Цветы сквозь бетон

Через неделю в доме Ковалёвых установилось хрупкое, выстраданное затишье. Кир отдыхал. По-настоящему. Отдыхал от цепей подавленной ярости, но не от боли. Боль стала другой — глубокой, тлеющей, как непогашенный костёр в костях. Культя заживала медленно, нехотя. По ночам её сводили судороги — дикие, неконтролируемые спазмы, от которых он просыпался со сдавленным криком, впиваясь пальцами в простыню. Рита училась массажу, втирала мазь с запахом ментола и болиголова, и её тёплые, неумелые руки были единственным, что могло усмирить этот бунт плоти. Не от процедур, а от всей той ярости и боли, что копились в «Восходе». Он позволял себе просто быть. Лежать, смотреть в потолок, чувствовать под ладонью тёплый бок Риты. Она была рядом постоянно. Помогала в бытовухе: помыться, когда каждое движение отзывалось не просто болью, а унизительной, животной слабостью; одеться, чтобы не падать от головокружения; накормить, когда руки дрожали не только от слабости, но и от подавленной злости на это немощное тело. Ей было не сложно. В её движениях не было тягостной обязанности, было терпеливое, почти священное служение. Это была их новая форма близости — не через страсть, а через хрупкость. Они оба молча купались в этом простом неловком, болезненном, но бесценном счастье — быть рядом. Дышать одним воздухом. Отходить от кошмара вместе, в тишине. Но тишина была обманчива. Под ней копилось напряжение. Его тело, лишённое привычных выбросов адреналина в «Восходе», требовало разрядки. Ярость искала выход. И находила его в ней. Не в агрессии — в жадности. По ночам, когда судороги отпускали и боль отступала до тупого фонового гула, его сознание вырывалось на свободу. Оно возвращалось к ней. Не к той, что спала рядом, дыша ровно и глубоко, и даже не к той, что вскакивала, помогая прийти в себя. А к той, что была в его памяти. К Рите в душе. К её мокрой коже под его ладонями, к солёному вкусу её шеи, к тому дикому, беззвучному крику, который застывал у неё в горле, когда он входил в неё. К Рите в подсобке. К темноте, пахнущей хлоркой, к её губам на нём, к её абсолютной, шокирующей власти над его телом, которое в тот миг принадлежало только ей. Фантазии накатывали волнами, тёмные, липкие, невероятно яркие. Он представлял, как переворачивает её сейчас, прижимает к матрасу, заглушая её смех и сонное ворчание своим ртом. Как ведёт её руку вниз, к тому месту, где его собственное тело, забыв про боль, отвечает на эти мысли твёрдым, настойчивым пульсом. Как слышит её тихий, пьянящий стон прямо у своего уха. А потом — удар. Не метафорический. Физический. Культя, лежавшая неподвижно, вдруг дёргалась в спазме — коротком, резком, как удар током. Или просто голова раскалывалась от усталости. Реальность врывалась в фантазию, как охранник в подсобку — грубо, беспощадно, с хрустом ломая хрупкие картинки желания. Он лежал, стиснув зубы, глотая воздух, и чувствовал, как эрекция — наглая, живая — спадает, побеждённая простым, унизительным сигналом от разбитого тела: «Нет. Не сегодня. Не сейчас. Ты сломан». Желание, смешанное с бессилием и яростью, разъедало его изнутри сильнее любой боли. Оно превращало её заботу в пытку. Каждое её невинное прикосновение — поправляя одеяло, помогая сесть — становилось иглой. Он хотел не этой медицинской нежности. Он хотел её. Дикой, отдающейся, пахнущей им, а не мазями. Но он не мог даже повернуться к ней, не скрипнув от боли. Эта пропасть между тем, что он хотел, и тем, что мог, была новым, тихим адом. Именно потому Кир ударился в идею фриланса с той же одержимостью, с какой учился ходить. Это был новый фронт, где его тело не имело значения. Только мозг. И в одно утро — удача. Первый заказ. Простейший, за копейки, но заказ. Его навыки пока оставляли желать лучшего, и он это знал. Но это был шанс. Первая строчка в пустом портфолио. Первый шаг. «Ну, хуй с ним, хоть такой. Сейчас заработаю, потом выебу её до крика. Таков замысел, хуле». Рита только встала, потягиваясь, а он уже пару часов как сидел в постели, уткнувшись в экран ноутбука, свет которого выхватывал в полумраке его сосредоточенный профиль и тень от длинных ресниц. Пока она ходила в душ, дом потихоньку опустел. Отца срочно вызвали на работу. Макс и Даня уехали — «работать, или не работать друг на друге», как пошутил хриплым голосом Кир, услышав звук мотора за окном. Рита вернулась из ванной, вся мокрая, с полотенцем на голове, торопливо натягивая свитер. — Ты куда? — спросил он, не отрывая глаз от кода. Посмотреть на неё сейчас, такую красивую, притягательную, только что из-под струй воды – проиграть свой новый план. А выиграть пока вариантов нет. — Клиент. Первый. Сегодня. — Как поедешь? — Не знаю. Посмотрю. На автобусе, наверное. Фраза «на автобусе» ударила его, как пощёчина. Он представил её — в толпе, в духоте, под оценивающими взглядами. Представил этого Глеба, который увидит её одну, уставшую после дороги. Нет. Так не пойдёт. Кир начал думать. Шестерёнки в голове, привыкшие просчитывать угрозы и возможности, закрутились с новой задачей: как помочь, как вернуть себе хотя бы иллюзию контроля. Как снова стать тем, кто защищает, а не тем, кого оберегают. Как быть с ней здесь и сейчас. Идея оформилась мгновенно, наглая и безапелляционная: поехать с ней. Присутствовать. Не просто «поесть её глазами в новом месте», а застолбить территорию. Своим присутствием. Своим, пусть и покалеченным, телом в пространстве её новой жизни. Познакомиться, наконец, с этим Глебом. Оценить обстановку. И, если понадобится, напомнить всем — и ей, и себе — что он ещё способен на действие. Что его война за неё не закончилась ударом в нос. Она просто переместилась в другую плоскость. Понять, кому следующему бить морду, если что. В