Цветы сквозь бетон

Следствие велось... спокойно. Странное слово для такого дела, но точнее не подобрать. После ареста всё пошло по накатанной, юридической колее. Допросы были частыми, долгими, но всегда — в присутствии адвоката, которого предоставил Михеев в благодарность за то, что Кирилл прикрыл его. Вопросы задавали вдумчиво, тактично, без давления. Кир даже добился разрешения присутствовать на допросах Риты. Не вмешиваться, просто сидеть рядом, чтобы она, ловя его взгляд, знала — якорь здесь, можно дышать. Это отнимало силы, но позволяло жить. Параллельно шла другая жизнь. Кир всё ещё ждал свой протез, оставалось совсем немного. Но деньги уже были заплачены. Его деньги, заработанные на том проклятом мероприятии и часть из тех, что перевела Антонина Семёновна… Она, к слову, уехала в тот же вечер, попрощавшись коротко и сухо: «Мне теперь есть куда идти. Спасибо вам». Остальные деньги легли на отдельный счёт. Их совместный с Ритой «фонд на будущее». Не на всю жизнь, нет. Но хватало, чтобы серьёзно задуматься о своём угле. В рабстве ипотеки. И вот сейчас, после очередной утомительной поездки в следственный отдел, Кир вёз Риту не домой. Он свернул в незнакомый двор панельной девятиэтажки. — Куда? — устало спросила она. — Смотреть, — коротко бросил он, паркуясь. – Очередной вариант нашёл, как по мне, лучший. Надо глянуть. Встретили их хозяин — немолодой, уставший мужчина — и энергичная девушка-агент. Квартира на третьем этаже. Двушка, как и сотни других: тесный коридор, маленькая кухня, две комнаты. Обшарпанные обои, старый линолеум, запах затхлости и чужих жизней. Следы прошлых хозяев были везде: потёртые косяки, скол на подоконнике, прикрученная к стене в прихожей самодельная ключница. Но окна — большие, почти во всю стену, и свет, несмотря на пасмурный день, заливал комнаты ровным, спокойным сиянием. Но они смотрели не на это. Они смотрели на пространство. Вместе. — Гостиную — нахуй, — первым выдал Кир, стоя посреди большей комнаты. — Замутим как у Макса — траходром. Диван, телевизор, чтобы друзья с пивом валялись. Места — в самый раз. Рита, прищурившись, прошла в меньшую комнату. — Спальня… пока кабинет, — сказала она, окидывая взглядом стены. — Два стола. Один — для моих эскизов, со светом. Второй — для твоего фриланса, побольше, под три монитора. Полки тут, — она показала на стену. — На кухне — всё снести, — заключил Кир, появляясь в дверном проёме кухни-ниши. — Панели, эту доисторическую мебель… Сделать нормально. Места, конечно, не дохрена, но… сойдёт. Для нас с тобой — хватит. Они говорили, перебивая друг друга, жестикулируя, будто уже видели это будущее наяву. Хозяин и агент переглядывались, не понимая такого ажиотажа вокруг убитой квартиры. Наконец, Кир обернулся к ним. Его лицо, обычно напряжённое, было спокойным, но во взгляде читалось привычное уже всем близким стальное «не трогать – убьёт». — Дайте нам минут пять. Поговорить. Агент хотела было возразить, но хозяин, пожилой человек, видя что-то в этом взгляде, просто махнул рукой и вышел в подъезд. Они остались одни в пустой, звонкой квартире. Тишина была густой, настоянной на пыли и разочарованиях прежних жильцов. Кир опёрся о подоконник на кухне, сняв нагрузку с протеза. Рита подошла и встала рядом, её пальцы нашли его руку и переплелись с его пальцами. Где-то в подъезде хлопнула дверь, и весь короб этажа содрогнулся тонким, болезненным звоном. — Ну что? — тихо спросил он. — Как тебе? Дом стонет, конечно. Но ничего, мы его, блять, переучим. — Дурачок. Переучим. А так… Не пафосно, — так же тихо ответила она, улыбаясь