Цветы сквозь бетон

Через неделю настал день, когда Кир забрал свой протез. Не просто кусок пластика и металла — а сложный, динамический, почти живой механизм. Первые дни были адом привыкания. Новые боли, новые мозоли, бесконечные упражнения с реабилитологом, который требовал невозможного, потом походы к психиатру, чтобы от прохождения этого ада заново кукуха не улетела в тёплые края. Но Кир выдерживал. Потому что каждое удачное движение, каждый шаг без хромоты, каждый момент, когда он мог просто стоять, не опираясь на костыль и не скрипя зубами, был победой. Цацка стоила все деньги, что они с Максом заработали в ту проклятую ночь, плюс часть покрыли деньги Антонины Семёновны. Но это была честная цена. Цена свободы. А потом пришла компенсация от военкомата — смешные, по сути, гроши за потерянную ногу и испорченную жизнь. Но даже эти гроши Кир пустил в дело. Он поставил ещё одну галочку в своём плане «Вернуть себя». Тачка. Не новая, конечно. Старая японка, как у Макса, менее ухоженная, но с целым кузовом и исправным двигателем. Теперь они с Ритой не зависели ни от кого. И это стало последним аргументом. Решение о переезде далось тяжело только Елене Витальевне. Она плакала, тихо, на кухне, пытаясь спрятать слёзы. Кир нашёл её там, обнял сзади, упёршись подбородком в макушку. — Мам, мы же не на другой континент. Двадцать минут на машине. Я буду звонить каждый день. Приезжать на обед. И ты… ты теперь должна приезжать к нам в гости. Проверять, как мы там без тебя живём. Она рассмеялась сквозь слёзы и обернулась, чтобы обнять его. — Ты вырос, сынок. Совсем. — Вырос, — согласился он. — Потому что у меня теперь своя семья. Благодаря вам. Вещи собрали быстро — одежда, немного посуды, постельное бельё, всё самое необходимое на первое время. Никакой мебели, это всё потом, сейчас цель была иной – перейти очень важный рубеж. Всё закинули в японку, и в один промозглый вечер Кир завёл двигатель, взял за руку Риту и погнал в их новую жизнь. С новым протезом было легче. Педали он чувствовал чётче, боль была приглушённой, фоновой. Он вёл машину уверенно, одной рукой на руле, другой — на колене Риты, отрываясь лишь для переключения передачи. Квартира встретила их пустотой, холодом и запахом свежей шпаклёвки, ведь Сергей Анатольевич уже успел кое-что начать. Они затащили сумки и пару коробок в коридор, сбросили их в кучу и, не включая свет, повалились на тот самый старый диван, стоявший посреди будущего «траходрома». Просто сели. Развалились. И уставились в потолок, на котором играли блики от уличного фонаря. Тишина. Не та, давящая, из избушки в лесу. А своя. Их. Кир любил свою семью до глубины души, но сейчас, в этой пустой, холодной коробке, он чувствовал невиданное прежде чувство — полную, безраздельную свободу. Жить отдельно. С ней. Трахать её в каждом углу, когда вздумается. Делить время между фрилансом, где дела пошли в гору, появились постоянные заказчики, ремонтом и… просто жизнью. — Ты сама-то, — начал он, не отрывая взгляда от потолка, его голос в тишине звучал громко. — Год назад. Полгода. Месяц назад. Могла представить, что всё будет… так? Ахуенно типа. Рита лежала, запрокинув голову на спинку дивана, её рука лежала поверх его руки на его животе. — Год назад я думала, что умру. В прямом смысле. Или сойду с ума. Полгода назад… я была в аду. Месяц назад… я всё ещё боялась тебя. Твоей ярости. Боялась, что ты сломаешься и утащишь меня за собой, — она повернула голову, чтобы посмотреть на него. — А сейчас… да. Ахуенно. Невероятно, но справедливо ахуенно. Кир фыркнул. — Я вот тоже не мог. Надежда, конечно, была. Но блять… надежда и окоп — две большие разницы. Потом больница. Потом вся эта хуйня с твоим отцом… — Он выдохнул, и его пальцы сжали её руку. — А сейчас… из приколов только то, что скоро суд. Ну, и… Он замолчал, и по его лицу прошла странная, почти детская улыбка. — Бляяяя… — протянул он с комичным ужасом. — Нам