и потом — не от страха, а от усилия. Рита училась. Сначала — на искусственной коже, где можно было ошибаться. Потом Глеб, оценив её упорство и быстро растущий контроль над линией, сказал: «Хватит мучить резину. Завтра будешь бить на человеке». Моделью, разумеется, стал Макс. — Я как живой полигон, — заявил он, развалившись на диванчике. — У меня уже столько тату, что одна кривая линия от начинающего мастера — это как новая родинка. Не заметят. Главное, Рита, не убей. А то Даня меня потом не откачает, а похоронит с почестями за вредительство его будущей невестке. Мысль о работе пугала. Но не парализовала. Она заставляла предвкушать. Будущий триумф. Или будущий визит к Дане, где Макс будет уже не гостем, а пациентом с психологической травмой от кривого контура татуировки. И то, и другое казалось этапом. Шагом вперёд. В этот вечер она задержалась допоздна, отрабатывая на силиконе один и тот же элемент — плавный переход от стебля к листу. Закончила, когда за окном уже давно стемнело. Возвращаться через весь город к Ковалёвым было поздно и неразумно. — Останься у меня, всё равно завтра меня бить будешь, — сказал Макс, забравший Риту после обучения, указывая на маленькую комнатку, отведённую под мастерскую в его квартире. — Там диванчик в моей творческой БДСМ комнате. Даня тебе постельку уже застелил, как Золушке. У нас тут, — он кивнул на основное пространство, где стоял огромный телевизор, — киномарафон с попкорном и философскими спорами о смысле бытия. Или без споров. Как пойдёт. Хочешь – давай с нами. Не хочешь – милости прошу отдыхать. Не обижусь, но обязательно поплачу. Она выбрала отдых. Комнатка была её убежищем на сегодня. Узкая, заставленная коробками с красками, папками с эскизами, холстами, пахнущая творческим хаосом. В углу — тот самый диванчик, заботливо застеленный свежим бельём. Главное — приватность в виде массивной защёлки на двери, бонус — зеркало в полный рост, прислонённое к стене. Рита сидела на диване, прислушиваясь. За стеной доносились приглушённые голоса, взрывы из динамиков — Макс и Даня смотрели какой-то боевик. Или делали вид, что смотрят. Учитывая наступившую тишину в ярых спорах, прерываемую лишь сдавленным смешками и шорохами, второй вариант был куда вероятнее. Рита улыбнулась про себя. Их странная, кривая любовь была таким же глотком свежего воздуха в этом новом мире. Телефон вибрировал. Кир. Он скинул скриншот — окно консоли с кодом его первой игры. Гордость так и сочилась с экрана. Она улыбнулась, расплываясь в улыбке, и начала задавать дурацкие вопросы. «А как ты это?», «А сложно ли?», «А что эта строка делает?». Она не понимала и десятой доли, но ей было важно участвовать. Хвалить его. Поддерживать. Быть его зрителем и болельщиком в этой новой битве. Она пошутила: «Банки взламывать точно не стоит. Ведь ты уже взломал главную сокровищницу и украл самое важное — моё сердце. Больше нечего красть, солдат». Он поплыл. Его ответы стали длиннее, самоувереннее, с шутками и откровенным флиртом. Он спрашивал, как прошёл её день, смайликами передавая ревность к «этому Глебу». Рассказывал о своих падениях и маленьких победах, о том, как заебывал всю палату, о планах на завтрашнюю ЛФК с одним костылём. Она отвечала на каждое сообщение, погружаясь в этот виртуальный мост между их мирами. И вот, в середине этого тёплого, игривого разговора, в голове у неё возникла идея. Безумная. Дерзкая. Такая, о которой она даже подумать бы не могла полгода назад. «А что, если…» Она никогда такого не делала. Никогда. Но за последние месяцы слишком много «никогда» было разбито в клочья. И ей это нравилось. Нравилась эта свобода, нравилось нарушать правила, которые не она устанавливала. Она отложила телефон, который продолжал вибрировать от его новых сообщений. Подошла к двери, потянула защёлку — да, закрыто. Мир за стеной жил своей жизнью. Вернулась к дивану. Замерла на секунду, потом решительно стянула с себя худи, потом футболку. Потом джинсы. Собрала рыжий хаос волос в беспорядочный пучок, чтобы они не мешали. Села на пол перед зеркалом в полный рост, спиной к дивану, взяла телефон. И посмотрела на себя. На своё