и глядя в окно на детскую площадку. — Тихо. И… наше. — Да, наше, — он кивнул. — Ремонт, конечно, пиздец какой нужен. Но отец поможет с материалами. Да и пока можно пожить так. Всё-таки своё, а не съём… И не семь человек на маленький дом. Они начали прикидывать, с холодной, почти военной расчётливостью: сколько уйдёт на плитку в ванной, на ламинат, на краску, на новую проводку. Бюджет был жёстким, но реальным. Особенно с обещанием помощи от Сергея Анатольевича. — Главное — недалеко всё, — заметила Рита. — Больница — для тебя и… на будущее. Школа, садик — тоже. И до студии Глеба — полчаса пешком. Кир усмехнулся. — Только трахать тебя я здесь боюсь, — понизил он голос до интимного шёпота. — Диван после первого же раза разъебётся. И ты слышала, как пол скрипит? Это же фанера под линолеумом. Рита фыркнула, ударив его плечом. — Значит, будем тише. Или на полу. Или в этой самой «гостиной-траходроме», но уже на новом диване. Они смеялись, и этот смех был лучшим лекарством от всей прошлой боли. Говорили долго. Взвешивали каждое «за» и «против». Шумные соседи сверху? «Поставим натяжной потолок с шумоизоляцией». Тесная кухня? «Будем чаще ужинать вместе за маленьким столом, локтями сталкиваться, романтика». Долгая ипотека? «Будем платить вдвоём. Я — фриланс, ты — тату. Вытянем». И по итогу, не сговариваясь, они просто посмотрели друг на друга и кивнули. Одновременно. Да. Это оно. Их очередной, огромный шаг в будущее. Не побег, а осознанный выбор. Кир выбрал не роскошь, а комфорт, уют и безопасность — для неё, для их возможных детей, для их общей жизни. Когда они вышли, хозяин и агент читали по их лицам ответ. Дальше — поездка в банк. Четыре часа бюрократического ада: бумаги, справки, подписи, вопросы. Кир с самого утра был в своём единственном приличном костюме, том самом, в котором играл в фейс-контроль с Максом, отвечал чётко и сухо. Военная «карьера» в его личном деле сыграла на руку — дисциплина, ответственность. А огромный первый взнос, который они внесли с того самого счёта, и вовсе снял все вопросы. И вот они снова в машине. Уже вечерело. Кир завёл двигатель, но не тронулся с места. Он сидел, держа в одной руке ключ зажигания, а в другой… в другой он крутил на пальце связку из двух новеньких, блестящих ключей. Ключей от их, блять, квартиры. Он перевёл взгляд на Риту. Она смотрела на эти ключи, заворожённая, будто видела не металл, а целый мир. — Это, — сказал Кир, его голос был непривычно тихим, почти робким, — сойдёт за кольцо на помолвку, Ковалёва? Рита вздрогнула и посмотрела на него. Мурашки побежали по её коже. Ковалёва. Совсем скоро это будет не шутка, не надежда, а её фамилия в паспорте. Документы на регистрацию они пока не подали — некогда было. Но это — дело получаса в ЗАГСе. Или несколько минут онлайн. А сейчас… сейчас он держал в руке их общий ключ. Буквальный ключ от их будущего. Она не ответила. Не смогла. Просто протянула руку, и он опустил холодные ключи ей на ладонь. Она сжала их так крепко, что металл впился в кожу. Кир усмехнулся, как бы про себя, и тронул с места. Но повёз не домой. Он ехал по знакомым улицам, и Рита, всё ещё сжимая ключи, начала понимать, куда. Набережная. Та самая. Где шумит река, где фонари отражаются в чёрной воде, и где он, нервный и напуганный, впервые спросил её, выйдет ли она за него. Он припарковался в том же самом месте, почти у самого парапета, возле знакомого фудтрака, что сегодня был закрыт. Выключил двигатель. Свет в салоне погас, остался только тусклый свет фар, бьющий в асфальт перед капотом. — Выйди, — попросил он, и его голос снова