Цветы сквозь бетон

Кир проснулся от того, что мир снова был целым. Не потому, что изменился — потому что она лежала рядом, спиной к нему, и её дыхание было тем самым метрономом, под который билось его сердце. Он давно не спал. Часа два, наверное. Лежал на боку и смотрел. На её плечо, выскользнувшее из-под одеяла, на рыжие волосы, раскиданные по его подушке, на изгиб шеи, где пульсировала та самая жилка. Она спала с доверчивостью ребёнка, который знает — его не тронут. Эту доверчивость он купил ценой своей жизни. И теперь она была его самым дорогим трофеем. Боль в культе была тупой, фоновой — не будильник, а привычный шум. Он её игнорировал. Как игнорировал и тот факт, что сегодня — день. Тот самый. Он ненавидел его с детства. С тех пор, как понял, что это не праздник. Скорее напоминание, что год прошёл. Как всегда плохо, в страхах, боли, крови. Без особого счастья. Так что нет, спасибо. Лучше забыть. Но забыть не получалось. Потому сегодня он хотел только одного — чтобы время остановилось вот в этом моменте. В этой комнате. С ней. Он провёл рукой по её плечу, едва касаясь. Кожа была тёплой, бархатистой. Она вздохнула глубже, повернулась на спину, не открывая глаз. Потом потянулась, и её рука нашла его — не целенаправленно, а по привычке, в этом был её смысл. Уткнулась лицом в его шею. — Ммм… — выдохнула она, сонным, хрипловатым голосом. — Ты не спишь. — Не сплю, — подтвердил он, целуя её в макушку. — И не буду. Пока ты тут. Она открыла один глаз, потом второй. Увидела его лицо в сером свете утра — спокойное, без привычной стальной маски. Увидела тени под глазами, которые не исчезали даже после недели отдыха. И в её глазах промелькнула тревога. — Что-то болит? — Нет, — соврал он легко. — Всё болит, как обычно. Но это не важно. — Тогда что? Он помолчал, глядя куда-то поверх её головы, в потолок, где трещина расходилась лучистой звездой. Потом вернул взгляд на неё. — Останься со мной сегодня. Если свободна. Пожалуйста. Рита приподнялась на локте, сбитая с толку. Её рыжие пряди упали ему на грудь. — Кир… Я же всегда с тобой. Мы не расставались с момента… — Не про то, — перебил он мягко. — Не про «быть в одном доме». Про «быть здесь». В этой комнате. Целый день. Никуда не выходить. Ни с кем не говорить. Только… тут. Она смотрела на него, пытаясь прочитать между строк. Но его лицо было чистым листом. Только в глубине серых глаз тлел какой-то тихий, почти стыдливый огонёк нужды. — У меня… нет других планов, — медленно сказала она. — Глеб дал мне выходной после вчерашнего. Я думала, мы просто… будем. — Вот и будем, — он потянул её обратно, к себе, обнял так, чтобы её голова лежала у него на груди, а его подбородок касался её макушки. — Просто будем. Они так и лежали. Молча. Его рука медленно водила по её спине, под огромной футболкой, которая была на ней. Её ладонь лежала у него на животе, чувствуя каждый вдох, каждый микроскопический спазм мышц. И это было лучше любой мази. Лучше любого обезболивающего. Это был мир, замкнутый на двоих. И он начал думать, что, может, сегодня — не такой уж и проклятый день. А потом дверь в комнату распахнулась без стука. Первым влетел Стёпа, с сияющим лицом и коробкой в руках, обмотанной бантиком. За ним — мама, с подносом, на котором был торт и стояла одинокая свечка. Отец шёл сзади, с обычным своим каменным лицом, но в руках держал бутылку чего-то дорогого, что припрятывал «на особый случай». И замыкали шествие Даня и Макс — первый с виновато-счастливой улыбкой, второй — с уже готовым поздравлением на лице. — С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ! — протрубил Стёпа, не обращая внимания на то, что они лежат в обнимку, а Кир дёрнулся, как на пружине, лицо его мгновенно натянулось в знакомую кислую мину. Рита замерла, глаза её стали огромными от непонимания. Она перевела взгляд с праздничного шествия на Кирилла, который теперь смотрел в стену, челюсть напряжена до боли. — Что… что происходит? — спросила она тихо, больше глядя на него, чем на гостей. Елена Витальевна поставила поднос на тумбочку, бросив на сына тревожный взгляд. — Кирилл… мы просто поздравим… — Мы договорились, что вы не будете врываться как торнадо в шесть утра, — сквозь зубы процедил Кир, не глядя ни на кого. — И не будете свечки тыкать. Я не пятилетний. — Но ты же… 20! Круглая дата! — не унимался Стёпа, тыча коробкой в его сторону. — 20 лет долбоёбу, — резюмировал Кир, наконец повернув голову. Его взгляд упал на Риту, которая смотрела на него, пытаясь собрать пазл. Он вздохнул, и в этом вздохе было столько усталого раздражения, что даже Макс притих. — Я никогда не говорил тебе. Не хотел парить. С днём рождения, Кирилл Сергеевич. Тишина в комнате стала густой, неловкой. Рита сидела, обхватив колени, и смотрела на него. Сначала с шоком, потом с нарастающим негодованием. Она слезла с кровати, встала перед ним, заслонив его от всех своим телом в его же футболке, доходившей ей до середины бедра. — Ты… что? — её голос дрогнул. — Ты не сказал. Вчера. Когда мы… Когда ты… Ты не сказал! — А зачем? — он пожал плечами, всё ещё не глядя на неё, разминая одеяло пальцами. — Чтобы ты почувствовала себя обязанной что-то придумать? Чтобы я почувствовал себя долбоёбом, которому нужно внимание в этот ебучий день? — Кир! — её голос стал резче. Она наклонилась, почти нависла над ним, уперев руки в бока. Рыжие волосы спадали ей на лицо. — Ты спросил, выйду ли я за тебя! И не сказал, что на следующий день у тебя день рождения! Это же… Это же подло! В её глазах стояли слёзы — от обиды, от непонимания, от всего этого абсурда. — Не подло, — тихо сказал он, наконец подняв на неё взгляд. В его глазах не было насмешки. Была усталая правда. — Это — защита. От ожиданий. От этого вот, — он мотнул головой в сторону семьи с подносом. — Я ненавижу этот день. Всегда ненавидел. И вчера… вчера было про нас. Не про дату в паспорте. Сергей Анатольевич тяжело вздохнул, поставил бутылку на пол. — Ладно. Поздравили. Дальше сами разберётесь. — Он положил руку на плечо Елены Витальевны. — Идём, Лена. Пусть… отмечают. — Но как хочешь провести день, Кирян? — не унимался Макс, уже отступая к двери. — Может, куда смотаемся? Я знаю кое-какие места… — Нет, — отрезал Кир, и в его голосе прозвучала та самая сталь, которая не допускала обсуждений. — Никуда. Я хочу провести его здесь. С ней. В нашем убежище. Он посмотрел на родителей, и в его взгляде была не просьба, а констатация. — Совместный обед будет праздничным. Договорились? Больше никаких свечек, никаких песен. Просто… поесть вместе. Вечером. А до этого… оставьте нас. Пожалуйста… Елена Витальевна хотела что-то сказать, но Даня мягко взял её за локоть. — Мам, давай. Он имеет право. Они уходили по одному. Стёпа. Родители. Макс, который на прощание подмигнул Рите. Даня прикрыл дверь, но она осталась приоткрытой. Кир не двигался. Смотрел в потолок. — Закрой дверь, жемчужинка, — сказал он тихо, почти беззвучно. Рита стояла посреди комнаты, дрожа от смеси эмоций. Она резко развернулась, толкнула дверь ногой. Щёлкнула замком. В комнате снова стало тихо. Только их дыхание. Она медленно подошла к кровати. Не легла. Присела на край, спиной к нему, положив руки на колени. Сидела так минуту. Потом обернулась. Её лицо было серьёзным. — Почему? — спросила она просто. — Почему что? — Почему ты так ненавидишь свой день? Кир закрыл глаза. Потом открыл и уставился в тот же потолок. — Потому что в этот день всегда случается какая-то хуйня. В семь лет сломал руку, упав с дерева, куда полез, потому что «имениннику можно». В десять — родители поругались по хуйне, а я ещё много лет думал, что они разведутся. Из-за меня. В пятнадцать… в пятнадцать первый раз напился до потери пульса, потому что понял, что жизнь — говно, а день рождения это просто насмешка. В восемнадцать меня уже готовили к отправке. А в девятнадцать… — он сделал паузу, голос стал совсем плоским, — в девятнадцать я сидел в окопе. Так что, видишь? Не самый праздничный день. Рита слушала, не дыша. Потом медленно легла рядом с ним, на бок, лицом к его лицу. Не обнимала. Просто лежала и смотрела. — А сегодня? — спросила она шёпотом. — Что сегодня должно случиться? Он повернул голову, встретился с её взглядом. В его глазах не было привычной брони. Была усталость. И что-то ещё. Что-то голодное и беспомощное. — Я не знаю. Но если я проведу его здесь, с тобой… может, в этот раз не случится. Она кивнула, как будто это была самая идеальная логика в мире. Потом провела пальцами по его щеке, по тени щетины. — Чем будем заниматься? — её голос стал мягким, интимным. — Целый день в четырёх стенах. Думала, у тебя план. Кир смотрел на неё. На её губы. На глаза, в которых теперь плавала только нежность и вопрос. Он сделал глубокий вдох, как будто собирался нырнуть на глубину. И выдохнул слова так тихо, что она скорее прочитала их по губам, чем услышала: — Если ты не против… в постели. Во всех смыслах. Он замолчал, давая ей понять. Потом добавил, и в его голосе прозвучала не просьба, не приказ, а горькая, унизительная констатация факта: — Замечаешь, как я хочу тебя? Но нихуя не в силах сделать. Весёлое начало… Рита замерла. Её взгляд скользнул вниз, по его телу, под тонким одеялом. Поняла. Увидела напряжение в его мышцах, не только от боли. Увидела