дверь постучала мать. Елена Витальевна выглядела уставшей и замотанной. — Ребята, все разъехались? — спросила она, заглядывая в комнату. — Я замоталась, делала срочный торт, сейчас надо везти. И Стёпу на секцию. Даня с Максом, кажется, забыли… Сегодня же у него футбол... Проблема наросла, как снежный ком. Кир увидел в этом не хаос, а чёткую задачу. Он поднял голову. — Машина Дани тут, они на тачке Макса упорхнули. Ключи на тумбе. Я за руль. Вас всех и раскидаю. В комнате повисло недоверчивое молчание. В его ушах зазвенело. Это был голос Игоря Петровича: «Щенок, ты хочешь? Нет!». Он проглотил ком в горле. Женщины — и мать, и Рита — начали возражать. — Кир, ты только-только… — Дорога обледенела, начало холодать! — Тебе надо отдыхать! Но на его стороне неожиданно оказался Стёпа, влетевший в комнату с рюкзаком. — Давайте с Киром! Он круто водит! Я вчера Макса расспрашивал, он рассказывал! Кир посмотрел на Риту. Не на мать, а на неё. В его взгляде не было просьбы. Было требование. Приказание. «Доверься. Позволь мне снова быть сильным. Хотя бы в этом». И в глубине — тлеющий страх, что она откажет. Что она, как и все, увидит в нём только пациента. Решение было принято под натиском этой странной коалиции: железной воли Кирилла и детского энтузиазма брата и молчаливого, кивком головы, согласия Риты. Она поняла. Это был не каприз. Это была необходимость. Его личный «Восход» — выход из четырёх стен, где он был пленником своей боли. Быстро собраться, одеться, выезжать. Наплевав на оплату потом. Это будет боль за свободу, его личный чек, который он готов платить. Все, кроме Риты, вышли в прихожую. Она осталась в комнате, лихорадочно переодеваясь во что-то «приличное для клиента». Кир, ковыляя, порылся в своём шкафу, нашёл джинсы и свитер, которые сидели на нём более-менее, а не висели мешком. Надел учебный протез, стиснув зубы от привычной боли, каждый щелчок пряжки отдавался в воспалённой коже культи чётким, ясным посланием: «Терпи. Это цена входа в мир целых людей». Сунул ноутбук в рюкзак. Тыл должен быть прикрыт. На улице Елена Витальевна нервно поглядывала на подёрнутый льдом асфальт. — Кирюш, может, всё-таки… — Мам, всё окей, — перебил он, подбрасывая в руке ключи от машины брата. В его голосе была та самая, не терпящая возражений струна, которую она слышала в нём ещё мальчишкой, когда он лез в драку за правое дело. И в глубине — лёгкая, едва уловимая хрипотца. От боли, которую он уже гнал вглубь, превращая в топливо. Все уселись. Кир устроился на водительском месте, подвинув сиденье так, чтобы угол сгиба в колене целой ноги был идеальным, а протез не соскальзывал с педали. Культя, зажатая в гильзе, взвыла новым, свежим протестом. Он проигнорировал. На секунду прикрыл глаза, делая глубокий вдох. «Не «Восход». Просто дорога. Просто задача. И Рита рядом». Потом взял руку Риты, сидевшей на пассажирском сиденье, поднёс к губам и поцеловал её костяшки — жесткий, быстрый поцелуй-обет. Его губы были сухими и горячими. Открыл глаза. В них горел тот самый знакомый Рите огонёк. Не ярость, а холодная, собранная концентрация. Огонь, от которого веяло абсолютным контролем и глубинным драйвом. Тот самый огонь, что она видела в его глазах в самые интимные, самые безумные моменты. Рита про себя заметила, что буквально мокнет от этого взгляда, что низ живота сводит спазмом чистого, животного желания. Что сходит с ума. И что он, чёрт, безумно сексуален, когда командует парадом. И одновременно страшен. Потому что в этом контроле — всё та же бездна, в которую он мог сорваться в любой момент. И она молилась, чтобы этой бездной сегодня стала она, а не чья-то чужая морда. Машина тронулась плавно, без единого рывка. Он сегодня вёл иначе, чем в ту ночь. Не с отчаянной яростью бегства, а с хирургической точностью. Каждое переключение передачи, каждый поворот руля были выверены. Он не чувствовал педаль протезом — он считал усилия по напряжению в бедре и тазу. Это был не драйв, а сложная математика тела и железа. И он решал её безупречно. Сначала отвезли Стёпу. Мама пообещала забрать его сама после доставки торта. Потом — Елену Витальевну к заказчику. Кир, притормозив, спросил через опущенное стекло: — Точно доберёшься отсюда? Может, подожду? Или как Риту отвезу – заскочу? — Я окей, сынок, — она махнула рукой, но в её глазах читалось новое, осторожное доверие. — И… извини. Что не верила, что ты «окей» за рулём. — Да ладно, — он хмыкнул. — Я сам не верил. Но это наш с вами секрет. И только когда она скрылась за дверью, позволил себе выдохнуть и на мгновение расслабить сведённые от концентрации плечи. Боль тут же напомнила о себе тупым напором. «Соберись, хуйня безногая. Осталось немного. Либо вывези, либо наслаждайся жалостью, уебок». И, наконец, студия Глеба. Кир припарковался аккуратно, осмотрел подъездные пути взглядом, оценивающим угрозы, и пошёл рядом с Ритой. В её творческую берлогу. И к Глебу. С порога Кир оценивал его как потенциальную цель. Худой, в очках, с руками в тонких татуировках. Взгляд спокойный, не испуганный, не агрессивный. Интересный. «Не дурак», — моментально зафиксировал Кир. Глеб же не обратил на нового визитёра особого внимания, сразу погрузившись в инструктаж для Риты о предстоящем, первом по-настоящему платном сеансе. Рита волновалась. Кир видел это по мелкой дрожи в её пальцах, по тому, как она прикусила губу. Чувствовал кожей. И видел, как Глеб, объясняя, показывал что-то на рабочем месте и его палец чисто случайно оказался в сантиметре от её руки. Этого было достаточно. Он не стал ждать. Переступил пространство, притянул её к себе и поцеловал. Прямо при Глебе. Долго, властно, без стеснения. Это был не поцелуй нежности. Это был акт поглощения. Он вкладывал в него всю накопившуюся за