дрогнул. Она вышла. Холодный ветер с реки обдул лицо. Кир вылез, превозмогая привычную, уже почти фоновую боль в культе. Он обошёл машину и остановился перед ней. Они стояли в круге света от фар, будто на сцене. Весь мир вокруг утонул во тьме и шуме воды. Кир вздохнул. Глубоко. Собрал в кулак все свои силы, всю свою ярость, весь свой страх — и задвинул это куда-то очень глубоко. Под коленом протеза дернуло резкой, живой судорогой — нервный тик искалеченного тела. Он стиснул зубы, проигнорировав. Его руки не дрожали — они разучились дрожать после допросов, где раз за разом слушал о том, что с его маленькой делал её собственный отец. Но внутри всё сжалось в ледяной, точеный комок. Адреналин, как перед атакой. Только противник — её возможный отказ, призрак которого, он знал, был призраком его же собственной недостойности. Осталась только она. И вопрос. Ну, она же не ответит «нет» сейчас? Не может. Не должна. Он опустился на одно колено. Движение было неловким, протез затрещал, но он не обратил на это внимания. Правой рукой он полез в карман куртки и достал маленькую, чёрную, как её глаза, бархатную коробочку. Рита ахнула, прикрыв рот ладонью с зажатыми ключами. Кир открыл коробочку. Внутри, в луче света от фары, сверкнуло простое, изящное кольцо с небольшим, но ярким камушком. — Маргарита Черных, — сказал он, и его голос прозвучал громко и чётко, заглушая шум реки и ветра. — Хватит уже быть Черных. Ты выйдешь за меня? Официально. Навсегда. Чтобы я каждое утро просыпался и видел «Ковалёва» в твоём паспорте. Ответ Риты не изменился. Слёзы хлынули из её глаз мгновенно, тихие, горячие. Она не сказала «да» словами. Она просто кивнула, так сильно, что рыжие волосы рассыпались по лицу. Потом бросилась к нему, помогая ему подняться, хотя знала, он и сам бы справился, и вцепилась в него, вгрызаясь пальцами в ткань его куртки, прижимаясь всем телом, будто хотела вобрать его в себя, этот момент, эту клятву. Кир мягко, но настойчиво взял её за запястье, разжимая её пальцы. Он вынул из коробочки кольцо, и его большие, грубые пальцы, привыкшие к металлу протеза и холодному прикладу, вдруг стали невероятно нежными. Он всегда менялся, когда касался её. Под её тёмным взглядом сам плавился как шоколад. Он аккуратно надел кольцо на её тонкий безымянный палец. Оно село идеально. Потом он поднял её руку к своим губам и поцеловал её пальцы прямо над холодным металлом обручального кольца. Поцелуй был почти благоговейным. А потом он отпустил её руку, обнял её за талию, притянул к себе и поцеловал в губы. Это был не поцелуй страсти, не поцелуй отчаяния. Это был самый нежный, самый сладкий, самый безоговорочный поцелуй в его жизни. Поцелуй обета, принятого и данного. Поцелуй начала их общей, настоящей, взрослой жизни. В тишине, под светом фар и далёких звёзд, под аккомпанемент вечной реки. И похуй, что всё ещё на тачке брата. Жаль глинтвейна из микроволновки не было… Тот вечер в доме Ковалёвых стал точкой сборки всей их новой реальности. После покупки квартиры и тихого обмена клятвами на набережной они вернулись домой не просто уставшими, а заряженными тихим, сокрушительным счастьем. Оно требовало выхода. Ужин уже был на столе. Елена Витальевна беспокойно поглядывала на дверь. Сергей Анатольевич делал вид, что читает газету. Стёпа и Даня с Максом что-то горячо обсуждали у телевизора. Дверь открылась, впустив холодный воздух и их — замерзших, с сияющими глазами. Все обернулись. Кир, не снимая куртки, сделал несколько шагов к столу. Его лицо было невозмутимым, почти суровым, но по едва заметному напряжению в челюсти