отражение в зеркале, в полумраке комнаты, освещённой лишь тусклым светом настольной лампы. В душе закрались сомнения. «Это глупо. Пошло. Неприлично. Он подумает… а что он подумает?.. Это же Кир. Он будет в восторге. Или испугается? Нет, не испугается…» Она видела своё тело. Худое, но уже не такое исхудавшее, как после побега. Ключицы, рёбра, плоский живот. Кожу, на которой выделялись лишь тёмные кружки сосков и едва заметные следы от одежды. И там, на бедре, над коленом — тёмный, ещё слегка припухший контур их цветка. «Он же любит моё тело?» Он это говорил. Кричал. Шёпотом признавался в самых тёмных фантазиях. Целовал каждый сантиметр. Она подняла телефон. Не для селфи. Она сняла «его» взгляд на себя. Приглушённый свет ложился тенями, подчёркивая изгибы. Она сделала несколько снимков. Не откровенных, но… откровенных для неё. Она, сидящая на полу, колени подтянуты. Кадр — от плеч до контура белья. Грудь, живот, совсем чуть-чуть колени. Свет падал так, что татуировка на ноге лишь угадывалась в нижнем углу кадра, намёком. Ещё один кадр — боковой, где видна линия спины, тень между лопатками. Ему придётся всё это рассматривать. Пальцы дрожали, когда она выбирала снимки и нажимала «отправить». Сердце колотилось так, будто она только что пробежала спринт. И сразу же — паника. «Нет, дурочка, не надо было. Отзовись! Удали!» Но на экране уже горели две синих галочки. Прочитано. И через три секунды внизу появилось: «Мой Кир» печатает… Потом печатание прекратилось. Началось снова. Снова прекратилось. И вместо текста пришло голосовое сообщение. Одно. Самое короткое из всех, что он ей отправлял. Она, затаив дыхание, приложила телефон к уху. Там не было слов. Только звук. Сначала — резкий, сдавленный вдох, будто его ударили под дых. Потом — долгий, медленный, почти стонущий выдох. И снова вдох, на этот раз дрожащий. В этом звуке было всё: шок, немое восхищение, животная жажда и такая нежность, что у Риты по спине побежали мурашки. Это длилось всего пять секунд. И оборвалось. Потом пришло текстовое сообщение. Всего одно слово, но написанное так, будто каждую букву выбивали зубилом: «О С Т А Н О В И С Ь» Через секунду — ещё одно: «НЕ МОГУ ДЫШАТЬ.» И ещё: «ТЫ МЕНЯ УБИВАЕШЬ.» «ЭТО НЕЧЕСТНО.» «Я ТЕБЯ БЛЯТЬ СЪЕМ. ЦЕЛИКОМ.» «ЖЕМЧУЖИНКА...» «БОЖЕ...» Сообщения сыпались, обрывочные, нестройные, как обвал в его голове. В них не было ни шуток, ни пошлости. Была чистая, нефильтрованная реакция. Та самая, которую она хотела увидеть. Рита сидела на полу перед зеркалом, глядя на своё отражение, на телефон в руке, и медленно, очень медленно, по её лицу расплывалась улыбка. Сначала неуверенная, потом — широкая, победная, чуть хулиганская. Её щёки горели, но это был жар триумфа, а не стыда. Он не испугался. Он ахнул. Он потерял дар речи. Она смогла это сделать. И это сработало. Она набрала ответ, её пальцы теперь почти не дрожали. «Ну что, программист? Сбой в системе? Или просто красота твоего личного сокровища слишком высокая нагрузка для процессора?» Прочитано. Но в ответ тишина. Слишком долгая тишина, от которой стало не по себе. А потом… «Это не моя комната.» Не «где ты?», не «что за место?». Просто: не моя. В этих словах сквозило мгновенное, инстинктивное понимание. Он знал каждый угол своей комнаты, оттенок обоев, каждый луч света из окна. На этих фото был другой свет. Другой фон. Тёмное дерево мольберта в углу, прислонённое зеркало в простой раме, хаотичные мазки засохшей краски на полу… Это был чужой творческий хаос. Рита замерла. Радость и возбуждение на секунду отступили, уступив место лёгкому уколу вины. Она не подумала. Она просто хотела, чтобы он её увидел сейчас, в этот момент смелости. А он увидел ещё и место. Она быстро набрала: «Я была на студии у Глеба. Я засиделась, училась. Остаюсь ночевать тут, у Макса. У него есть свободная комната, где он пишет.» Она специально добавила про картины, чтобы было понятно — это не спальня, не общая зона. Это мастерская. На той стороне молчание затянулось. Она видела, как статус «печатает» появлялся и исчезал несколько раз. Она представляла его лицо: ещё минуту назад — разгорячённое, потрясённое, а сейчас — слегка напряжённое, с тенью на глазах. Он обрабатывал информацию. «Понятно. Спокойной ночи.» Рита уже положила телефон, укрылась одеялом и собралась хотя бы попытаться заснуть, забыть этот диалог, что мог стать чем-то очень интимным, а стал... Но внутри всё ещё вибрировало от всего произошедшего. Накатывал страх. Её взгляд снова упал на зеркало, на её собственное отражение, смутно угадывающееся в темноте. И в голове промелькнула мысль — дерзкая, почти вызывающая. Раз уж начала… Показать ему, что она его. На этот раз максимально доходчиво. На его языке. Она медленно села, снова взяла телефон. Не включала свет. Только экран, освещающий её лицо и часть груди. Она откинула одеяло, поправила волосы, чтобы они падали на одно плечо. Она не улыбалась. Выражение было серьёзным, почти задумчивым, но в глазах горела та самая, только что открытая, уверенная искра. Она подняла камеру. На этот раз угол был другим. Ближе. Фокус — на её губах, на линии подбородка, на тени, падающей в вырез между ключицами. В нижней части кадра, в размытии, угадывался край простыни, натянутый на бедро. Татуировка была скрыта. Весь кадр был о коже, о полумраке, о молчаливом обещании. О том, что скрыто и принадлежит только ему. Она сделала снимок. Один. И отправила. Подпись: «Спокойной ночи. По-настоящему. Привет от Дани в СОСЕДНЕЙ комнате, мой ревнивец. И помни всю ночь – моё тело только твоя, абсолютно эксклюзивная, привилегия.» И положила телефон экраном вниз на грудь. Зажмурилась. Прислушалась к тишине за стеной — там сейчас тоже было тихо. И к тишине в телефоне. Минута. Две. Абсолютная тишина. Ни печатания, ни точек. Ничего. Она начала волноваться. Перегнула? Было слишком? Он обиделся? Устал? Её уверенность пошатнулась, сменившись знакомой робостью, страхом. И тут телефон завибрировал у неё на груди. Не сообщение. Звонок. Голосовой вызов. Сердце ёкнуло. Она подняла трубку, приложила к уху. — Кир? — её голос прозвучал тише, чем она хотела. В ответ — сначала тишина. Потом — звук. Знакомый, но сейчас кажущийся оглушительно громким. Шум воды. Струи, падающие на кафель. Он в душе. И его голос. Не хриплый от желания, как раньше. А сдавленный, глухой, полный такой абсолютной, почти болезненной нежности и поражения, что у неё перехватило дыхание. — Ну спасибо… — начал он, и его слова тонули в шуме воды, будто он говорил прямо под струёй, прислонившись лбом к стене. — …Я в душе. Стою тут. Смотрю на эту… эту последнюю фотку… И понимаю, что проиграл. Со всей своей ревностью. Полностью. Безоговорочно. Он замолчал, только вода шумела, и этот шум был теперь самым интимным звуком на свете. — Я думал, я сильный. Контуженый, но сильный. А ты… — его голос сорвался, стал ниже, гуще, — ты взяла и голыми руками, через экран, вырвала у меня весь позвоночник. Оставила одну нервную систему. И каждый нерв кричит «она». Рита прикрыла глаза, слушая. Её собственное тело ответило на этот тон — тёплой волной, пробежавшей от живота ниже. — Ты моя, — прорычал он, уже без тени сомнения. Это был приговор. Обет. Закон. — Каждая твоя рыжая волосинка. Каждый мурашек на этой коже, которую я вижу на фото. Даже твой страх завтра — мой. Твоё дыхание сейчас — моё. Понимаешь? Ты. Моя. Похуй на этих гандонов. Они не имеют права смотреть. Не имеют права прикасаться. Ты моя. Поняла? Слова впивались в неё, как когти. Не больно. Властно. Жарко. — Да, — выдохнула она, и это был не шёпот, а твёрдое, звонкое признание в тишине комнаты. Её рука сама потянулась вниз, стягивая резинку белья. — Я твоя. Не бойся. Ничего и никого. Разве что только нас. На том конце провода он аж захлебнулся воздухом. Послышался глухой стук — вероятно, он ударился лбом о кафель. — Блять… Рита… я сейчас… я тебя… — Я здесь, — перебила она, устраиваясь на прохладной простыне. Её ноги были разведены, телефон прижат к уху и плечу. Она провела ладонью по животу, чувствуя, как кожа под пальцами горит. — И ты здесь. Я чувствую твои руки на мне. Жёсткие. Горячие. Где они? Расскажи. Он застонал — долгим, терзающим звуком, в котором было отчаяние и мольба. — На бёдрах… я держу тебя за бёдра, чувствую эти косточки… Боже, как же я их