неделю бессилия ярость, всю боль, всю ревность, всю немую мольбу: «Не забывай, чья ты. Не забывай, пока я не могу тебя взять по-настоящему, пока это проклятое тело меня не слушается. Вот мой знак. Моя метка. Моё право». Пусть этот знает своё место. И она своё вспомнит. Её губы под его губами сначала замерли от шока, потом ответили — жадно, с той же долей отчаяния. Она поняла послание. И приняла его. Ценой своего профессионального вида перед учителем. Ценой чего угодно. Похуй. Пусть чувствует, что это взаимно. Когда он отпустил её, в студии стояла гробовая тишина. Глеб, не моргая, смотрел на них через стойку администратора. Потом медленно, очень выразительно поднял бровь. Не в осуждение. Скорее, с видом учёного, наблюдающего редкое природное явление. — Интенсивно, — произнёс он наконец, сухим, ровным голосом. — Сессия татуировки, напомню, требует сосредоточенности. Надеюсь, вы свою порцию адреналина уже получили? — Его взгляд скользнул по лицу Кирилла, по его неестественно прямой позе, по рукам, что прижимали Риту мёртвой хваткой, и в нём мелькнуло что-то вроде понимания. Не жалости. Понимания алгоритма. «А, вот оно что». — Ты ахуенная, — прошептал Кир ей в губы, едва оторвавшись и не обращая внимания на Глеба. — Не ссы. Где мне тут упасть с ноутом? Желательно не в прямом смысле слова. Глеб, сохраняя невозмутимость, указал на небольшую админскую стойку в углу. — Можешь там. Если займёшься заодно чаем-кофе для клиентов. Чайник там, кофемашина тоже. Казалось, глаза Кирилла закатились так высоко, что он увидел собственный череп изнутри. Но он молча кивнул. Окей. Поиграем в кошки-беги-нахуй-мышь-ебанная-от-моей-девушки. Он направился к стойке, и с каждым шагом протез отдавался в культе глухим, раскалённым гулом. «Терпи. Игра идёт». Он спокойно устроился за стойкой, с трудом усаживаясь на высокий стул так, чтобы не передавить огненный шар там, где кончалась нога. Достал ноутбук, погрузился в код. Концентрация помогала. Боль отступала на второй план, становилась фоновым шумом, как шипение не выключенного оборудования. А когда появилась клиентка — девушка лет двадцати пяти с хищным, оценивающим взглядом — Кир нацепил самую безобидную, обаятельную ухмылку из своего скудного арсенала. Чтобы улыбнуться, пришлось расслабить челюсть, которую он не замечал, как стиснул. — Добро пожаловать. Чай, кофе, сладенького? — голос звучал почти услужливо. Он сделал этот ебанный кофе на капсульной машине, разобравшись с ней за две минуты, стоя на одной ноге, чуть приподняв ногу с протезом, чтобы снять давление, и принёс к столику, где Рита и девушка уже обсуждали эскиз под спокойным надзором Глеба. Поставил чашку, поймал взгляд наставника. — Я свободен, Глеб? Или ещё что подать? Глеб, кажется, слегка подавился воздухом, но кивнул. Триумф. Кир уловил смешливый, сияющий взгляд Риты из-под опущенных ресниц. И в этот момент, когда он развернулся, чтобы уйти, культя в гильзе ёкнула резкой, короткой болью — предупреждение. «Не расслабляйся, щенок». Он не дрогнул. Он вернулся к работе, попивая бесплатный кофе и украдкой наблюдая. Блять, какая она милая, когда сосредоточена. Лоб в морщинках, губы наверняка поджаты, но из-за медицинской маски он не видел этого, вся — в тонком, красивом напряжении. Его любимый, яростный котёнок. Он снова погружался в код, отрываясь только чтобы проверить её. Каждый раз, отрывая взгляд от экрана, он сначала чувствовал боль — как будто она ждала этого момента невнимательности, чтобы впиться в него зубами. «А вот хуй тебе, боль. Я любуюсь. Это часть моего рабочего процесса!» - посмеивался он про себя. Так прошла добрая половина дня. Заказ был почти готов. И тут он услышал обрывок разговора. Клиентка, лежащая под иглой, сказала голосом, полным любопытства: — Ой, а у вас милый админ. Не знаешь, он свободен? Рита была в маске, но Кир, кажется, видел, как эта маска на мгновение застыла. Её рука с тату-машинкой на долю секунды остановилась, зависнув над кожей клиентки. Игла, казалось, перестала жужжать. Тишина длилась один гулкий удар сердца. Её ответ прозвучал коротко и без интонаций, пока она не отрывала взгляда от работы: — Не ебу. И тут же глянула в сторону стойки. Прямо ему в глаза. Взгляд клиентки тоже скользнул по нему. Кир невозмутимо подмигнул в ответ. Пусть гадают. Ну а что. Зато она потом будет маленькой злой ведьмой в его постели. А боль – будет лишь фоном. Он закончил с заказом, отправил готовый код клиенту и встал, чтобы размять затекшую культю. Вставание было маленьким подвигом. Мышцы бедра дрожали от непривычного длительного напряжения, сухожилия натянулись, как струны. Прошёлся по студии — ковыляющей, осторожной походкой, которую он тщательно маскировал под неспешную прогулку — и снова подошёл к Рите со спины. Наклонился, обдавая её шею горячим дыханием, и сказал тихо, но так чтобы слышали все: — Маргарита, вам что-то нужно? Если что — обращайтесь. Наклониться было адски больно. Культя в протезе упёрлась в край гильзы, и он почувствовал, как влажная от пота кожа там прилипла и теперь отрывается. Но он не проронил ни звука. Потом поднял глаза на клиентку с вопрошающей улыбкой: — А вам? О, ей «что-то» было нужно. Она начала сыпать вопросами. Кто он, откуда, как тут оказался. И Кир, с убийственно-скромным видом, начал затирать свою версию. Он стоял, перенося вес с ноги на ногу, пытаясь найти положение, в котором жгучая пульсация становилась бы хоть чуть терпимее. О, нашёл! Опираться спиной на стойку… Идеально. Он бы на этой стойке Риту… Так, не отвлекаться. Он – бедный бывший солдатик. Девушка, вся в работе, ей не до него. Одинокий, несчастный, ищет своё место в жизни. В какой-то момент у Риты, видимо, пригорело по-настоящему. Она извинилась перед клиенткой, сняла перчатки