и слишком громкому скрежету зубов, когда он сглотнул, Елена Витальевна поняла — сын на взводе. Не от ярости. От чего-то другого. Он посмотрел на Риту, стоявшую рядом. Она кивнула, её пальцы нервно теребили край своего худи, правую руку она держала в кармане. Кир сунул руку в свой карман, вытащил связку ключей и плотную папку с документами и швырнул их на середину стола с таким звонким стуком, что все вздрогнули. Металл громыхал по дереву, словно сабля, положенная на стол после победы. — Вот, — сказал он просто, и его голос сорвался на хрипоту, выдав то колоссальное напряжение, под которым он держал эту новость весь путь домой. Воцарилась тишина. Все уставились на ключи и папку с логотипом банка. — Это… что? — первым нарушил молчание Макс. — Душу продал? — Ключи. И документы, — пояснил Кир, и в уголке его губ дрогнула победоносная усмешка. — На нашу квартиру. И душу продавать не пришлось, не купили бы. Елена Витальевна ахнула, прижав руки к груди. Сергей Анатольевич отложил газету, его взгляд стал пристальным, оценивающим. Даня присвистнул. Но Кир не закончил. Он повернулся к Рите, и всё его напускное равнодушие испарилось. Взгляд стал нежным, почти робким. Он потянул её за локоть, высвобождая её правую руку из кармана худи. Она сопротивлялась секунду, застенчиво улыбаясь, потом позволила. Он просто поднял её руку и показал всем. Без слов. На тонком безымянном пальце, в свете кухонной лампы, сверкнуло кольцо с холодной искрой бриллианта. Тишина стала оглушительной. А потом грянул взрыв. Елена Витальевна с криком, наполовину радостным, наполовину рыдающим, кинулась к ним, обнимая сразу обоих, целуя то в щёку Риту, то в лоб Кирилла, которому пришлось наклоняться. «Детки мои! Родные!» Макс издал звук, среднее между воем и смехом, вскочил, схватил ошарашенного Даню и принялся трясти его, крича на весь дом: «ОНИ!!! НУ ВЫ ГЛЯДИТЕ НА НИХ! ОНИ, БЛЯТЬ! КОЛЬЦО! КВАРТИРА!» Сергей Анатольевич поднялся с места медленно, солидно, но в его глазах стояла влага. Он подошёл, обнял сына и Риту вместе с женой, крепко, по-мужски молча. Его ладонь легла на затылок Кирилла и слегка сжала — жест, в котором была и гордость, и бесконечное облегчение. Стёпа скакал вокруг них, как заведённый, пытаясь обнять то брата, то Риту, то маму, выкрикивая что-то бессвязное и радостное. Потом был ужин. Самый вкусный в мире. Не потому, что блюда были особенными, а потому что за столом сидела семья — целая, невредимая и невероятно счастливая. Поднимали тосты. Сперва тихие, с дрожью в голосе. Потом — всё громче, смелее. Выпивали. Родители — вина, молодёжь — пива, Стёпа – морс. Напряжение последних недель стало растворяться в этом тёплом, шумном, пьяном от счастья вечере. Потом все переместились в гостиную. Макс, уже изрядно навеселе, включил какую-то громкую, бессмысленную и прекрасную музыку и пустился в пляс. Он тянул за собой Данилу, который, краснея, но улыбаясь, пытался повторять его безумные па. Потом Макс схватил Риту. Она, смеясь, позволила себя закружить. Она была невероятно красивой. В простом худи и джинсах, с распущенными рыжими волосами и сияющими глазами. Она кружилась, и её движения были лёгкими, свободными, такими, какими Кир не видел их, кажется, никогда. Сердце у него сжалось. Он стоял в дверном проёме, опираясь на косяк, с банкой пива в руке. Силы после долгого дня были на нуле, культя ныла, но он кайфовал. Просто смотрел на неё. На свою жемчужину, которая танцевала в центре его мира. Макс, заметив его взгляд, с озорной ухмылкой подскочил и потащил его в круг. — Не, Макс, я… — начал было Кир, но его протест