ту самую, немую борьбу между желанием и возможностью, которая тлела в нём всё это время. Она не сказала ничего. Просто легла ещё ближе. Так близко, что их носы почти соприкоснулись. Взяла его лицо в свои ладони — нежно, но твёрдо. — Как хочешь? — прошептала она, и её губы чуть дрогнули в улыбке. — Рассказывай. Кир закрыл глаза. Казалось, эта просьба — самая трудная задача за последний месяц. Говорить. Раскрываться. Просить. — Я хочу… — начал он, голос хриплый от напряжения. — Я хочу, чтобы ты была сверху. Чтобы я мог видеть твоё лицо. Всё твоё лицо. И чтобы ты… не торопилась. Рита кивнула, её пальцы мягко водили по его вискам, массируя, расслабляя. — Продолжай. — Я хочу… чтобы ты сняла эту чёртову футболку. Мою же, блять. — Он усмехнулся беззвучно. — Хочу видеть тебя. Всю. При свете. Не в тёмной подсобке. Здесь. Чтобы ты… чтобы ты села на меня. И чтобы я мог держать тебя за бёдра. Но… — он открыл глаза, и в них мелькнула ярость на себя, — я не смогу. Руки… они дрожат. От слабости. От всего этого… отдыха, блять… — Это не слабость, — тут же парировала она, целуя его в уголок губ. — Это усталость. Это тело, которое выжило. И я буду сама держаться. Ты просто… лежи. И смотри. Он глотнул, кивнул. Потом продолжил, и слова текли теперь легче, вырываясь наружу, как вода из прорванной дамбы: — Я хочу, чтобы ты касалась меня. Всюду. Где только захочешь. Только… не культи. Пожалуйста. Не сегодня. Сегодня… сегодня я хочу забыть, что она есть. — Хорошо, — шептала она, уже целуя его шею, его ключицы, отодвигая воротник футболки губами. — Только ты. Целый ты. — И я хочу… чтобы ты говорила. Всё, что придёт в голову. Как в тот раз, по телефону. Говорила, что чувствуешь. Что… что я твой. Что ты моя. Что даже… даже так, с одной ногой и хуёвым настроением… — голос его сорвался, он стиснул зубы, — что даже так ты хочешь меня. Скажи это. Пожалуйста. Рита оторвалась, посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде не было и тени сомнения или жалости. Была та самая, яростная нежность, которую она выковала в огне их общей войны. — Я хочу тебя, Кирилл Сергеевич Ковалёв, — сказала она чётко, без дрожи. — С одной ногой, с двумя, без ног вообще. С твоей яростью, с твоей болью, с твоим ебучим сложным характером. Я хочу тебя именно таким. И сейчас я это докажу. Она отстранилась, села на кровати рядом с ним. Медленно, с какой-то почти ритуальной торжественностью, потянула края футболки вверх. Сначала открылся её живот — плоский, с едва заметными мурашками от утренней прохлады. Потом рёбра, грудь. Она стянула футболку через голову и отбросила её на пол. Сидела перед ним, в одной единственной детали нижнего белья, в луче серого утра, падавшего из окна. Не стыдясь, не прикрываясь. Её рыжие волосы падали на плечи, а глаза горели тем самым огнём, который он помнил с самого начала. — Вот, — прошептала она. — Вся твоя. Только твоя. В твой проклятый день рождения. Кир смотрел, и дыхание перехватило у него в горле. Он не мог оторвать глаз. От её груди, от изгиба талии, от того места, где бедра расходились мягкими, соблазнительными линиями. Это была не просто нагота. Это было доверие, выложенное перед ним, как самый дорогой подарок. И он чувствовал, как его собственное тело, забыв на секунду о боли, отвечает на этот дар жарким, настойчивым пульсом желания. — Боже… — выдохнул он. — Ты нереальная. Она улыбнулась, и в этой улыбке была вся её власть. Потом наклонилась, начала целовать его. Сначала губы — медленно, глубоко, заставляя его отвечать и забывать каждую дурную мысль. Потом шею, грудь. Её руки скользили по его голому торсу, обводя каждую родинку и шрам. Каждый поцелуй, каждое касание её губ были как лекарство, впрыснутое прямо в вену. Боль отступала, сжималась в маленький, тлеющий уголок сознания. Главным стало только это: её кожа на его коже, её запах — смесь сна, шампуня и чего-то неуловимо своего, только её. — Ложись удобнее, — прошептала она ему в губы. Он лег, и она перекинула ногу через его тело, усаживаясь сверху, но не сразу на него, а рядом, на бёдра. Её пальцы играли с резинкой трусов, то цепляя, то отпуская. — Можно? — спросила она, глядя ему в глаза. — Ты спрашиваешь? — он хрипло рассмеялся. — Да, блять, да. Только… осторожно. Я… я не уверен, что выдержу долго. — Никто не торопится, — она наклонилась, целуя его в живот, пока её пальцы стягивали тонкую ткань. — У нас целый день. Она стянула с него трусы одним движением, помогая ему приподнять бёдра. И вот он лежал перед ней полностью обнажённый. Со всеми своими шрамами, со свежей татуировкой на культе, с тем местом, где его желание к ней было выложено таким твёрдым, беззащитным доказательством. Рита не отвела взгляд. Она смотрела. На всё. Медленно, изучающе. Потом протянула руку и коснулась его. Нежно, почти робко. Он вздрогнул всем телом, застонал — долгим, сдавленным звуком, в котором смешались боль и наслаждение. — Видишь? — прошептал он, глядя на неё снизу вверх. Его руки лежали по бокам, пальцы впивались в простыню. — Видишь, как ты на меня действуешь? Даже сейчас. Даже со всей этой… Болью. — Вижу, — ответила она, и её голос дрогнул от эмоций. Она снова коснулась его, уже увереннее, обхватывая ладонью, двигаясь вверх-вниз. — И ты… ты прекрасен. Весь. Каждый шрам. Каждый мускул. Каждая часть тебя. Он закрыл глаза, откинув голову на подушку. Её прикосновения были не просто прикосновениями. Они были заклинанием. Каждое движение её руки будто говорило: «Ты жив. Ты желанен. Ты мой». — Рита… — простонал он. — Я не могу… Я сейчас… — Терпи, — приказала она мягко. — Ты хотел, чтобы я села на тебя. Так терпи. Она отпустила его, поднялась выше, и он почувствовал, как её бёдра касаются его. Она смотрела ему в глаза, медленно, очень медленно опускаясь на него. Он вошёл в неё легко, влажно, и от этого одновременного чувства наполнения и принятия у него потемнело в глазах. — Боже… — это был не стон, а молитва. Молитва, что столкнулась с холодной, рациональной мыслью. — Рита… Блять. Рита. Резинки… Она села полностью, приняв его всего, до конца, не слушая его просьб. Сидела неподвижно секунду, две, позволяя ему привыкнуть к ощущению, а себе — к чувству его внутри. Потом положила ладони ему на грудь, нащупала рёбра, сердце, бешено колотившееся под кожей. — Вот, — выдохнула она. — Ты внутри меня. Весь. Где ты должен быть. Кожа к коже. И да, я на таблетках. Потому что хочу всего тебя. Он открыл глаза. Смотрел на неё. На её лицо, слегка запрокинутое, на полуприкрытые веки, на губы, приоткрытые в тихом стоне. Она была богиней. Его богиней. И она сидела на нём, принимая его, такого сломанного, такого неидеального. Он ещё успеет поспорить с ней о противозачаточных. Потом… — Двигайся, — попросил он, и голос его был хриплым от страсти. — Пожалуйста. Она начала двигаться. Медленно, плавно, будто танцуя танец, который знала только она. Её бёдра описывали круги, потом короткие, мелкие толчки вверх-вниз. Каждое движение отзывалось в нём взрывом наслаждения, настолько сильным, что граничило с болью. Но это была хорошая боль. Та, что рождалась от переизбытка чувств, а не от увечья. — Говори, — напомнил он, впиваясь пальцами в её бёдра, хотя и чувствовал, как руки слабеют. — Обещала. Она открыла глаза, посмотрела на него. И заговорила. Тихим, срывающимся от удовольствия голосом, но чётко, внятно. — Ты… ты чувствуешь, как глубоко? — она опустилась ниже, потом поднялась. — Я чувствую каждую твою часть. Каждую… выпуклость, каждую вену. Ты наполняешь меня так, будто создан только для этого. Для меня. Он застонал в ответ, не в силах вымолвить слова. — Ты мой, — продолжала она, ускоряя движения. Её голос стал твёрже, властнее. — Мой мужчина. Мой воин. Мой сумасшедший, яростный, нежный мужчина. И даже когда ты вот так… лежишь и позволяешь мне делать с тобой всё, что хочу… ты всё равно сильнее всех. Потому что ты доверяешь мне. Свою боль. Свою слабость. Свою страсть. Всё. Её слова били в него точнее, чем любой удар. Они разбивали последние стены, последние укрепления. Он чувствовал, как слёзы подступают к глазам — не от боли, а от этого невыносимого, всепоглощающего чувства. — Ты сводишь меня с ума, Рита… — прошептал он, и его голос оборвался. — Я… я не могу больше… — Можешь, — она наклонилась к нему, оперлась руками о подушку по бокам от его головы, и продолжала двигаться, теперь почти лёжа на нём, и её грудь касалась его груди. — Кончай. Кончай во мне. Я хочу это почувствовать. Хочу, чтобы ты оставил во мне всё. В свой день рождения. Чтобы у тебя осталось приятное воспоминание об этом дне. От меня. Это было последней каплей. Его тело, измученное болью, напряжением, неделями воздержания и этим шквалом эмоций, не выдержало. Он взвыл — тихо, сдавленно, пряча лицом в её шею, и кончил, судорожно вскидывая бёдра навстречу её движениям. Волны удовольствия прокатились по нему, такие сильные, что за секунду стёрли всё — и боль в культе, и усталость, и даже мысль о том, какой сегодня день. Был только он, она, и этот всепоглощающий взрыв, в котором смешались боль и экстаз, любовь и одержимость. Она почувствовала его пульсацию внутри себя, услышала его рычащий стон у своего уха, и это довело и её до края. Ещё несколько резких, глубоких толчков — и она тоже закатила глаза, издав тихий, прерывистый