и маску, встала. Подошла к нему. «Хочешь спектакль, солдат? Получи антракт. Со сменой сценария». И не просто поцеловала. Засосала. Это был поцелуй-заявление, поцелуй-приговор, влажный, яростный и без намёка на шутку. Её руки впились в его плечи, и он почувствовал, как по всему телу, поверх боли, пробежала знакомая, пьянящая дрожь. На секунду он забылся. Совсем. И тогда она оторвалась, недовольно шикнула ему в лицо: — Дурак. Кир рассмеялся, довольный. Смех заставил его вздрогнуть всем телом и снова вспомнить о культе. «Всё на месте. Всё болит. Жив. Рядом лекарство. Мгновенный обезбол». Клиентка больше не задавала вопросов. Глеб наблюдал за этой сценой с каменным лицом, но в уголках его глаз читалась смесь раздражения и тайного веселья. Конченные идиоты. Кир вернулся на своё место и просидел там до самого вечера, изредка отвлекаясь, чтобы просто смотреть на неё. Когда работа была закончена, он подошёл оценить результат. Подойти — значило снова встать, снова перебороть спазм. Но он сделал это. Большая, сложная татуировка на лопатке. Клиентка была в восторге. Глеб кивнул одобрительно — высшая похвала. А Кир просто ахуел. Его девушка. Ебанная волшебница. Нет, ведьма. Точно ведьма. — Пробивай чек, администратор, — сухо сказал Глеб, указывая на кассу. Кир с глубоким, театральным вздохом, видимо манеры Макса оказались заразны, повиновался. Клиентка, расплачиваясь, рассмеялась: — Смешные вы. Я сразу поняла, что у вас что-то есть. Но хотелось поговорить, а тут такой удобный повод. Кир только хмыкнул в ответ, уже ловко орудуя в интерфейсе электронной кассы. Пробил этот ебучий чек и сунул бумажку Глебу. И в этот самый момент, когда клиентка получала от Риты последние рекомендации по уходу, дверь в студию распахнулась, впустив порыв холодного воздуха. На пороге стояли Даня и Макс. Они замерли, увидев за админской стойкой не Глеба, а Кирилла, с видом заправского бариста-бухгалтера. На их лицах медленно расплылось одинаковое выражение полнейшего недоумения, быстро сменившееся диким, сдерживаемым хохотом. Кир расслабился, видя, что ни Глеб, ни Рита не оценивают его как угрозу, которую нужно немедленно нейтрализовать. Его «оборонные» щупальца медленно втянулись обратно. А вместе с ними ушло и то адреналиновое напряжение, что держало боль в отдалении. Усталость и боль накрыли его волной, от которой потемнело в глазах. Он едва удержался, упёршись ладонями в стойку. В ушах зазвенело. Не от боли. От тишины. От того, что мотор войны внутри него наконец-то, на секунду, заглох. И в этой внезапной тишине всё невыносимое тело закричало хором: «Довольно!». Блять. — Я тут потому, что машина одна была, а всем разом нужно было разбежаться, — пояснил он, глядя на вошедших Данилу и Макса, стараясь, чтобы голос не дрожал от накатившей тошноты. — Мама с тортом, Стёпа на секцию, а Рита — на первого клиента. Получилось, что я и шофёр, и админ. Глеб, убирая инструменты на стерилизацию, спокойно добавил, глядя на Даню, который всё ещё не мог оправиться от картины Кирилла за стойкой: — Весь день показывал, какой он альфа, не зная, что я женат. — А что ж кольцо не носишь? — парировал Кир беззлобно, но с лёгким вызовом, цепляясь за этот разговор, как за соломинку, чтобы не думать о том, что сейчас рухнет. — Правила безопасности. Кольцо — лишний риск травмы и инфекции. В студии — табу. — Ну не знаю, — Кир обнял Риту за талию, когда та подошла выбросить картриджи в отдельную мусорку. Его рука дрожала. Он надеялся, что она не заметит. — Рита будет носить. Так что меняй правила. Рита фыркнула, толкнув его локтем в бок, но не отстранилась. И тут она почувствовала дрожь. Не от смеха. От изнеможения. Она обернулась, встретилась с ним взглядом — и всё поняла. Без слов. Её лицо тут же стало серьёзным, а в глазах промелькнула тревога. В этот момент в его кармане прозвучал короткий, триумфальный звук уведомления из банковского приложения. Кир замер, достал телефон, и его лицо, всегда такое напряжённое, на секунду стало абсолютно пустым от удивления. Всё внутри застыло. Даже боль в культе, этот вечный фон, на мгновение отступила, заткнутая чем-то более мощным. Потом по нему медленно поползла волна. Сначала просто лёгкая тень, а потом — чистая, без примесей, победа. Победа не над системой. Победа над собой. Над тем, кто считал себя бесполезным. Он молча, словно в трансе, протянул телефон Рите и показал ей экран. Её глаза округлились. Она взяла телефон, вглядываясь, будто цифры могли исчезнуть. Беспокойство о нем не исчезло. Просто стало фоном его триумфа. — Кирюш… это… твой заказ? Первый? — Угу, — он лишь кивнул, голос немного хриплый. — И тебе… заплатили? Уже? — Ага. Посыпались вопросы, тихие, взволнованные. Долго делал? Сложный был? Это не были великие деньги. Скорее, символическая сумма. Но для него это был не просто перевод. Это был первый, зримый, материальный шаг. Кир, который считал себя обузой, бесполезным калекой, только что доказал себе и всем: он может. Он может больше. Атмосфера в студии, и без того потеплевшая после ухода клиентки, стала совсем домашней. Все расслабились. Глеб, наблюдая за тем, как Кир осторожно опирается на стойку администратора, уже чуть расслабленный, решился на вопрос. — А что у тебя с ногой, если не секрет? Старое? Тема была не самой приятной, но сейчас, под кайфом от первой зарплаты, что глушило горящую весь день боль, Кир ответил без привычного стёба: — Военное. Ампутация выше колена. Глеб кивнул, задумчиво глядя на его штанину. Потом произнёс то, что, видимо, давно крутилось у него в голове: — Не думал, что Рите нужны ещё модели? А тут как раз… «сложный случай». Работа со шрамами, с рубцовой тканью — всегда не простая. Требует другого подхода, другого давления. Лучше, конечно, не