утонул в музыке. И он сдался. Сделал несколько неуклюжих шагов, одной рукой держа пиво, второй пытаясь поймать его жемчужинку. Он не умел танцевать. Да все его попытки в танцы делились на два – сумасшедшие движения с панками, что больше походили на драку под музыку, да их с Ритой выпускной, на котором весь танец состоял из объятиев и её... А после этого его тело помнило только чёткие, выверенные движения боя или боль от падений. Но сейчас… Сейчас Рита подошла к нему вплотную. Не обнимая, а просто кружась вокруг, как планета вокруг солнца. Её пальцы скользнули по его предплечью, талии, спине. Касания были лёгкими, мимолётными, но от каждого по коже бежали мурашки. Она дразнила его. На глазах у всех, но так, что только он понимал. Её взгляд, тёмный и обещающий, говорил: «Сегодня ночью ты не будешь спать». Родители сидели на диване, попивая вино, и улыбались. Елена Витальевна прижалась к плечу мужа. Они наблюдали за своими детьми. За Киром и Ритой, чья химия, прошедшая через огонь, воду и медные трубы, сейчас излучала простое, безудержное счастье. За Максом, который любил Даню так открыто и бесшабашно, и который, казалось, за эти несколько месяцев из наглого подростка стал своим, почти вырос — ну, или хотя бы начал. За Стёпой, который, подтанцовывая в углу, смотрел на братьев с немым обожанием. Макс, не прекращая двигаться под бит, крикнул сквозь музыку: — Так, когда свадьба-то, герои? А? Квартира есть, кольцо есть! Ждём-с! Все засмеялись. Кир, поймав взгляд Риты, усмехнулся. Он взял её за руку, притянул к себе, передал ей свою банку с пивом, а сам достал из кармана телефон. Решительность, знакомая всем по его военным операциям, вернулась на лицо. — А чего ждать? — громко сказал он, открывая сайт ЗАГСа. — Кинем заявку онлайн. Рита, какая дата? Она прижалась к нему в танце, обняв за шею, и прошептала прямо ему в губы, так тихо, что слышал только он, но с такой страстью, что эхо этих слов отозвалось у него в каждом нервном окончании: — Как можно скорее, Кир. Сердце у него пропустило удар. Она была права. Ждать? Зачем? Они и так ждали всю жизнь. Пережили ад. Вырвали своё счастье зубами. Теперь время было их союзником. Он отстранился на сантиметр, чтобы видеть экран, его пальцы быстро бежали по клавиатуре. — Ладно, — объявил он на всю гостиную. — Ближайшая свободная дата в нашем загсе… За три дня до Нового года. Это и будет наша дата. Перед Новым годом Ковалёвых станет на одного больше. Гостиная загудела. Новые тосты, новые объятия, смех, слёзы. Макс заорал что-то про «зимнюю сказку», Даня обнял брата, Стёпа требовал быть шафером. А Рита… Рита не слушала уже ничего. Она взяла его лицо в свои ладони и поцеловала. Нежно. Глубоко. Со всей той страстью, что копилась в ней с того самого момента на набережной, со всей благодарностью за этот ключ, за это кольцо, за эту дату в календаре. Она отдавала ему в этом поцелуе себя — всю, без остатка. Его будущую жену. Ковалёву. И он принимал этот дар, отвечая тем же, забыв про боль, про усталость, про всех вокруг. В этом шумном, пьяном, безумно счастливом доме они стояли в центре своей вселенной — два спасших друг друга человека, наконец-то официально, наконец-то навсегда, шагнувшие в своё общее завтра. Как только щёлкнул замок их комнаты, тишина стала другим миром. Миром, где существовали только они. Гулкий смех Макса из гостиной, приглушённый голос телевизора — всё это растворилось, словно его и не было, всё осталось там. Весь день, вся эта нервная, сладкая эйфория от ключей, кольца, объявленной даты — всё это сконцентрировалось в одном, жгучем, животном