крик, растворяясь в собственном оргазме, наложившемся на его. Она рухнула на него всем весом, и он ахнул — не от боли, а от неожиданности и переизбытка чувств. Его руки, уже почти без сил, обняли её, прижали к себе. — Легко… — пробормотал он. — Ты… Как пушинка... Моя рыжая пушинка… — Прости, — прошептала она, смеясь сквозь одышку, но не двигаясь. — Не могу. Не хочу двигаться. Ты… ты такой тёплый. И мой. Они лежали так, слившись в одно целое, слушая, как их сердца бьются в унисон, постепенно замедляясь. Потом она осторожно приподнялась, слезла с него, легла рядом, прижавшись к его боку. Её рука легла ему на грудь. Тишина была густой, тёплой, наполненной их дыханием и запахом секса. — Ну что? — наконец прошептала Рита, целуя его плечо. — Всё ещё ненавидишь этот день? Кир лежал с закрытыми глазами. Лицо его было расслабленным, без привычных морщин напряжения. Он улыбался. Слабо, едва заметно. — Не знаю, — честно ответил он. — Но начало у него… ахуенное. Она рассмеялась, тихим, счастливым смехом, и прижалась к нему ещё сильнее. — Знаешь, что я думаю? — сказала она через паузу. — Ты всю жизнь считал этот день проклятым. Потому что он приносил боль. А теперь… теперь он принёс тебе меня. Всю. Без остатка. И это навсегда. Так что, может, пора переписать правила? Не день рождения приносит боль. Просто… иногда боль случается. А в этот день ты получил лучший подарок. Поздний. Но лучший. Он открыл глаза, повернул голову, посмотрел на неё. В его глазах светилось что-то новое. Не ярость, не боль. Спокойное, глубокое принятие. — Ты права, — сказал он тихо. — Подарок… действительно лучший. И я его ни на что не променяю. Даже на вторую ногу. Она улыбнулась, и в её глазах блеснули слёзы. От счастья. От той простой, дикой правды, что они нашли друг друга среди всего этого ада. — Я тебя люблю, именинник, — прошептала она. — С днём рождения. — Люблю тебя, жемчужинка, — ответил он, целуя её в лоб. — Спасибо, что родилась где-то там, пусть в ебучей секте… чтобы когда-нибудь прийти и спасти меня. Они снова замолчали. Просто лежали. Её рука медленно водила по его груди, по животу, обходя татуировку на культе, но иногда касаясь края свежего рисунка. Боль была. Она никуда не делась. Но теперь она была просто частью этого момента. Частью их общей истории, выбитой на его коже и в её сердце. Время текло медленно, как густой мёд. Они лежали, прижавшись друг к другу, смотрели какой-то старый фильм на ноутбуке — что-то про космос и одиночество. Рите нравилось, Кир делал вид, что следит за сюжетом, но на самом деле следил только за ней. За тем, как она щурится в полутьме, за тенью ресниц на её щеках, за тем, как её губы шевелятся, когда она пытается угадать следующую реплику героя. «Мой маленький, забавный рыжий котёнок». И вдруг он поймал себя. Поймал на том, что смотрит не на экран, а на её шею. На ту самую, тонкую, уязвимую линию, где пульс отстукивает ритм её жизни. И он понял, что хочет прикоснуться к ней не просто так. А с намерением. Боль в культе притупилась, превратившись в глухой, знакомый фон, даже когда он тихонько сел и в пару знакомых движений надел протез. А вот силы… силы вернулись. Не все, конечно. Но достаточно. Достаточно для того, чтобы перестать быть пассивным получателем её милостей. Достаточно, чтобы снова взять то, что принадлежало ему по праву. Мысль пронзила его, жгучая и ясная: «Я говорил, что хочу её целый день в своей постели. И я имел в виду — весь день. Не один раз. Не как благодарность. Как право. Как голод. И этот голод никуда не делся. Он просто дремал, пока тело приходило в себя. А теперь проснулся». Он медленно повернулся к ней. Фильм бубнил что-то на заднем плане. Рита, увлечённая, даже не заметила, как его взгляд сменился с созерцательного на хищный. Начал он с поцелуя в шею. Не нежного, а влажного, открытого, с лёгким прикусом там, где кожа была особенно тонкой. Она вздрогнула, оторвавшись от экрана. — Кир? — её голос был сонным, удивлённым. «Смешной маленький котёночек чуть не уснул по ходу фильма…» — Молчи, — прошептал он прямо в её кожу, и его губы поползли ниже, к ключице. — Просто молчи и чувствуй. Его руки, ещё не до конца уверенные, но уже не дрожащие, нашли подол её футболки — той самой, своей. Задрали вверх. Она не сопротивлялась, только выгнула спину, помогая ему снять её через голову. И снова она была обнажена перед ним, в скупом свете экрана, и он видел, как её соски напряглись от прохлады и его взгляда. — Ты… мы же только что… — начала она, но он перекрыл её рот своим, грубо, жадно, заставляя замолчать. — Я сказал — весь день, — оторвавшись, прошипел он. Его дыхание было горячим и неровным. — Имел в виду. Целый. Ебучий. День. Так что привыкай. Его губы и язык опустились ниже. Сначала к груди, лаская максимально медленно, со вкусом. С груди на живот. Он целовал, кусал, лизал каждый сантиметр её кожи, как будто заново открывая карту её тела. Его пальцы впивались в её бёдра, оставляя красные отпечатки. Он хотел пометить её. Снова. Всегда. — Кир… — её голос стал прерывистым, когда он добрался до того места между её ног, которое уже было влажным от первого их соития и от его нынешних ласк. — Подожди… я не готова… — Ты готова, — возразил он, и его голос прозвучал низко, почти зверино. — Ты вся мокрая. Для меня. Всегда готова для меня. Так ведь? Он не ждал ответа. Он опустил голову и коснулся её языком. Прямо там. Глубоко, влажно, без церемоний. Она вскрикнула — коротко, резко, и её пальцы вцепились ему в волосы, не отталкивая, а притягивая ближе. «Да, вот так. Чувствуй. Чувствуй, чей ты трофей. Чьи губы. Чей язык. Кто заставляет твоё тело извиваться вот так, как будто его бьёт током». Он работал языком и губами с той же безжалостной, сфокусированной яростью, с какой делал всё в жизни. Не только для её удовольствия. Для своей власти. Чтобы слышать эти сдавленные стоны, чтобы чувствовать, как её бёдра дёргаются в его руках. Он хотел довести её до края. Быстро. Жестоко. Чтобы она забыла всё, кроме его губ на ней. И он сделал это. Через несколько минут её тело взорвалось тихим, надрывным криком, она выгнулась назад, и он почувствовал на своём языке солоноватый вкус её оргазма. Триумф. Грязный, животный, сладкий триумф. Он поднял голову, вытер рот тыльной стороной ладони. Его глаза в полутьме горели. Он видел её — растрёпанную, взволнованную, с глазами, полными влаги и немого вопроса. — Перевернись, — приказал он хрипло. — Что? Нет, я хочу видеть тебя… — Я сказал — перевернись. В его тоне было что-то, что заставило её повиноваться. Она медленно, на слабых ногах, перевернулась на живот. Он встал на колени позади неё, откинув одеяло. Культя в протезе ныла, но он проигнорировал. Сейчас это не имело значения. Он нагнулся, провёл ладонью по её спине, по ямочкам у основания позвоночника, по упругим полушариям её задницы. — Поднимись, — скомандовал он. — На колени. И раздвинь ноги шире. Она послушалась, и картина, открывшаяся перед ним, выбила воздух из лёгких. Она была вся открыта для него. Вся его. Он провёл рукой между её ног, убедился, что она всё ещё влажная, более чем готовая. Потом приставил себя к её входу. — Смотри на экран, — прошипел он, не входя. — Смотри на свой фильм. А я буду делать своё. Он вошёл. Это был глубокий, властный, но контролируемый толчок, заполнивший её полностью в одном неумолимом движении. Он хотел, чтобы она почувствовала. Почувствовала, как он хочет провести этот ебучий день. Он услышал. Не стон. Не вздох. Слова. Вырванные из самой глубины шока, наслаждения и рассеянности: — Бля, Кир… какой большой… Мир не остановился. Он накренился. Слова повисли в воздухе ледяным осколком, вонзившимся прямо в солнечное сплетение его уверенности. С кем? Мысль ударила тише, но от этого — вернее. Ревность, которую он прятал под слоями ярости, подняла голову как холодная, тошнотворная змея в животе. Она касалась самого главного. Её. Её фантазий. Грязных, тёмных и, раньше он думал, только его. Он замер внутри неё. Его тело будто само собой перестало получать команды. Его ритм сломался, сменившись неподвижностью, которая была красноречивее любого крика. Рита, всё ещё опираясь на локти, вздрогнула от этой внезапной остановки. — Кир? Что случилось? Он медленно, будто против своей воли, вынул себя из неё и откатился на бок, на спину. Лёг рядом, уставившись в потолок. Дыхание прерывистое. Челюсть напряжена до боли. — Кир? — теперь в её голосе появилась тревога. Она повернулась к нему. — Что с тобой? — Что ты сказала? — его голос прозвучал чужим, плоским. — Когда? Я… ничего. — Ты сказала, — он повернул голову, и в его глазах, отражавших свет экрана, она увидела не ярость, а потерянную, детскую боль. — «Какой большой». Когда я вошёл. Рита замерла, её мозг лихорадочно прокручивал последние секунды. И — поняла. Ужаснулась не его реакции, а тому, как это могло прозвучать. — О, Боже, Кир… нет, ты не правильно понял… — Я подумал, — перебил он тихо. — Я подумал, с кем ты сравниваешь. О ком ты мечтаешь, когда ты… Со мной. О Глебе? Или… кто-то ещё. Кто был рядом, пока я там… Мариновался в собственном соку… Он резко сел, спина была напряжена, плечи сведены. Уязвимый, как раненый зверь. Рита села рядом, взяла его руку, заставила разжать кулак. — Кир, послушай меня. Я смотрела