люблю… Пальцами впиваюсь… — Сильнее, — приказала она, и её собственные пальцы последовали воображаемому приказу, вжимаясь в плоть своих же бёдер. — Я не сломаюсь. — Потом… потом веду вверх… по животу… ты вся дрожишь… останавливаюсь здесь, — его голос стал грубым, почти нечленораздельным, — на рёбрах… под самой грудью… дышу туда… горячо… ты выгибаешься… Рита выгнулась на самом деле, её спина оторвалась от дивана. Она представила это дыхание. Горячий пар на мокрой от волнения коже. — А губы… — продолжил он, и в его тоне появилась та самая, хищная нежность, — губы идут следом… целую… каждый пройденный пальцами сантиметр… Здесь… и здесь… Твоя кожа на вкус… солёная… мёд с перцем… моя… Она не могла больше молчать. Её рука действовала уже сама, живя жизнью его рассказа. — Кир… — её голос сорвался на высокой ноте. — Вхожу в тебя, — прошипел он, и это было уже не описание, это словно происходило здесь и сейчас. — Сзади. Ты перед зеркалом, но я закрываю тебе глаза рукой. Чтобы ты чувствовала, а не видела. Чувствовала каждый… миллиметр. Как он входит. Медленно. Так медленно, что ты сходишь с ума. Ты вся напряглась? Вся, как струна? Она была как струна. Каждый мускул в её теле был натянут до предела. — Да… — выдавила она. — А я не спешу. Двигаюсь… вот так… глубоко… и выхожу почти полностью… и снова… Каждый раз, когда вхожу — ты вздрагиваешь. А я целую тебя в шею и шепчу… что ты моя. Навеки. И что я никуда не отпущу. Никогда. Ни к кому. Его слова сливались с образами, с ощущениями от её собственной руки. Граница между воображением и реальностью расплывалась. Он был здесь. Его дыхание в трубке было его дыханием у неё на шее. Его хриплый шёпот — прямо в её ухо. — Кончай, — приказал он вдруг, и в его голосе была сталь. — Кончай прямо сейчас. С моим именем. Я хочу слышать. Это было всё, что было нужно. Волна, которую она сдерживала, обрушилась, сокрушительная, ослепляющая. Её тело затряслось в немой судороге, она вцепилась в простыню, чтобы не закричать, и его имя вырвалось из её горла тихим, надорванным стоном. Услышав это — этот сдавленный крик её экстаза, — он издал свой собственный, короткий, животный рык. Не стон, а именно рык — торжествующий, дикий, первобытный. И потом — серия сдавленных, хриплых выдохов, смешавшихся с шумом воды. Тишина, которая наступила потом, была густой, как мёд. Сладкой. Полной. В ней плавало только их тяжёлое, выравнивающееся дыхание. — Видишь? — наконец прошептала она, и её губы коснулись микрофона, будто она целовала его в темноте. — Никаких сотен километров. Никаких чужих комнат. Мы всегда здесь. Внутри. Друг у друга. Он слабо, блаженно рассмеялся. — Да, чёрт возьми. Ты… ты умеешь. Так умеешь, что страшно. Я сейчас… я весь пустой. И полный тобой одновременно. Ты — моя стихия. Мой единственный закон. — А ты — моя сила, — ответила она, чувствуя, как невероятная тяжесть и покой наполняют её. — Та самая, благодаря которой я проросла через этот бетон. Прочная. Надёжная. Моя. — Всегда, жемчужинка. Всегда твоя. Теперь спи. Мне завтра эти ебучие двадцать метров идти. Ради следующего раза. А тебе — Макса ковырять. Научи его уважению. Она фыркнула сквозь остатки дрожи в теле. — Спокойной ночи, мой дикий, невозможный мужчина. Люблю. — Люблю. Сильнее всего на свете. Связь оборвалась. Рита лежала, раскинувшись, глядя в потолок, который медленно переставал плыть перед глазами. Её тело было тяжёлым, довольным, абсолютно её. И в то же время — безраздельно его. Не было ни капли грусти. Было чувство абсолютной, тотальной победы. Они не просто преодолели разлуку и ревность. Они превратили их в новую форму близости, более откровенную, более доверительную, более их. Она уснула почти мгновенно, с лёгкой, усталой, счастливой ухмылкой. Её последней мыслью было, что их связь теперь — не нить и не трос. Это живой, пульсирующий нерв. И пока он бьётся — они неразделимы. Никакие расстояния, никакие стены, никакие чужие комнаты и никакие учебные протезы не имели значения. Они нашли друг в друге ту точку опоры, которая позволяла перевернуть мир. Или, как минимум, превратить ночь в чужом доме в пространство, где есть только они двое.