порыве. Кир не выдержал. Плевать на усталость, на ноющую, огненную боль в культе, на приличия. Плевать на всё. Его взгляд, тёмный, полный немого требования, приковал Риту к месту. Он сделал один шаг, два — и она отступила к кровати, уперевшись в край кровати. Он не дал ей упасть. Он повалил её на спину сам, мягко, но неумолимо, и навис сверху, опираясь на локти по бокам от её головы. Его дыхание было горячим и прерывистым. — Моя, — прохрипел он, прежде чем его губы нашли её губы. — Моя. Будущая. Жена. Этот поцелуй не был нежным. Он был заявкой на владение, печатью, выжженной огнём. Он был глубоким, властным, безрассудным. В нём была вся его ярость, превращённая в страсть, весь его страх — в жажду обладания. Его язык вторгся в её рот, требуя ответа, и она отдала его без остатка, её руки вцепились в его волосы, притягивая его ближе, ещё ближе. Но её прикосновения, в ответ на его ярость, были другими. Её ладони скользили по его напряжённым бицепсам, чувствуя, как под кожей играет сталь. Она гладила его спину, проходя пальцами вдоль хребта, ощущая подушечками каждый бугорок позвонка, каждую зажатую мышцу. Её руки спустились к его груди, к плоскому, иссечённому шрамами животу, и каждый шрам она целовала мысленно, лаская кожу. Её прикосновения были нежными, исследующими, успокаивающими — она гасила его бурю своей тишиной. И когда её ладонь, скользнув ниже, наткнулась на твёрдый, горячий бугорок под тканью его брюк, она сдавленно простонала прямо ему в губы: — Кир… я тебя хочу. Пожалуйста… Это «пожалуйста» сломало последние преграды. Он оторвался от её губ, его движения стали быстрыми, почти яростными, но удивительно точными. Он стащил с неё худи, расстегнул и сбросил её джинсы. Его собственные вещи полетели на пол следом. Не было стыда, не было неловкости. В этом стремительном раздевании была какая-то дикая, первобытная поэзия — сбросить всё лишнее, всё, что мешало коже касаться кожи. И вот они — полностью голые в свете единственной прикроватной лампы. Он снова опустился над ней, но теперь не для поцелуя в губы. Его губы обжигающим шёпотом прошлись по её шее, спустились к ключицам. Он взял в рот грудь, лаская языком горячий, возбуждённый сосок, пока она не выгнулась под ним со стоном. Его рука скользнула между её бёдер, и он застонал сам, обнаружив там кипящую, мокрую от желания теплоту. — Ки-ир… — выдохнула она, её бёдра непроизвольно дёрнулись навстречу его пальцам. — Тише, — прошептал он, продолжая свои медленные, мучительные ласки. — Всё моё. Каждый твой стон — мой. Каждая дрожь. Он сполз ниже, оставляя по её телу следы горячих поцелуев. Его губы коснулись её живота, внутренней стороны бёдер. А потом — там. Он прижался лицом к источнику её жара и влаги, и её крик, глухой, надорванный, сорвался в подушку. Он не отпускал её, доводя языком до исступления, до безумия, пока её пальцы не впились в простыни, а тело не затряслось в преддверии пика. — Пожалуйста… войди в меня… — умоляла она, уже не в силах терпеть это сладкое, невыносимое напряжение. Но он заставил ждать. Отстранился, поднялся на колени между её раздвинутых ног. Его член, твёрдый, взбугрившийся венами, стоял перед её взором. Он взял себя в руку, провёл головкой по её мокрым, дрожащим половым губам, собирая с неё влагу, наслаждаясь её сдавленным всхлипом. — Скажи, чья ты, — приказал он хрипло. — Твоя… вся твоя, Кир, только твоя… Только тогда он позволил себе. Одним медленным, невероятно глубоким толчком он вошёл в неё. Её тело приняло его полностью, туго и влажно, и он поймал её громкий, срывающийся стон своими губами, вобрал