фильм. Ты же сам сказал «смотри на экран». Там как раз была сцена. И героиня сказала это. Своему парню. А я… — она прижала его ладонь к своей груди, над бешено колотящимся сердцем. — Я в этот момент подумала о нас. О том, что я чувствую то же самое. Каждый раз, когда ты внутри меня. Это не сравнение, Кир. Это констатация. Моего факта. Про тебя. Он поднял на неё глаза. В них боролись недоверие, стыд и жгучая надежда. — Правда? — Правда, — она вздохнула, и её голос стал ниже, увереннее, как будто она нашла нужные слова не для утешения, а для истины. — Ты хочешь, чтобы я рассказала? Что я на самом деле чувствую, когда ты входишь в меня? Он кивнул, почти незаметно. Глаза не отрывались от её лица. Рита придвинулась ближе. Её рука скользнула с его груди вниз, обхватила его, и он вздрогнул — он снова был твёрдым, откликаясь на её прикосновение и тон. «Ну блять, как обычно, стоит ей лишь коснуться меня… Да ладно, просто блять быть рядом». — Когда ты входишь в меня… — начала она, и каждое слово было похоже на медленный, обжигающий поцелуй, — …это всепоглощающе. Это заполняет всё. Не только там, внутри. Здесь. — Она прижала его руку к своему солнечному сплетению. — И здесь. — Перевела его ладонь ниже, на низ живота. — Ты входишь так глубоко, будто хочешь достать до самой моей души. И ты достаёшь. Он ахнул, когда её пальцы сжались чуть сильнее. Его дыхание перехватило. — Я чувствую, как ты растягиваешь меня, — продолжала она, её голос стал гуще, в нём появилась хрипотца. — Не больно. По-хорошему. Как будто моё тело всю жизнь ждало именно такой формы. Именно такого… размера. И когда ты полностью внутри… у меня перехватывает дыхание. Буквально. Я не могу дышать, потому что всё пространство занято тобой. Наконец-то. Потому что ты первый. Ты единственный, Кирюш… «Блять», — пронеслось у него в голове. Кровь ударила в виски. Стыд и ревность начали таять, замещаясь другим, тёмным и сладким жаром. — Говори ещё, — выдохнул он, и это была уже не просьба, а мольба. — Я чувствую каждую твою вену, — шептала она, наклоняясь к его уху, а её рука продолжала мерно двигаться. — Чувствую, как ты пульсируешь. Как становишься ещё больше, когда я говорю такие вещи. Ты любишь это, да? Любишь, когда я говорю тебе, какой ты огромный для меня? Какой невыносимый. Какой… мой. А ещё больше любишь то, что ты единственный, да? Что это твоя территория… Он зарычал, не в силах сдержаться. Его рука впилась ей в волосы, притянула её лицо для жадного, беззвучного поцелуя. Это был поцелуй одержимости. Признания. — Да, — прошипел он ей в губы. — Люблю. Говори. Всё. Она оторвалась, её глаза горели триумфом и нежностью. — Ты хочешь, чтобы я сказала, что никто не мог бы так? Что ты единственный, кто заставляет меня чувствовать себя… полностью занятой? Заполненной? Что никто мне больше не нужен? Он мог только кивать, задыхаясь. — Это правда, — сказала она просто, как констатируя закон физики. — Ты — мой эталон. Мой единственный стандарт. «Большой» — это не про сантиметры. Это про то, как ты владеешь моим телом. Как ты входишь в него, будто возвращаешься на законное место. И моё тело сдаётся без боя. Каждый раз. Оно просто… раскрывается. Принимает. И ноет по тебе, когда тебя нет внутри. Он не выдержал. Рывком приподнялся, перевернул её на спину. Его движения были резкими, но в них не было злости. Была только яростная, слепая потребность доказать, принять, поглотить её слова. — Покажи, — прохрипел он, вставая над ней. — Покажи, как оно ноет. Как раскрывается. Она беззвучно подчинилась, раздвинув ноги, приняв его между ними. Он не стал входить сразу. Приставил себя к её влажному входу и давил, но не проникал. Смотрел, как её лицо искажается от нетерпения. — Скажи, — приказал он, и его голос дрожал. — Скажи, чего ты хочешь. — Хочу, чтобы ты вошёл, — выдохнула она, глаза полны той же одержимости. — Хочу чувствовать, как ты растягиваешь меня. Как всегда. Хочу, чтобы ты был глубоко. Чтобы я не могла думать ни о чём, кроме того, какой ты… божественный. Большой. Мой. Последнее слово было подобно выстрелу. Он вошёл. Медленно, неумолимо, заставляя её чувствовать каждую миллисекунду своего продвижения. Её глаза закатились, губы приоткрылись в беззвучном крике. — Видишь? — шептала она, обвивая его ногами, притягивая глубже. — Видишь, как моё тело тебя ждало? Он не мог говорить. Он мог только двигаться. Теперь его ритм был глубоким, размеренным. Каждый толчок был направлен на то, чтобы прочувствовать то, о чём она говорила. — Каждый раз… — она говорила сквозь прерывистое дыхание, её слова таяли в пространстве между их губами, — …когда ты так глубоко… у меня темнеет в глазах. Не от боли. От переполненности. Только ты. Твоя толщина. Твоя длина. Всё моё сознание сужается до одной точки — где ты внутри меня. Он ускорился, не в силах больше сдерживаться. Её слова раскаляли его докрасна. — И когда ты начинаешь двигаться… — её голос сорвался на стонущую ноту, — …о, боже… ты перестраиваешь меня под себя. Заставляешь каждую клетку кричать от того, как хорошо… как идеально ты входишь. — Заткнись, — прохрипел он, и это была мольба. — Нет, — она впилась ногтями ему в спину. — Я буду говорить. Пока ты не забудешь, что у тебя вообще есть нога. Пока не почувствуешь себя Богом в моём теле. Потому что ты им и являешься. Она приподнялась, прошептала прямо в ухо, горячим, влажным шёпотом: — Ты самый большой. В моём мире. И этот мир… он сейчас целиком состоит из ощущения тебя внутри. Из твоего размера. Из того, как ты разрываешь меня на атомы и собираешь заново. Только так. Только таким большим. Только тобой. Это добило его. Он издал звук, среднее между рыком и стоном, и кончил, вгоняя себя в неё с такой силой, что кровать заскрипела. Волны наслаждения смыли стыд, ревность, боль. Осталась только физиология экстаза и её срывающийся стон во время того, как она сгорает в их пламени. Он рухнул на неё, без сил. Они лежали, слипшиеся, дыша на один выдох. Потом она тихо рассмеялась. — Ну что? Убедила? Он не мог ответить. Кивнул, уткнувшись лицом в её шею. — Ты… — он наконец выдохнул. — Ты ебанутая. И гениальная. — Это взаимно, — она поцеловала его в висок. — И запомни. В следующий раз, когда я скажу «какой большой»… это будет молитва. И самая сладкая правда. Он снова кивнул. Теперь он понял. Это не было сравнением. Это было обожествлением. И его эго, избитое и израненное, расправляло крылья, наполняясь тёмной, сладкой гордостью. Он был её эталоном. Её пределом. Её «большим». И это, чёрт победи, было лучше любой победы. Он осторожно перевернулся на бок, притянув её к себе. Она прильнула. — Прости, — прошептал он снова. — За то, что усомнился. — Прощаю, — ответила она. — Но только если ты теперь знаешь. Ты — мой. И я измеряю всё только тобой. Других мерок у меня нет. — Знаю, — он поцеловал её в макушку. — И я твой. Со всеми моими мерками, включая эту ебучую культю. — Особенно с ней, — поправила она, и её рука легла ему на бедро, чуть выше того места, где заканчивалась плоть. — Потому что она тоже часть моего эталона. Самого выносливого, самого яростного, самого… большого мужчины в моей жизни. Он засмеялся тихо, счастливо. И в этом смехе не было ни боли, ни ревности. Было только принятие. И благодарность. Обед, вопреки ожиданиям, удался. Словно после утренней бури воздух очистился, стал лёгким и праздничным. Кир извинился перед родителями за свою кислую мину, коротко, по-деловому: «Накосячил. Больше не повторится». Сергей Анатольевич кивнул, мол, понял и принял. Елена Витальевна расцеловала сына в щёку, что он стерпел со стоическим видом, лишь причитая «ну маааам». Стёпа взахлёб рассказывал про свой гол на футболе. Даня и Макс перебрасывались тихими шутками, их ноги под столом соприкасались — новое, хрупкое, но такое важное спокойствие. Атмосфера грелась, как суп в кастрюле. Пока Макс не положил локти на стол и с театральным вздохом не произнёс, глядя на Риту: — Ну и молодца, Ритка. Вижу, всех бесов из Киряна к обеду успела изгнать. — Он подмигнул. — Было, скажу я вам, не очень тихо. Если вам, конечно, интересно. Рита залилась таким румянцем, что, казалось, её рыжие волосы вот-вот вспыхнут. Она потупила взгляд в тарелку с салатом. Кир, однако, не смутился. Он отхлебнул виски из гранёной стопки, обжёг горло и хрипло парировал: — Макс, тебе бы в Большой театр, с таким воображением. Ты слышал, свой собственный храп после утренних поздравлений? Это был не духовный концерт, это была репетиция паровозного депо. Рита просто пыталась его перекричать. Из гуманных соображений. Все рассмеялись. Даже Даня, качнув головой. Напряжение растворилось в этом простом, бытовом подтрунивании. Они ели, пили, Кир слушал тосты. Отца — сухой, деловой, но с подтекстом: «Горжусь. Держись». Матери — слезливый и тёплый. Данилы — мудрый, с налётом психологии, но без пафоса. Макса — уже пафосный, громкий и искренний. Стёпы — восторженный и сбивчивый. Кир кивал, благодарил, извинялся за прошлые выходки, которые всплывали в воспоминаниях, и заливал каждое такое воспоминание новой порцией крепкого, обжигающего напитка. Алкоголь растекался по венам тёплой, тягучей волной, приглушая постоянный фон боли в культе, сглаживая острые углы. Мир стал мягче, цвета — ярче. И Рита рядом сияла, как самый дорогой огонь в этом