сейчас. Подождать, пока шрамы созреют, месяцев шесть... «Ждать? — мысленно переспросил Кир. — Шесть месяцев? Блять, да я за шесть месяцев с этой культёй с ума сойду, глядя на неё такую… Божественную. Творящую. Его. Нет. Если ждать — то я передумаю. Если ждать — то боль снова станет просто болью, а не холстом. Сейчас. Пока я на этом ебучем кайфе от того, что я хоть что-то могу. Пока она смотрит на меня не как на пациента, а как на мужчину, который только что заработал свои первые деньги.» Киру уже было плевать на все «лучше» и «не сейчас». Плевать на то, что он не думал об этом раньше. Он посмотрел на Риту. Прямо. С вызовом. «Согласен. Прямо сейчас. Если ты готова». Он не говорил. Говорили его глаза, его чуть приподнятый подбородок, вся его поза, замершая в ожидании её ответа. «Ещё одна боль? Да хуй с ним. Пусть будет боль. От её рук». Рита подошла к нему медленно, потянулась, обняла за шею, притянула к себе так, чтобы их лбы соприкоснулись. — Уверен? — прошептала она так тихо, что слышал только он. — Там… там страшно. И сложно. И тебе больно. Я вижу, Кир. — Блять, да, — выдохнул он ей в губы. — Уверен. Выбирай любой эскиз. Твой. Только твой. И только сейчас. Макс, услышав это, оживился: — Фрихенд! Пусть делает фрихенд! С нуля! Без готовых эскизов! Рита закивала, её глаза загорелись азартом, смешанным с трепетом. Она горела своей работой. И ради такого он готов был отхуячить себе вторую ногу, не то, что просто дать ей творить на этом куске мяса. — Да! Только так! Кир не ебал, что такое «фрихенд». Но она хочет — он повинуется. Сегодня так. Просто, потому что она красотка, и её глаза горят, как два чёрных солнца, которые ярче любой боли. Уже через полчаса он сидел на месте клиента, в одних трусах, прикрытый одноразовой пелёнкой. Ему было плевать на то, что здесь Глеб, Макс. Тем более последнему он уже доверял как своему, после той ночи. Пока Рита и Глеб крутились вокруг его культи, осторожно ощупывая шрамы, ворча «рано» и набрасывая что-то синим маркером, Кир говорил с Максом. — Ну и как, первый блин комом? — спросил Макс, развалившись на соседнем кресле. — Кислым вышел, но съедобный, — усмехнулся Кир, игнорируя дискомфорт от прикосновений. — Клиент не вернул на доработку, оплатил. Уже победа. — Слушай, а я знаю пару контор… ну, не контор, а таких же фрилансеров, как ты. Им вечно нужны руки… ну, в общем, программисты. Даже с минималкой. Хочешь, кину контакты? Они адекватные. Глаза Макса горели неподдельным интересом. Он достал телефон, начал что-то показывать. «Вот тут ищут… тут тестовое дают простое…». Даня наблюдал со стороны, молча попивая чай, который сварил сам. Он просто радовался, что брату в этот момент было «окей». Или он мог делать вид, что окей… Тоже успех. Тем временем эскиз был готов. Рита, нервно сглатывая, попросила его оценить. — Ну что, солдат, готов к осмотру? Кир посмотрел в зеркало, которое Глеб поднёс к культе. И ахуел. Это было нечто среднее между терновым венцом и ползущим, цепким растением. Шипы идеально, зловеще красиво ложились по контуру самых грубых, растянутых шрамов, как будто всегда были их частью. А из этого колючего хаоса, из самого центра адской боли, выбивались, прорывались наружу цветы. Не гладкие и нежные, а тоже с шипами, стеблями, закрученными в упрямую, живую спираль. Это была их история. Вся. Без прикрас. Боль, шипы, и жизнь, которая проросла сквозь всё это. Кир не мог найти слов. Просто смотрел, открыв рот. Потом перевёл взгляд на Риту, которая замерла в ожидании, кусая губу. — Ахуеть, — наконец выдавил он. Потом ещё раз, уже увереннее: — Просто ахуеть, Рита. Это… это мы. Она кивнула, и в её глазах блеснули слёзы облегчения и гордости. Приступила к работе, взяв с него обещание: — Если будет хоть чуть-чуть больно — не терпи. Скажешь. Я буду максимально аккуратна. Первые минуты она после каждого штриха поднимала на него глаза, ища в его лице гримасу боли или тень тревоги. Но нет. Больно было, но он питался этой болью. Жрал до последней ложки, наслаждаясь. Это были её руки. Они не могли сделать ему реально больно. Они скорее вырывали ту боль, что засела на подкорке. Чтобы отвлечь и её, и себя, Кир начал травить байки. — Помнишь, Дань, как мы в детстве с пацанами на стройке гвоздями в доски целились? Я всегда выигрывал. Глаз-алмаз. — Выигрывал, потому что спиздил у отца его строительный карандаш с отвесом и прицеливался по нему! — тут же вставил Даня, качая головой. — Тормоз! Это была тактическая хитрость! — Кир засмеялся, и Рита улыбнулась, не отрываясь от работы. Смеётся – значит живой. Пусть и в ипостаси святого мученика. — А помнишь того кота Мясника, что к тебе на даче у друзей прибился, Дань? — подключился Макс. — Ты его так откормил, что он с дивана слезть не мог, только перекатывался. — Он не перекатывался! Он… стратегически перемещался! И Мясник — гениальная кличка. Он же всех соседских кур перебил. — Перебил, блин, он с ними спал! Они его как вожака признали! Глеб, готовя новые картриджи, с невозмутимым видом вставил: — У меня был клиент, который хотел набить портрет своей черепахи. На всю спину. Говорил, она «воплощение стоицизма». Я полчаса его отговаривал. В итоге сделал черепаху… но в стиле аниме. С огромными глазами и в костюме самурая. Он был счастлив. Все фыркнули. Атмосфера с утра изменилась до неузнаваемости. Из напряжённой, взрывоопасной она превратилась в эту — тёплую, немного бестолковую, наполненную смехом и общими историями. Рита работала. А Кир не мог оторвать от неё глаз. Игла шла по участку плотного рубца. Боль из острой стала тупой, глубокой, будто сверлили кость. Он стиснул зубы, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. «Блять. Вот здесь. Здесь резали. А теперь она здесь рисует цветы. Какая же