его в себя. И начал двигаться. Не спеша. Глубоко. Каждый толчок был вымеренным, неумолимым, доводящим до исступления. Он прижимал её к матрасу всем весом, чувствуя, как её маленькое тело прогибается под ним, принимая его. Его губы прильнули к её уху, и он зашептал. Сквозь прерывистое дыхание, сквозь стоны, он шептал те самые слова, что когда-то казались им грязными, а теперь были единственной правдой на свете. — Чувствуешь, как ты меня обхватываешь?.. Туго… так туго… Будто рождена для меня… Моя маленькая, тесная девочка… Моя святая… Моя невеста… Не, нахуй… Жена… Я выебу тебя так, что ты забудешь, как дышать… Забудешь всё, кроме моего имени… И она забывала. Её мир сузился до его тела над ней, внутри нее, до его голоса, хриплого и властного, до его взгляда, в котором горела не просто страсть, а какая-то первобытная, животная любовь. Она не могла сдержать криков. Они рвались из её горла, громкие, отчаянные, полные абсолютного наслаждения и полной отдачи. Каждый раз, когда он входил особенно глубоко, её крик обрывался на высокой ноте, и её ноги обвивались вокруг его талии, прижимая его ещё сильнее к себе. Он ускорился. Его движения потеряли прежнюю расчётливость, став дикими, яростными. Он вгонял в неё себя с такой силой, что кровать билась о стену в такт их безумию. Его ладони впились в её бёдра, оставляя синяки, его лоб упал ей на плечо. — Рита… жемчужинка… я… я не могу… — его голос сорвался, тело напряглось, как тетива. — Вместе… — выдохнула она, чувствуя, как волна накрывает и её, неотвратимая, сокрушительная. — Кир, пожалуйста, вместе! В этот миг её нога, обвитая вокруг его бедра, прижалась к его культе. Он не дрогнул. Кожа к коже. Его терновый венец и цветы на когда-то самой уродливой части тела напротив с её цветами сквозь бетон над коленом. Две татуировки, две истории боли и упрямого роста, слились в одну точку жара и давления. Они буквально носили на себе метки спасения друг друга. Её внутренние мышцы сжались вокруг него в серии мощных, пульсирующих спазмов. Это стало последней каплей. С низким, диким рыком он влился в неё, глубоко, до последней капли, держа её так крепко, что казалось, сломает. Его собственное тело билось в конвульсиях, отдавая ей всю свою ярость, всю свою нежность, всю свою жизнь. Они лежали так, сплетённые, дыша в одном разбитом ритме, пока мир не вернулся в фокус. Потом он, не выходя из неё, перевернулся на бок, увлекая её за собой, чтобы не давить своим весом. Его рука, это уже было маленьким ритуалом, легла на её потный живот, чувствуя подрагивания. Он притянул её голову к своему плечу и прошептал прямо в мокрые от пота и слёз волосы, голос его был хриплым, уставшим, бесконечно удовлетворённым: — Запомни это. Это только начало. Каждую ночь. До самой свадьбы. И после. Пока я жив. Она ничего не ответила. Просто прижалась к нему ещё сильнее, её рука легла поверх его руки на её животе. Потом скользнула ниже, палец с новым, ещё не привычным кольцом опустился, найдя под одеялом место, где соприкоснулись их тату. Кольцо скользнуло по её собственным цветам, а затем коснулось его тернового венца. Холодный металл обета будущего замкнул цепь между двумя старыми шрамами, превращёнными в искусство. Это было тише клятвы и громче всяких слов В этом молчании, в этом полном, абсолютном единстве тел и душ, не было нужды в словах. Они нашли друг друга не только в любви, но и в этой дикой, прекрасной, всепоглощающей страсти, которая была ещё одной гранью их спасения. Их личной, никому не принадлежащей вселенной, где он был её богом и рабом, а она — его небом и бездной.