новом, уютном мире. Именно в этот момент, когда он поднял стопку за тихий тост Риты, смотря только на неё и не скрывая желания разрыдаться, дверь в прихожую распахнулась с таким грохотом, что все вздрогнули. В дом ворвалась незваная, шумная делегация из иной реальности. Первой шла девушка. Высокая, с пышными, аппетитными формами, которые было сложно не оценить даже мельком. Они были обтянуты чёрной майкой с очень глубоким декольте и принтом какой-то панк-группы. Под рваными, искусственно состаренными шортами алели колготки в крупную сетку. Но это меркло перед её волосами. Они были синими. Не пастельными, не морскими. Ядовито-электрическими, яркими, как разряд молнии в тёмной комнате. Длинные, спутанные пряди падали ей на лицо, но не скрывали насмешливого, дерзкого взгляда. За ней, как тень, скользнула вторая. Коротко стриженная брюнетка с ирокезом, уложенным на один бок. Лицо — острые скулы, тонкий нос, губы, подведённые чёрным. На ней была потрёпанная косуха с заклёпками, рваная футболка и узкие джинсы, в которые, казалось, шили под неё. Взгляд — ледяной, оценивающий сканер. И замыкал шествие парень. Широкий в плечах, высоченный, с огненно-рыжей бородой, заплетённой в две тонкие косички. На нём — клетчатая рубаха с закатанными рукавами, на которых цвели буйным цветом татуировки, узкие джинсы и тяжёлые берцы. Он стоял в дверном проёме, перекрывая собой свет, и ухмылялся широко, по-волчьи. Все за столом замерли. Вилки застыли на полпути ко рту. Только Кир не обернулся сразу. Он медленно допил стопку, приходя в себя, поставил её на стол с тихим звоном. И только потом повернул голову. Его лицо, расслабленное алкоголем и теплом семьи, не изменилось. Не появилось ни удивления, ни радости. Просто… узнавание. Как будто он ждал этого визита. Или боялся. Он медленно, чуть покачиваясь, от виски или от привычной неустойчивости, поднялся. Подошёл к троице вплотную. В своей рванной футболке, спортивных штанах, босиком, с торчащими ключицами и тенью щетины на исхудавшем лице — он казался призраком, дьяволёнком, заблудившимся в мире целых, ярких людей. Но он не терялся. Он вписывался. Его аура ярости и вызова вдруг идеально совпала с их аурой бунта. Синеволосая девушка первой нарушила тишину. Её губы, выкрашенные в чёрный, растянулись в ухмылке. — Ну чё, уёбок малолетний, — просипела она хриплым, пропитанным сигаретами голосом. — Теперь одноногий бандит? Или как, герой? Кир рассмеялся. Это был не тот смех, что был за столом. Это был низкий, хриплый, их смех. Смех с подворотни, из тёмного переулка, из прошлой жизни. — Лила, твою мать, — выдохнул он, и в его голосе звучала неподдельная нежность, спрятанная под слоем привычного стёба. — Как нашла-то? — Соцсети, гений, — отозвалась брюнетка в косухе, не меняя ледяного выражения. Её голос был низким, грудным. — Данила Ковалёв очень любит разбирать твою личность в своём блоге. Сегодня тема – твоя ненависть к этому дню. Геолокация – Горск. Мы в машину и рванули. Сюрприз, урод. — Соня, — Кирилл кивнул ей, и в его взгляде промелькнуло уважение. — Не изменилась. Всё такая же адская. Рыжий великан хмыкнул, шагнул вперёд и без лишних слов обхватил Кирилла в такие объятия, что, казалось, хрустнут кости. — Жив, сука! — проревел он, и его голос гремел, как раскат грома. — Говорили, тебя на куски порвало! А ты… целый! Ну, почти. — Гном, задохнусь, — выдавил Кир, но не сопротивлялся, а похлопывал великана по спине. И тут началось. Синеволосая — Лила — впилась в него с другой стороны. Потом к ним присоединилась Соня. И все трое обнимали его, толкали, смеялись какими-то внутренними шутками, непонятными посторонним. Это была куча-мала из тел, татуировок, рваной одежды и дикой, животной радости. И вдруг Соня, та самая брюнетка, сделала резкое движение. Её нога подкосила Кирилла за единственную целую ногу. Он грохнулся на пол кухни со всего размаха. И, прежде чем кто-то успел вскрикнуть, Соня была уже сверху, её колено упёрлось ему в грудь, а тонкая, но сильная рука легла ему на горло. Не давя. Просто лежала. Угроза. Приветствие. А Кир… Кир лежал на линолеуме и смеялся. Истерично, захлёбываюсь, держась за живот. — Бляяяять… — выл он сквозь смех. — Сонь… я же… инвалид… ты чего… — Инвалид, блять, — безжалостно парировала она, но в её глазах, наконец, дрогнула тень улыбки. — В пятнадцать лет, мелкий засранец, ты в нашем баре пятый ящик пива спиздил. И чуть Гному ребро не сломал, когда он тебя поймал. А теперь лежишь, как тряпка. Вырос, что ли? — Повзрослел, — сквозь смех выдавил Кир. — Поумнел. — Хер там! — гаркнул Гном, поднимая его с пола, как перышко. — Врёшь как дышишь! Скажи ещё морды не бьёшь? Всё это время Рита сидела как вкопанная. Её сначала сковал шок. Потом, когда она увидела, как эти странные люди обнимают её Кирилла, как они валяются с ним на полу, как они трогают его — в ней закипело что-то тёмное и колючее. Ревность. Острая, беспощадная. Она видела, как Лила смотрит на него — этим хищным, знакомым взглядом. Видела, как Соня буквально сидит на нём, и её рука на его шее… Это было слишком. Это нарушало все границы её мира, который только что казался таким прочным. И когда Кир, наконец, высвободился из объятий, отряхнулся и повернулся к столу, его взгляд встретился с её. В его глазах ещё стоял отблеск дикого веселья, но, увидев её лицо, он мгновенно протрезвел. Насторожился. — Всем, — сказал он громко, перекрывая гам. — Это… мои люди. Из Новограда. Лила, Соня, Гном. Гном вообще Серёга, но он мне ебало набьёт, если так назовёте. — Он махнул рукой в сторону троицы. — Ребята, это моя семья. Родители, братья. И… — он сделал шаг к столу, к Рите, и взял её за руку. Его ладонь была горячей, чуть дрожащей. — Это Рита. Моя. Та самая. Синеволосая Лила просвистела, медленно, оценивающе оглядев Риту с ног до головы. Её хищные глаза задержались на лице, на рыжих волосах, на одежде Кира, что висела на ней. — Та самая, ага… — протянула она, и в её голосе звучало любопытство. — Ну, привет, «та самая». Красивая. Хрупкая. Интересно… Рита почувствовала, как её кровь стынет, а потом закипает. Она выдернула руку из руки Кирилла и встала. Её рост был куда меньше, чем у Лилы, но она выпрямилась и посмотрела тем самым взглядом, его взглядом. «Сучка. Не сломаешь». — Навсегда, — сказала она чётко, глядя Лиле прямо в глаза. — Если вам это интересно. Наступила напряжённая пауза. Гном фыркнул. Соня едва заметно кивнула, будто отдавая должное. А Лила ухмыльнулась ещё шире. — Ого. Огневая. Ну, Кирян, вижу, вкус у тебя не испортился. Кир тяжело вздохнул, провёл рукой по лицу. — Лила, заткнись, пожалуйста. Рита, это… они такие. Не обращай внимания. Ребята, садитесь. Есть, пить... Снова пить. Незваные гости влились в компанию с лёгкостью, будто всегда тут и были. Они шумели, перебивали друг друга, рассказывали дикие истории из прошлого, где фигурировал «мелкий, но дерзкий Кирюха». Они не просто влились. Они взорвали тихую семейную орбиту, как метеоритный дождь. Компания не сидела чинно за столом. Они знали Кира. Знали его триггеры, его юмор, его точки невозврата — по промилле в голосе, по напряжению в плечах. Игнорировали натянутую вежливость семьи. Это была их территория — территория правды без купюр. В какой-то момент, после очередной стопки, синеволосая Лила схватила Кирилла за рукав. — Хули сидишь, как мебель? — её хриплый голос перекрыл разговор о работе. — Идём. Вспомним молодость. Она почти волоком потащила его в гостиную, к колонкам. Врубила что-то гремучее, агрессивное — гитары резали воздух, барабаны били в такт пульсу. — Помнишь? Ты ж под это в первый раз в жизни отжал сигарету у гопника! Это был не танец-соблазн. Это был танец-агрессия. Лила толкала его, он отталкивался, движения были угловатыми, неловкими, отдавались болью в культе, но он не останавливался. Это был ритуал. Ритуал возвращения в шкуру того парня. — Ебашь! — крикнула Лила, когда музыка перешла в тяжёлый брейкдаун, и её рука в шутку, но с силой потянулась к его горлу в танцевальном движении. Кир захохотал, отклонился, схватил её за запястье. — Официантка в моём любимом баре, — выкрикнул он поверх музыки, глаза блестели алкоголем и адреналином. — Видела всё моё дерьмо! Подхватывала меня и наполовину полные стаканы… Жалко тебе было, что я на семь лет младше, да, сука? — Жалко было, что такой перспективный уёбок топится в дешёвом виски! — парировала Лила, вырывая руку и толкая его в грудь. Вечер стремительно превращался в грязную, шумную, душную тусовку из его прошлого. Рита сидела, вцепившись пальцами в край стола. Макс положил руку ей на плечо. — Держись, — пробормотал Даня. — Это… специфично. — Блять, — вдруг рявкнул Макс громче, когда Гном, смеясь, опрокинул стопку, и та разбилась об пол. — Это даже для меня слишком! Гном, не смущаясь, заржал, вытирая бороду рукавом. — Расслабься, художник! — его голос гремел. — Это терапевтично! Этот малолетний уёбок, — он ткнул пальцем в сторону Кирилла, который сейчас пытался повторить какое-то панк-роковое па, — топился в бутылке, скрывался у нас ото всех. Лила была в него по уши, да. Но он принципы показывал. Мол, ты старше, я несовершеннолетний, бла-бла-бла. Ханжа ебучий! Соня, прислонившись к стенке, хмыкнула, поднеся к губам сигарету. — Ага, принципы. Которые звучали как: «Если она