ты, сука, волшебница. Рисуй. Режь. Только не останавливайся. Я всё выдержу. Лишь бы этот рисунок остался. Выжги нахуй всё, жемчужинка». Рита почувствовала это напряжение под своими пальцами. Её взгляд метнулся к его лицу. Он смотрел на неё. Не на потолок, не в сторону. Прямо в глаза. В них не было мольбы. Был приказ. Чёткий, как удар ножом: «Не смотри на меня. Смотри на свою работу. Я в порядке». Она кивнула, почти не заметно, и опустила глаза обратно на кожу, но сердце её сжалось. Она поняла. Всё это время, пока он смеялся и травил байки, он просто… терпел. Ради неё. Ради себя. «Этот дурак клин клином вышибает…», — прошелестело у неё в голове, смешавшись с болью и нежностью. И всё же ей было не противно прикасаться к этому убогому, изуродованному месту. Потому что она творец. Потому что она любит его. Потому что она его. Его, блять. Она делает это ради него. Он терпит ради неё. Ради себя. Ради них. Они оба понимали это, когда ловили взгляды друг друга. Когда она, на секунду аккуратно, почти благоговейно проводила чистыми пальцами по уже набитому участку, смахивая лишнюю краску. Ебать, как он любит её. «Боже, Кир…» — пронеслось в голове. Она в очередной подняла на него глаза, полные немого вопроса и боли за него. И снова — этот стальной, не терпящий возражений взгляд. «Не жалей. Делай своё дело. Я справлюсь». Она проглотила ком в горле, взяла новый картридж и продолжила, стараясь быть ещё нежнее, ещё точнее. Если это его война, то её оружие — мастерство. И она не подведёт. Его оружие – его собственное сумасшествие. Его любовь. Она заставляла его поворачиваться, ложиться на бок, потом почти на живот. Он покорно ворочался на кушетке, надевая маску «всё окей», продолжая подкалывать Данилу за его первую несчастную любовь, а Макса — за его сомнительные эксперименты в живописи. И вот, наконец, она отложила машинку. Вытерла пот со лба. — Всё. Готово. Глеб подошёл, внимательно осмотрел работу, покрутил зеркало. — Чисто. Очень чисто для первой работы со шрамом… Особо со свежим. Молодец, Рита. Кир поднялся, превозмогая единый, раскалённый гул, в котором теперь невозможно было отделить ноющую усталость культи от жжения свежей татуировки — они слились в один коктейль, в одну странную форму чувствительности, и подошёл к большому зеркалу, ловя равновесие при помощи подоспевшего Макса. Долго смотрел. Переводил взгляд с отражения своей культи, теперь преображённой, на её лицо в зеркале. Потом обратно. Она стояла сзади, вся в напряжении, ожидая вердикта. — Ну что, мастер? — его голос прозвучал тихо, без обычной хрипотцы. — Выставляй счёт. Рита моргнула, сбитая с толку. Сегодня он, кажется, решил побить рекорд в доведении её до самых разных эмоций. — Какой… счёт? — За работу. — Он ткнул пальцем в сторону своей культи. — Это же не «на пробу». Это твоя работа. Первая такая работа. А за работу платят. Выставляй цену. В студии наступила тишина. Глеб одобрительно кивнул. Макс присвистнул. Даня просто смотрел. — Кир, я не… — начала Рита, но он перебил, сделав шаг вперёд, опять же опираясь на плечо друга. — Не «я не». Ты — мастер. Ты только что сделала из моего увечья… искусство. Из боли — красоту. «Из моей боли, которую я тебе подал на блюдечке, потому что больше не знал, что тебе дать. Потому что моё тело — это всё, что у меня сейчас есть. И я отдаю его тебе на переделку. Чтобы оно стало нашим.» — мелькнуло в голове, когда он прислушался к ощущениям. Боль была. Она никуда не делась бы. Но теперь она была святой. Отражённой на его больном обрубке как икона. — Ты думаешь, это ничего не стоит? Для меня это… — он запнулся, подбирая слова, и они вырвались сдавленно, но твёрдо: — Это дороже любых денег. Но деньги — это знак. Знак того, что ты профессионал. Что твоё время, твой талант, твои нервы — имеют цену. Так что, Маргарита Черных, сколько я тебе должен? Он смотрел на неё не как влюблённый, а как заказчик, признающий мастерство художника. Но в глубине его серых глаз горело что-то ещё — безумная гордость за неё и та самая, абсолютная любовь, для которой нет слов. Рита смотрела на него, и по её лицу медленно, преодолевая смущение и неуверенность, расползалась улыбка. Она поняла. Это не шутка. Это его способ сказать «спасибо» и «я верю в тебя» на единственном языке, который он считал по-настоящему честным — языке действий и ценности. — Половину от стандартного тарифа студии за такой размер, ты же модель, — сказала она, и голос её не дрогнул. — И… кофе от моего личного администратора на все будущие сеансы. Кир хмыкнул, уголки его губ дрогнули. — Кофе — это должок Глеба. А деньги — твои. Договорились. — Он достал телефон. — Реквизиты. Сейчас переведу. Пока он совершал оплату, Глеб, наблюдавший за этой сценой, сказал тихо, но так, чтобы слышали все: — Правильное решение, Кирилл. Самый ценный клиент — тот, кто ценит труд. Кир, закончив перевод, показал Рите экран с подтверждением. — Всё. Расплатился. Теперь, — он наклонился к ней, и его тон сменился с делового на низкий, интимный, полный обещаний, — теперь я твой должник по полной программе. И отдам долг. Со всеми процентами. Договоримся. В его взгляде было столько обжигающей нежности и хищной благодарности, что у Риты перехватило дыхание. Он заплатил ей не за татуировку. Он купил ей уверенность. И теперь считал, что принадлежит ей ещё на один долг больше. Самый лучший долг. Когда они наконец собрались уходить, Макс и Даня решили остаться в городе, на квартире Макса. Глеб, уже в куртке, поблагодарил Риту за работу, кивнул Кириллу и, доверив ей закрытие студии, ушёл. Кир, уже одевшись, старался не думать о новой, странной боли. Свежая татуировка под тканью брючины и давление протеза создавали дискомфортный, жгучий дуэт. Но ему было насрать. Теперь это была приятная боль. Та, что остаётся после хорошего боя или великолепного секса с этой рыжей красоткой. Та, что напоминает: ты жив, и в твоей жизни есть что-то настоящее. Прошлую он сожрал. И сожрёт снова, если придётся. Он рвался помочь Рите с уборкой, но, в ответ получал её строгий инструктаж, лишь слушал. Стоял, прислонившись к стойке, и впитывал каждое слово про стерилизацию автоклавом, про утилизацию остатков краски и картриджей, про протирание поверхностей спецраствором. Он старался понять. Но больше всего старался поймать её взгляд. Поймать саму её — эту сосредоточенную, хозяйственную, взрослую Риту, которой он так безумно гордился. Когда она, наконец, выключила последний свет, кроме дежурного, и сняла фартук, он не выдержал. Подошёл, взял её лицо в свои ладони — шершавые, с ещё не сошедшими мозолями от костылей, — и наклонился. Поцеловал. С такой бесконечной, почти невыносимой нежностью, что у неё подкосились ноги. Потом он мягко повернул её голову в сторону большого зеркала на стене. — Смотри, — прошептал он ей в ухо. В зеркале отражалась странная пара. Она — хрупкая, почти ребёнок в его огромной толстовке, которую он накинул на неё сверху. Та, что всегда тянется к нему на цыпочках. А он… Он искал слово. — Сильный, — сказала она сама, проследив за его взглядом. Она прижалась к нему, одной рукой обнимала за талию, чувствуя под пальцами жёсткие мышцы и рёбра. — Мой сильный, невозможный, иногда слишком вредный, красивый мужчина. Кир обнял её в ответ, опустив подбородок ей на макушку, и просто смотрел на их отражение. Потом его голос, тихий и хриплый, прозвучал у неё над ухом: — Ты же видела. Весь день. Как мне было не... окей. Она замерла, не дыша, чувствуя, как по её спине пробежали мурашки. — Видела. — И всё равно не остановила. Не сказала «хватит». Почему? Она обернулась в его объятиях, чтобы видеть его лицо в зеркале. Его глаза в отражении были тёмными, бездонными колодцами, в которых тонул весь сегодняшний свет. — Потому что ты не просил остановиться. Ты просил поддержать твоё сумасшествие. Взглядом. Всем своим видом. И я... я уважаю твои просьбы. Даже такие, — её голос дрогнул. — Потому что знаю, зачем ты это делал. Он медленно кивнул, его губы в зеркале дрогнули в подобии улыбки. — Ну и зачем, жемчужинка? Говори. Я хочу услышать, как ты это сформулируешь. Рита сделала глубокий вдох, глядя на их сплетённые фигуры. — Чтобы доказать. Не мне. Себе. Что твоя боль — не хозяин. Что ты можешь взять самый уродливый кусок себя, самый больной, и отдать его мне. Не как жертву. Как... материал. Как доверие. Чтобы стереть грань между «тобой целым» и «тобой сломанным» в твоих же глазах. Чтобы я прикасалась не к ране, а к тебе. Всему. Сразу. Он закрыл глаза, прижавшись лицом к её волосам. Его дыхание стало горячим и неровным. — Блять. Да. Именно. Чтобы ты не боялась до меня дотрагиваться. Чтобы я сам не боялся, что ты отшатнёшься. Теперь... теперь у нас есть общее место. Самое больное. И самое красивое. Оно наше. — Оно наше, — повторила она шёпотом. — И я его люблю. Как люблю тебя. Всю твою... «территорию Ковалёва», со всеми минами и воронками. Кир лишь крепче обнял её в ответ, опустив подбородок ей на макушку, и просто смотрел на их отражение. Она достала телефон, не отрываясь от него, и сделала несколько снимков. На них он не давил, не доминировал. Он просто был. Рядом. Опора. Целовал макушку, а её лицо, прижатое к его груди, светилось таким счастьем, что на фотографиях, казалось, исчезали их все шрамы, все тени под глазами. Она говорила. Много и долго, пока его руки переместились на её плечи и начали бережно, почти медитативно разминать затекшие мышцы. — Сегодняшний день… он был самым важным. После побега. После твоего возвращения. Мы сделали это вместе. Ты дал мне… не уверенность даже. Ты дал мне право. Право быть твоей художницей. Право быть твоим… всем. И я… я так благодарна тебе. За всё. Даже за тупые шутки с той клиенткой. Потому что это тоже часть тебя. И она — моя, мой вредный провокатор. Он не перебивал. Только целовал её в макушку снова и снова. Как в первый раз. Как будто заново открывал для себя эту маленькую рыжую маковку. Его любимую маковку. После этого прилива нежности они наконец-то, молча, не прекращая улыбаться, засобирались домой. Оделись. Рита трижды проверила, выключен ли автоклав и свет в санузле. Кир забрал свой ноутбук — спонсор маленькой победы сегодня. Вышли на холодную, почти зимнюю улицу. Он не отпускал её руку. Она же ощущала себя самой счастливой, самой маленькой, самой хрупкой и самой защищённой на свете. И говорила об этом, не умолкая, пока они шли к машине. О том, как пахло им в студии. О том, как смешно хмурился Глеб. О том, какое у Макса было лицо, когда он увидел Кира-администратора. Кирилл по-джентльменски, с преувеличенной галантностью открыл ей дверь, усадил, пристегнул. Он завёл машину, и в салоне стало слышно его дыхание. Не ровное, а чуть прерывистое, как будто он только что поднялся по лестнице. Рита повернулась к нему. Он сидел, уставившись вперёд, челюсть напряжена. Она протянула руку, чтобы прикоснуться к его щеке. И он повернул голову. Взгляд был таким же, как в студии. Усталым до дрожи, но абсолютно ясным. «Не сейчас. Не здесь. Позже». Она опустила руку, сжала её в кулак на колене и кивнула. «Хорошо. Позже. Но я вижу. И я здесь». Он положил руку на её колено, и от этого простого касания её будто завело тоже. Ему тяжело. Но она – его лекарство. — Слушай, сильно устала? — спросил он, глядя на дорогу. — Нет. Совсем нет. Я… окрылена. — Ну, тогда поехали кататься. Он не поехал домой. Он повёл машину в центр, который в этот поздний час светился жёлтыми огнями фонарей и голубыми неоновыми вывесками. Ехал максимально аккуратно, лавируя по узким, знакомым