когда-нибудь выберет другого, Лил, я на тебе женюсь. От безысходности». Романтик, блять… Риту трясло. Она видела, как Соня, оттолкнувшись от стены, подошла к Кириллу, схватила его за отросшие волосы и резко притянула к себе, заставив наклониться. — Уёбок, — прошипела Соня ему прямо в лицо, её ледяные глаза горели, она протянула ему свою сигарету, давая «перекурить». — Ну как? Собрался, наконец? Или опять в сопли? Это была та самая химия. Грязная, братская, пронизанная общей болью и общим бунтом. Риту выжигал изнутри жар — не ревности даже, а ужасающей непричастности. Она видела часть его души, в которую ей, казалось, не было входа никогда. И в тот момент с сигаретой — чаша переполнилась. Она резко встала, стул с грохотом упал назад. Два быстрых шага — и она у колонки, выдергивает штекер. Музыка умерла с жалобным хрипом. Ещё два шага — и она перед Кириллом, которого всё ещё держала за волосы Соня. Звук пощёчины был хлёстким, сухим, как выстрел. Он прозвучал на фоне внезапной тишины. — Сука, — голос Риты дрожал, но слова резали воздух. — Меня ты будешь ревновать к фразам из фильма, а сам… Ковалёв, блять!.. Слёзы хлынули у неё из глаз сами, безудержно, смывая всю выдержку. Она просто стояла и плакала, смотря на него, а он, с покрасневшей щекой и стеклянным от алкоголя взглядом, медленно приходил в себя. Он понял. Сквозь алкогольную дымку и адреналин пробился луч холодного осознания. Он видел её боль. Настоящую. Не ревность собственника, а панический страх потерять его в этом хаосе его же прошлого. Он резко дернул головой, освобождаясь от захвата Сони. — Всё, — его голос прозвучал хрипло, но с той самой стальной нотой, которая заставляла замолкать всех там, в его аду. — Всё, концерт окончен. Все — за стол. Сейчас. Без разговоров. Он не кричал. Он командовал. И это сработало. Даже Гном, нахмурившись, поплёлся к кухне. Лила и Соня переглянулись, пожали плечами и последовали за ним. Кир подошёл к Рите, но не обнял. Просто взял её за локоть и мягко, но неумолимо усадил на её стул. Потом начал расхаживать вокруг стола, как хищник по клетке. Злой. Собранный. Трезвеющий на глазах от необходимости всё объяснить. — Пап, мам, — начал он, глядя на родителей. — Вы спрашивали, куда я пропадал в пятнадцать-семнадцать. Почему возвращался побитый, пьяный. Вот они, ответы. — Он махнул рукой в сторону троицы. — Новоград. Бар. Эта… компания. Он начал рассказывать. Не оправдываясь. Констатируя. — Я сбегал из дома, потому что тут была тихая ненависть. Ты, пап, вечно на работе, пытаясь заткнуть дыры. Ты, мам, вечно в слезах и попытках всё склеить. Я – в страхе, что вы не вывезете. А тут… тут была громкая ненависть ко всему миру. И она меня устраивала больше. Я мыл в их баре полы за еду и возможность спать на складе. Лила была официанткой. Она меня подкармливала. Соня — вышибала. Она меня отбивала от местных отморозков. Гном — хозяин и гитарист в группе своей. Он меня учил играть на гитаре и давал первую выпивку. Когда устал от того, как я воровал… Он делал паузы, глотая воду, игнорируя предложенный стакан виски от Лилы. — Да, я бухал. Потому что было больно. Потому что не видел смысла. Потому что в пятнадцать лет уже знал, что мир — говно, а я в нём — никто. И да, — он посмотрел на Лилу, — она ко мне лезла. Мне было пятнадцать, ей — двадцать два. Она была для меня… богиней с синими волосами, которая видела во мне человека, а не проблему. Но я был пацаном. И я… я любил другую. С детства. Безнадёжно. — Его взгляд упал на Риту, которая сидела, сжавшись в комок, но слушала, не отрывая глаз. — Так что нет, Лила. Не из принципов. Из-за неё. Из-за той, рыжей, которая жила под боком, училась в одном классе и игнорировала мои чувства. Из-за неё получал по морде. Из-за неё стал... Собой. Лила усмехнулась горько, кивнула. — И все его байки, — сказала она, обращаясь уже ко всем, — все его «ой, я такой плохой, я такой потерянный» — они всегда заканчивались ею. «А вот Рита сегодня с косичками пришла», «а вот Риту отец-сектант опять не выпустил». Мы думали, он придумал её, чтобы отшивать девчонок. Ан нет, живёт. Кир продолжал, отвечая на вопросы отца. Да, он участвовал в разборках. Нет, не с ножом, кулаками. Да, зарабатывал как мог — разгружал фуры, мыл машины, пока Гном не взял его к себе. Это были его университеты. Улица, боль, водка и эти трое, которые, несмотря ни на что, не дали ему сгинуть окончательно. — А потом, — сказал Кир, и его голос стал тише, — мне стукнуло восемнадцать. И папаша Риты, Олег Васильевич, купил мне путёвку на войну. Я ушёл, не попрощавшись. Потому что не знал, почему меня туда отправляют. Потому что думал — может, хоть там будет понятно, зачем я нужен. В комнате повисла тяжёлая тишина. Даже Гном перестал ухмыляться. И тут Рита подняла на него глаза. В них всё ещё стояли слёзы, но теперь они горели тем самым стальным огнём, который он в ней взрастил. — Почему, — спросила она тихо, но отчётливо, — почему я ничего из этого не знала? Кир остановился напротив неё. Их взгляды скрестились, и между ними пробежала искра той самой, общей ярости. — Потому что, — выдохнул он, и каждое слово было как выстрел, — я блять заливал этой историей свою любовь к тебе. Не чтобы сбежать от неё. Чтобы принять. Чтобы смириться с тем, что ты никогда не ответишь мне взаимностью. Это было моё личное дерьмо. Моя тюрьма. И выпускать из неё призраков, чтобы пугать тебя… Зачем? Ты и так боялась всего. Это прозвучало не как обвинение. Как вызов. И она его приняла. Они не сговаривались. Оба метнулись к двери его комнаты одновременно. Он щёлкнул замком, и мир снаружи перестал существовать. Как только дверь захлопнулась, она уже была на нём. Не с поцелуем. С атакой. Они рухнули на пол, и она оказалась сверху, её колени впились ему в бока, руки прижали его плечи к полу. — Любишь, значит, так? — прошипела она, её лицо было мокрым от слёз и искажённым гневом. Её рука потянулась к его горлу, легла на кадык. Она видела, как его зрачки расширились, но не от страха. От знакомого, адского огня. Он даже помог ей — поправил её ладонь, сместил чуть ниже, к основанию шеи. — Если не хочешь убить, то так, — хрипло проинструктировал он. Голос был спокоен, но в глазах бушевал ураган. — Значит, сегодня тебе воздух не нужен, — выдохнула она, наклоняясь так близко, что их губы почти соприкасались. — Дыши только мной, блять. И она поцеловала его. Глубоко, властно, отнимая воздух на самом деле. Её язык был агрессивен, её зубы кусали его губы. Это была месть. Возвращение власти. Её рука на его горле не давила, но была обещанием. Предупреждением. Они разделись в каком-то безумном, яростном танце, срывая с друг друга одежду. Кажется, это было самое быстрое раздевание за всю их историю. Она снова оказалась сверху, снова её рука легла на его шею, и он, не сопротивляясь, смотрел на неё снизу вверх, и в его взгляде была не покорность, а дикое, безграничное доверие и такой же дикий восторг. — Давай, — прохрипел он. — Вылей всё. Всю свою ебучую ревность. Я всё приму. Она села на него, приняв его сразу, до конца, без прелюдий. Больно? Да. Но это была нужная боль. Боль очищения. Она двигалась резко, угловато, её ногти впивались в его грудь и шею. Он лежал, позволяя, его руки сжимали её бёдра, помогая ритму, но не управляя им. Его дыхание становилось прерывистым от её хвата на горле, но он не просил остановиться. Это было адски горячо, громко от их стонов и ругани, и недолго — слишком много эмоций, слишком много напряжения. Она кончила первой, с тихим, надрывным криком, судорожно сжимаясь вокруг него. И это спустило его курок. Он взвыл, впиваясь пальцами в её плоть, и кончил, глотая воздух, который она ему дозировала. Но на этом не закончил. Пока она пыталась отдышаться, он убрал её руку, перевернул её на спину. Теперь он был сверху, на полу, всё так же голый, весь в царапинах и синяках. На сей раз он приложил руку к её шее. Аккуратно. Нежно, почти не сдавливая, но давая ей те же эмоции. — Блять, Рита, — его голос дрожал от нахлынувших чувств. — Это не про секс с ними. У нас нихуя не было. Ни с Лилой, ни с кем. Понимаешь ты, блять, или нет? Мой первый блять поцелуй — с тобой. Ты — первая. Во всём. Ревнуй. И я выбью из тебя всю эту ревность. Каждый раз. Вот так. И он снова вошёл в неё. Теперь медленно. Глубоко. Глядя прямо в глаза. Его рука на её шее была не инструментом контроля, а связью. Тактильным напоминанием: «Я здесь. Я твой. И ты моя. До последнего вздоха». Это было по-другому. Нежнее, но от этого ещё пронзительнее. Будто ему снова было пятнадцать, и он признавался в любви той самой девочке, но теперь она отвечала ему взаимностью такой же яростной, такой же всепоглощающей. Это было про прощение. Про принятие всего его тёмного прошлого. Про то, что его скелеты из шкафа теперь будут их общими скелетами. Когда они кончили во второй раз, уже тихо, почти беззвучно, просто заливая друг друга волнами тепла и усталости, Кир не дал ей опомниться. Поднялся, нашёл их одежду, стал её одевать. Всё болело. Свято болело. Каждый мускул, каждый шрам. Он оделся сам, затем взял её за руку и потащил в гостиную. Компания сидела за столом в почти тишине. Лила курила у открытого окна. Соня что-то тихо говорила Дане. Гном разливал всем чай… чай!. Они обернулись, когда Кир и Рита появились на пороге. Рита была бледной, с опухшими от слёз глазами, но с высоко поднятой головой. Кир — собранный, холодный, с синяком на щеке от её пощёчины. — Вопросы? — рявкнул он, обводя всех взглядом. Вопросов не было. Было понимание. Семья Ковалёвых видела не просто разборку. Они видели процесс. Ритуалистичное, жестокое, но необходимое слияние двух миров. И его завершение. Тишину нарушила Лила. Она затушила сигарету, подошла к Рите. — Ну что, «та самая», — сказала она без привычной ехидны. — Прости. Мы… мы не хотели. Мы просто рады, что он жив. И что у него есть ты. По-настоящему. Соня кивнула, подошла с другой стороны. — Он всё время говорил о тебе. Мы думали, приукрашивает. Ан нет, — она даже улыбнулась уголком губ. — Ты и правда можешь дать ему по щам. Уважаю. И тут началось самое невероятное. Лила и Соня, эти две грозные панкессы, усадили Риту между собой и начали рассказывать. Не похабные байки. Истории о ней. — Помнишь, Кир, когда тебя тот усатый гопник пиздил за то, что ты встал за ту девчонку с косичками? — начала Лила, подмигивая Рите. — А он потом, весь в синяках, бубнил: «Зато Риту сегодня видел, она косички другие заплела…» — Или когда он первую зарплату получил, — подключилась Соня, наливая Рите чаю. — Купил какую-то дурацкую заколку рыжего цвета. Говорил: «Это как у Риты». Потом потерял её, рылся в мусоре полдня. — А принцип «не трогаем Лилу», — фыркнула сама Лила. — Это ж был прям устав. «Я сохну по другой, это нечестно». Рыцарь ебучий, в рваных кедах и с фингалом. Рита слушала, и лёд в груди таял, сменяясь странным, щемящим теплом. Эти страшные, чужие люди знали её. Знают её его глазами. И его любовь к ней была для них не тайной, а частью пейзажа, как синие волосы Лилы или ирокез Сони. А в это время Кир и Гном, сидя на подоконнике, о чём-то горячо спорили, потом смеялись. Громко, по-братски. Макс и Даня влились в разговор с девчатами. Стёпа, с круглыми глазами, слушал истории о подвигах брата. Сергей Анатольевич и Елена Витальевна сидели, держась за руки, и в их глазах была усталость, но и облегчение. Страшные тайны сына оказались не такими уж страшными. Просто… другими. Через полчаса споров с Гномом Кир замер, посмотрел куда-то внутрь себя, потом резко обернулся к Максу, который уже пытался незаметно нарисовать на спящем Стёпе усы. — Макс! Спальня. В шкафу, за коробками с хламом. Чехол с гитарой. Тащи сюда. Макс, от неожиданности уронив фломастер, уставился: «Ты шутишь? Сейчас?» Кир не шутил. Взгляд был настолько серьёзным и требовательным, что Макс, пробурчав: «Ладно, ладно, слуга народа», поплёлся в комнату. Через пару минут он вернулся, неся запылённый чёрный чехол. Гитара внутри была недорогой, видавшей виды, с царапинами и наклейками полустёршихся групп. Кир взял её, как берут что-то священное и хрупкое одновременно. Как обычно брал её... Он пересел на свободный стул, откинул чехол, достал инструмент. Недолго настраивал, щипая струны, прислушиваясь. Лицо его было сосредоточено, отрешённо. Все стихли, наблюдая. Даже Гном притих, скрестив руки на груди. — Тихо, блять, всем, — сказал Кир, не глядя ни на кого, проводя большим пальцем по струнам, извлекая глухой рокот. — Исполняю первый и единственный раз не для панк-тусовки в подвале. Так что слушайте или идите нахуй. Скажу честно – предпочту второе, но Гном вспомнил мой должок. Он сделал паузу, будто собираясь с духом, с силами, с правом. Потом взял первые аккорды — тяжёлые, мрачные, не панк-роковые, а скорее похожие на погребальный блюз. Грубые пальцы, привыкшие к костылям и кулакам, нашли на грифе нужные позиции с мышечной памятью. И он запел. Вернее, не запел, а начал выдыхать хриплым, сорванным, невероятно живым голосом. Голосом, в котором скрежетала вся боль госпиталей, ярость «Восхода», горечь потерь и та самая, детская, невысказанная претензия к миру. «Если бог есть, то он, кажется, не слышит Он писал "Я был здесь" Потом куда-то вышел» Рита замерла. Она видела его яростным, нежным, циничным, уязвимым. Но таким — глубоким, почти мистическим бардом своей собственной трагедии — она его не видела никогда. Это был голос его души, без прикрас, без брони. Лила, сидевшая рядом с ней, наклонилась и прошептала ей прямо в ухо, её голос был непривычно тихим и серьёзным: — Стихи его. Музыка тоже. Написал лет в семнадцать, после того как с войны вернулся его двоюродный дядя… инвалидом. Никому не играл. Только нам, пьяным, в баре. Говорил, что это — стыдное. Кир не смотрел ни на кого. Его взгляд был прикован к стене, но видел он, казалось, совсем другое: окопы, которые ему семнадцатилетнему ещё только предстояло узнать, больничные палаты, и тот самый, детский вопрос, на который нет ответа. «Брань, грязь, смрад Какие-то бесовые проклятия Ты ещё здесь? Не молчи же, я знаю, слов не занимать тебе» Его пальцы били по струнам не как у музыканта, а как у кузнеца — тяжело, ритмично, высекая искры звука. Каждый аккорд ложился на тишину в комнате, как удар молота по наковальне. Сергей Анатольевич сидел, не шелохнувшись, его обычно каменное лицо было искажено какой-то невыносимой гримасой — то ли боли, то ли гордости. Елена Витальевна плакала беззвучно, сжав у рта платок. Даня смотрел на брата широко раскрытыми глазами психолога, впервые видящего истинное ядро личности пациента. «Написал о себе историю, позабыв об ответах Средь детей твоих войны, что скажешь об этом?» Макс забыл дышать. Он, художник, живший цветом и формой, впервые так явственно ощутил звучащую боль, воплощённую не в крике, а в этой монотонной, гипнотической мелодии и хриплом речитативе. «Слёзы, кровь и смех, Сидит ребёнок у могилы. У отца могилы? Или честь не обратима?» Соня, всегда такая ледяная и сдержанная, опустила голову, уставившись в пол, её пальцы сжимали сигарету так, что та сломалась пополам. Гном сидел, откинувшись на спинку стула, его рыжебородое лицо стало вдруг старым и усталым, он смотрел на Кирилла не как на пацана, а как на равного, прошедшего тот же ад, но своей дорогой. А Рита… Рита чувствовала, как что-то рвётся у неё внутри. Это была не жалость. Это было понимание. Прорывающееся сквозь все слои его ярости и бравады. Он писал это о себе. О том мальчике, который сидел у могилы — может, метафорической, а может, и нет. Который задавал вопросы Богу, в которого, возможно, и не верил, но в которого отчаянно хотел верить, чтобы было на кого свалить вину за весь этот ужас. «Мы провоцируем их, Мы провоцируем тебя. За что ты наказал нас? А невинное дитя?» Голос его на последних строчках сорвался в чистый, неприкрытый крик. Не громкий. От этого — ещё страшнее. Это был крик из самой глубины, где живёт то самое «невинное дить», которое он в себе давно похоронил, но которое так и не умерло. И финал. Тихий, опустошённый, почти шёпот, под последние, затухающие, как уходящие шаги, аккорды: «Как ты сам? Мы нормально, привыкли жить без ответов Дитя ещё верит в тебя, Что ты скажешь об этом?» Последний звук замер в воздухе. Кир опустил руки с гитарой, будто они вдруг стали свинцовыми. Он сидел, сгорбившись, уставившись в пол перед собой, абсолютно пустой. Ни ярости, ни бравады, ни сарказма. Просто человек, вывернувший наизнанку свою самую потаённую, самую страшную боль. Тишина в комнате была оглушительной. Её нарушил тихий, сдавленный звук. Рита всхлипнула. Потом ещё раз. И не смогла остановиться. Она плакала, сидя на диване между двумя подругами Кира, слёзы текли по её лицу безостановочно, тихо, но мучительно. Она плакала за того мальчика, который писал эти стихи. За того солдата, которому они оказались пророческими. За того мужчину, который сейчас сидел перед ней, опустошённый, и всё равно — самый сильный человек в её мире. Елена Витальевна встала, подошла к сыну, обняла его за плечи и просто прижалась щекой к его голове, не говоря ни слова. Сергей Анатольевич поднялся, подошёл к бутылке, налил две стопки. Одну поставил перед Кириллом, другую взял себе. Выпил свою залпом, потом кивнул сыну. Молчаливое «понял. принял. горжусь». Макс выдохнул: «Блять…» — и больше не нашёл слов. Даня просто медленно покачал головой, его профессиональное спокойствие дало трещину, за которой виделась глубокая, братская боль. А панки… Лила сидела, закрыв лицо руками, её синие волосы дрожали. Соня подняла на Кирилла красные от непролитых слёз глаза и просто сказала, отчеканивая каждое слово: — Вот. Теперь ты всё рассказал. По-настоящему. Больше не прячь. Гном шумно всхлипнул, вытер лицо огромной ладонью и пробормотал: — А хули. Красава, пацан. Красава. Вырос. Доказал. Кир, казалось, только сейчас вернулся в комнату. Он медленно поднял голову, его взгляд нашёл Риту. Увидел её слёзы. И в его глазах, пустых секунду назад, вспыхнула знакомая, яростная нежность. Нежность вины за причинённую боль, но и благодарность за то, что его видят. Каким бы он ни был. Все ипостаси… Он отстранился от матери, поставил гитару прислонив к стене, подошёл к Рите. Не сказал ничего. Просто взял её лицо в свои шершавые, пахнущие металлом струн ладони и вытер большими пальцами её слёзы. Грубо, неловко, но с такой бездонной нежностью, что она всхлипнула снова. — Всё, жемчужинка, — прошептал он хрипло. — Всё, хватит. Я живой. Видишь? Живой. И эти стихи… они просто старые страхи. А сейчас у меня есть ты. Ты — мой