ему с детства улочкам. Показывал ей уголки, где она никогда не была. Где он дрался, где пил первое пиво, где убегал от ментов впервые в жизни, за неподобающую надпись на стене какого-то здания. Почти нигде она не была. Этот город, оказывается, мог быть не только тюрьмой или убежищем. Он мог быть просто их городом. Он остановился на красный, и его плечи на секунду расслабились. Он прикрыл глаза, глубоко вздохнул. Она видела, как он незаметно для себя растирает бедро — точнее, то место, где оно заканчивается. «Он горит изнутри, — с холодной, ясной болью поняла она. — Всё горит. И он везёт меня кататься». Она хотела сказать: «Давай домой». Хотела приказать. Но посмотрела на его профиль, освещённый неоном вывесок. Он был сосредоточен. На этой дороге. На этой задаче. На том, чтобы дать ей этот вечер. Это был его способ любить. Через преодоление. Через боль, которую он прятал, как самый ценный и самый позорный кусок. И её роль — принять его. Не разворачивая, не вскрывая упаковку. Просто принять. Она молча положила свою руку поверх его на рычаг КПП. Не для того, чтобы утешить. Чтобы напомнить: «Я тут. Куда бы ты ни вёз». Он привёз её на набережную. Остановился у одинокого фудтрака, работавшего круглосуточно. Чмокнул её в щёку, сказал «жди», и вышел. Вернулся с двумя картонными стаканами. Пахло корицей, апельсином и гвоздикой. — Глинтвейн. Безалкогольный, — сказал он, протягивая ей стакан. — Чувак грел в микроволновке, но пахнет сносно. Она увидела, как ему больно даже просто сгибаться, чтобы устроиться поудобнее. Дыхание сбивалось от малейшего движения, но он старался отвлечь её от этого, поправляя своё сидение или её ремень. И в этот момент их взгляды встретились. В его глазах не было уже того стального приказа. Была усталость. И что-то хрупкое, почти беззащитное. Как будто все его укрепления рухнули, и осталась только правда. Он не сказал «не смотри». Он просто смотрел, позволяя ей видеть всё. И в этом молчаливом разрешении было больше доверия и близости, чем в тысячах слов. Она улыбнулась ему — не жалеющей улыбкой, а улыбкой соучастницы. «Я вижу. И ты — ахуенный. И я твоя». Они сидели в машине, пар из стаканов смешивался с паром от их дыхания на холодном стекле. Он гладил её колено, её руку, просто держал её пальцы в своих. Много говорили, обо всём и одновременно ни о чём. Тихими, уставшими, но счастливыми, несмотря на боль, голосами. — Кажется, жизнь-то… налаживается, — сказала Рита, прижимаясь щекой к его плечу. — Не сглазить бы, — буркнул он, но в его голосе не было мрака. Была та же самая, осторожная надежда. Они говорили о будущем. О том, что Кир скоро, может, найдёт ещё заказов. О том, что у Риты появятся свои клиенты. О том, что нужно подумать про отдельное жильё. Не сейчас, но… скоро. И в какой-то момент Кир глянул на неё. Его лицо в свете уличного фонаря стало серьёзным, почти тревожным. Тянуть больше не было сил. Никаких. Всё тело кричало от усталости и боли. В горле стоял ком. Но внутри, под всем этим шумом страдания, была тихая, абсолютная ясность. «Сейчас или никогда. Ты — калека, Ковалёв. У тебя нет ноги, нет стабильной работы, только ярость и эта девушка, которая почему-то смотрит на тебя, как на бога. Ты предлагаешь ей себя? Это же издевательство. Но… я не могу иначе. Если не скажу сейчас — я сдохну. Просто тихо сдохну от этого счастья быть рядом, которое мне не по чину. Лучше пусть откажет. Лучше пусть скажет правду. Чем я буду жить в этой пытке надежды». Она видела, что он замолчал не просто так. Чувствовала. Каждой клеточкой кожи. «Нет. Нет, Кир, не сейчас. Ты устал. Ты на пределе. Это не время для таких слов, они запутаются в твоей усталости и в этой боли, которую ты от меня прячешь. Скажи завтра. Скажи когда-нибудь. Только не сейчас, когда твой голос звучит так, будто ты идешь по битому стеклу...». Но… — Рит, — начал он, и голос его слегка подсел. — Я понимаю. Не время. Не место. Глинтвейн из микроволновки и тачка брата — это не романтика. Но… ты выйдешь за меня? Не, предложение, конечно, хуйня полная, понимаю. Ни кольца, ни колен. Но… я должен был спросить. Потому что иначе задохнусь... «Откажи. Сделай милость. Освободи. Или… или спаси. Окончательно. Навсегда». Мир остановился. Шум города, пар от глинтвейна, пульсация в её собственных висках — всё исчезло. Остался только он. Его лицо, на котором застыла гримаса ожидания самого страшного приговора. И в этой гримасе не было ни капли надежды. Была только готовность принять отказ. Как должное. «Он думает, что я откажу. Он спрашивает, уже простившись с ответом «да». Он предлагает мне себя, как последнюю, отчаянную глупость, в которую сам не верит». И это — больше, чем любая боль, больше, чем любая ярость, — переломило что-то в ней навсегда. Он не успел сказать что-то ещё, что-то колкое по отношению к себе. Через секунду они уже целовались. Она плакала, смеясь сквозь слёзы, и шептала ему в губы между поцелуями: «Да. Да, конечно, да. Ты дурак. Да». Слово вырвалось прежде, чем она осознала его. Оно было не мыслью, а инстинктом, рефлексом, более глубоким, чем дыхание. «Да. Конечно, да. Как можно ещё ответить на этот вопрос, который звучит не как предложение, а как крик из темноты: «Возьми меня, я больше не могу быть один в этом аду»? Как можно отказать человеку, который отдаёт тебе свою боль как обручальное кольцо, а свою ярость — как клятву верности?» Они оба плакали. Тихими, счастливыми, очищающими слезами. Потом снова говорили. Теперь уже о их будущем. Настоящем. О том, как они скажут родителям. О том, какая будет свадьба. О том, где будут жить. О том, что татуировка на его культе — это теперь и их общая тайна, и их общий знак. Знак того, что они проросли друг в друга навсегда. Сквозь бетон, боль и войну.