ответ на все их ебучие вопросы. И он поцеловал её. Прямо при всех. Долго, глубоко, с той самой, всепоглощающей силой, которая сметала все границы и все боли. Это был поцелуй-заявление, поцелуй-клятва. Поцелуй человека, который только что показал всем своё самое уязвимое место и теперь закрывал его единственным щитом, который имел значение — её любовью. Когда они оторвались, атмосфера в комнате уже изменилась. Не было неловкости. Было катарсическое очищение. Была полная, абсолютная прозрачность. Его демоны были названы по именам и приняты в круг. Всех их. — Ну что, — хрипло сказал Кир, обводя взглядом всех, и в его голосе снова появился лёгкий, знакомый стёб. — Удовлетворили любопытство? Теперь вы знаете, какой я глубокий и ранимый. Не злоупотребляйте. Уебу. Все засмеялись. Напряжённо, с облегчением, но засмеялись. Даже сквозь слёзы. Гости разъехались под утро, оставив после себя гулкую тишину, запах табака и чужих духов, а также чувство, будто дом пережил землетрясение и выстоял. Кир молча помогал убрать со стола, движения его были медленными, вымученными. Боль, алкоголь, эмоциональная встряска — всё выставило счёт. Когда последняя тарелка была убрана, он просто взял Риту за руку и потянул за собой в комнату, не говоря ни слова. Дверь закрылась. Он прислонился к ней спиной, закрыл глаза, тяжело выдохнув. Весь его напускной каркас, вся сталь, державшая его на протяжении этого безумного вечера, рассыпалась в прах. Перед ней стоял просто измождённый, смертельно уставший молодой человек с тёмными кругами под глазами и дрожью в пальцах. — Кир… — начала она, но он лишь покачал головой. — Позже. Сначала… просто тишина. Он разделся механически, с трудом справляясь с застёжками протеза. Культя под гильзой была воспалённой, но уже лучше, чем в ночь побега. Он даже не скривился, просто смотрел на неё отстранённо, как на чужую часть тела, доставляющую неудобства. Потом рухнул на кровать, лёжа на спине, уставившись в потолок. Рита разделась сама, легла рядом, не решаясь прикоснуться. Воздух между ними был густым от невысказанного. Она смотрела на его профиль в полутьме — резкую линию скулы, тень ресниц на щеке, плотно сжатые губы. Так они лежали может час, может больше. Пока Рита не почувствовала, что тишина не лечит, а давит. Она повернулась на бок, оперлась на локоть. — Тот мальчик… — начала она тихо, почти шёпотом, боясь разбить хрупкое перемирие в комнате. — Тот, который писал стихи. Он… он очень сильно болел тогда? Кир не ответил сразу. Он просто продолжал смотреть в потолок, но его веки дрогнули. — Не болел, — наконец сказал он, и его голос прозвучал глухо, без интонаций, будто доносясь из глубокого колодца. — Он просто увидел. Дядю Витю. Папин двоюродный брат. Он вернулся из ада, куда я позже попал. Без ноги. И с… с пустым взглядом. Таким, будто его там, внутри, никого не осталось. Он сделал паузу, проглотил ком в горле. — Мне было семнадцать. Я приходил к нему в гостиную. Он сидел в кресле, смотрел в одну точку и ничего не говорил. Иногда плакал. Тихо. А я… я смотрел на его пустую штанину, завязанную узлом, и злился. Страшно злился. На Бога, на дядю Витю за его слабость, на себя за свой страх. И эти стихи… они вылезли, как рвота. Грязные, злые, беспомощные. Рита медленно протянула руку и положила ладонь ему на грудь, над сердцем. Оно билось часто, неровно. — А потом, — продолжил Кир, и его голос приобрёл горькие, циничные нотки, — потом дядя Витя нашёл в себе силы. Не жить. Свести счёты. Таблетки и алкоголь. И на его похоронах я понял, что был прав. Бог действительно вышел. Навсегда. И оставил нас здесь, в этой «брани, грязи, смраде», разбираться самим. — Но ты… ты же выжил, — прошептала Рита, и её пальцы сжали ткань его футболки. — Ты не сдался. — Потому что у меня не было выбора, — резко сказал он, и на секунду в его глазах вспыхнула знакомая ярость. — Меня вытащили. Сначала врачи, потом… ты. Меня просто не отпустили уйти по той же дорожке. Но этот мальчик… он так и остался сидеть у той могилы. Он так и не получил ответов. Он повернул голову, посмотрел на неё. Его глаза в темноте были бездонными, полными той старой, недетской боли. — И сегодня, когда я пел… я пел его голосом. Голосом того ебучего мальчишки, который до сих пор спрашивает: «За что?» И знает, что ответа не будет. Никогда. Рита придвинулась ближе, прижалась лбом к его плечу. — Может, ответ — не в словах, — сказала она, подбирая выражения с невероятной осторожностью, будто шла по тонкому льду над его внутренней пропастью. — Может, ответ — в том, что ты здесь. Жив. Несмотря ни на что. Несмотря на войну, на боль, на этот… смрад. Ты жив. И ты любишь. И тебя любят. Разве это не ответ? Самый главный? Кир закрыл глаза. Долго молчал. — Это не ответ, жемчужинка, — наконец выдохнул он. — Это… отсрочка. Приговор тот же. Боль та же. Вопросы те же. Просто… теперь есть ради чего терпеть приговор. Есть ради чего терпеть боль. И есть кому задавать эти вопросы, даже зная, что ответа не будет. Потому что ты слушаешь. Рита оторвалась от его плеча, посмотрела ему в лицо. В её глазах, ещё влажных от слёз, теперь плавала новая, леденящая мысль. Она сформулировала её тихо, с ужасом: — Ты... ты говоришь, как будто это приговор. Как будто ты просто ждёшь... когда срок отсрочки закончится. Как будто всё это — терпение боли, ожидание... твоей собственной... Она не смогла договорить. Слово «смерть» застряло у неё в горле комом. Кир открыл глаза. Повернулся к ней. В его взгляде не было ни испуга, ни отрицания. Была ясность. — Нет, — сказал он твёрдо. — Не жду. И не хочу. — Но ты же говоришь «приговор», «терпеть»... — её голос дрогнул. — Приговор — это факт, Рита. У меня нет ноги. Боль никуда не денется, полностью. Вопросы никуда не денутся. Это — данность. Как погода. Как гравитация. Это мой ландшафт. — Он провёл рукой по её щеке. — Раньше я думал, что приговор — это жизнь в этом ландшафте в одиночку. Что смысл — в том, чтобы просто не сдохнуть сегодня. В этом была моя «отсрочка» — отсрочка от пули, от петли, от передоза. Жить, чтобы не умереть. Это дерьмовая мотивация, жемчужинка. От неё сходят с ума. Как дядя Витя. Он сделал паузу, собирая мысли. — А теперь... теперь у меня другая отсрочка. Не от смерти. От бессмысленности. — Он сжал её руку. — Теперь у меня есть ради чего терпеть этот ландшафт. Есть ради чего просыпаться, даже когда всё болит. Есть ради кого учиться ходить, работать, драться. Есть кому задавать эти ебучие вопросы, даже зная, что ответов не будет. Потому что, когда я задаю их тебе... я не жду ответа от Бога. Я жду твоего «я здесь». Твоего «я слушаю». Твоей руки на моей груди. Это не отсрочка смерти. Это — причина жить. Самая что ни на есть конкретная, осязаемая, тёплая причина. Рита слушала, затаив дыхание. Его слова медленно растворяли её страх, заменяя его чем-то более сложным и глубоким. — Значит... боль и вопросы — это не тюрьма, из которой ты ждёшь освобождения? — спросила она, всё ещё неуверенно. — Это не тюрьма, — он покачал головой. — Это... фронт. Постоянный, ебучий фронт. А раньше я на нём был один. Без тыла, без цели. Просто отбивался, потому что так надо. А теперь... теперь у меня есть ты. Мой тыл. Моя главная цель — чтобы этот фронт не дошёл до тебя. Чтобы ты была в безопасности. Счастлива. Чтобы наш общий мир за линией этого фронта был больше, ярче и крепче, чем вся его боль. — Он улыбнулся слабой, усталой улыбкой. — Понимаешь? Я не жду конца. Я строю крепость. Из тебя, из нашей любви, из этой ебучей семьи, из моих уродливых панков. И каждый день, что я терплю боль, — это ещё один кирпич в стене. Не ради того, чтобы умереть в ней. Ради того, чтобы жить в ней. С тобой. Он говорил это с такой простой, солдатской прямотой, что в его словах не осталось места для романтических иллюзий. Это была стратегия. Тактика выживания, превращённая в философию жизни. Рита прижалась к нему, обняла его так крепко, как только могла. Её страх испарился. Осталось только понимание. Он не стремился к смерти. Он выбрал самую трудную форму жизни — жизнь вопреки. И выбрал её не из отчаяния, а из любви. К ней. — Значит, я — не отсрочка, — прошептала она ему в грудь. — Я — крепость. — Ты — причина, по которой я эту крепость строю, — поправил он, целуя её в макушку. — И самый главный камень в её фундаменте. Без тебя это была бы просто траншея, в которой можно спрятаться и сдохнуть. А с тобой... это дом. Они замолчали. За окном уже светало. Страннейший, страшный, прекрасный, пророческий день рождения заканчивался. Он начался с попытки спрятаться от мира в комнате, а закончился тем, что он вынес весь свой мир наружу и разложил его перед теми, кто был ему дорог. И мир не развалился. Он стал целым. Потому что его приняли. Весь. — С днём рождения, Кир, — ещё раз сказала она, и в этих словах теперь был новый смысл. Не поздравление с датой, а признание факта: он родился заново. Сегодня. Прямо у неё на глазах. — С днём нового основания, жемчужинка, — ответил он, и его голос уже был сонным. — Спасибо, что согласилась быть главным архитектором. И они уснули. Не в тишине невысказанного, а в тишине полного, выстраданного понимания. Он нашёл не ответы. Он нашёл причину продолжать задавать вопросы. И этого было достаточно. Больше, чем достаточно. Это было всё.