же ещё к свадьбе готовиться. Я про это вообще забыл, пока мы документы швыряли. Ты сама вообще, как её видишь? Эту самую… церемонию. Рита рассмеялась, тихим, счастливым смехом. — Я об этом вообще не думала. Вся моя фантазия заканчивалась на том, чтобы надеть белое платье и услышать «объявляю вас мужем и женой». А всё остальное… неважно. — Не-не-не, — покачал головой Кир, наконец отрывая взгляд от потолка и поворачиваясь к ней на бочок. — Это важно. Я не хочу как у всех. В каком-нибудь душном загсе с потными чиновниками и вонючими гвоздиками. Или, боже упаси, в церкви твоего отца. — Ни за что, — тут же отрезала Рита, и её лицо на миг омрачилось. — Только не это. — Вот и я о том. Может… — он задумался. — Может, устроить её здесь? Прям в этой комнате. Когда ремонт доделаем. Или не доделаем. Похуй. Только самые свои. Родители, Даня с Максом, Стёпа… Может, Глеба позвать. И всё. Без пафоса. Просто собрались и… всё. Рита смотрела на него, и в её глазах загорались огоньки. — А платье? — спросила она, и в голосе её прозвучала вдруг детская неуверенность. — Я… я никогда не носила ничего белого. Мне даже в голову не приходило, какое оно должно быть. Кир приподнялся на локте, склонился над ней, его тень накрыла её лицо. — Какое захочешь. Короткое, длинное, с ебучим хвостом, без. Чёрное, белое, красное если захочешь, блядь. Главное, чтобы ты в нём была. И чтобы ты знала, что это платье потом я буду снимать с тебя. По застежке. По одной. Она покраснела и толкнула его в плечо. — Животное. — Твой животное, — без зазрения совести согласился он. — Ладно, с платьем разберёмся. А что по еде? Я не хочу, чтобы мама парилась, готовила на всех. Может, закажем что-то? Или сами что-то простое сделаем? — Давай сами, — сразу сказала Рита. — Вместе. Я научусь готовить что-нибудь… не очень сложное. А ты… ты умеешь шашлык делать? Или закажем, если не захотим париться… — Научимся, — уверенно заявил Кир. — Главное — чтоб алкоголь был холодный, и торт чтобы не развалился. О, кстати, торт! Ты какой хочешь? Они проговорили так ещё час. Лёжа на старом диване в пустой квартире, в полутьме, они строили планы. О свадьбе. О том, как будут красить стены, он — высоко, она — низко, может сделают градиент, как у неё в эскизах. Или узоры. Непонятные, но интересные. Их. О том, куда поставить холодильник на кухне. О том, как назовут первую кошку или собаку, которую заведут, когда устоятся. О том, стоит ли пригласить на свадьбу Антонину Семёновну. Говорили обо всём и ни о чём. Держась за руки. Смеясь. Споря о мелочах. И в этом простом, бытовом разговоре было больше счастья и настоящей жизни, чем во всех прошлых годах, вместе взятых. — Цветы сквозь бетон, блин, — внезапно, сам того не ожидая, выдохнул Кир, глядя на тень от её ресниц на щеке. Рита вопросительно подняла на него глаза. — Ну, мы же. Проросли-таки, — пояснил он с легким смущением. — Сквозь всё это дерьмо. И теперь тут лежим, в своей коробке, и спорим, какой цвет краски для стен — не говно. Она рассмеялась, прижимаясь к нему крепче, и этот смех был самым честным ответом. Они были одни. Они были свободны. И они строили свой мир — кирпичик за кирпичиком, слово за словом, мечта за мечтой. И самое главное — делали это вместе. В какой-то момент тишину в пустой квартире нарушило тихое, но отчётливое урчание. Рита замерла, потом виновато покосилась на Кирилла, будто её желудок совершил несанкционированное преступление. Кир усмехнулся — широко, по-доброму. — Экспроприация голодным пролетариатом, — проворчал он и, не вставая, достал из кармана телефон. Разблокировал и протянул ей. — Выбирай, командир. Первый ужин на новом месте должен быть царским. Ну, или хотя бы сытным. Рита взяла телефон, но вместо того, чтобы сразу открыть приложение, начала ворчать, листая экран: — Деньги, Кир… Надо же учиться готовить нормально. А то я умею только ту баланду, что в общине варили, да пару рецептов твоей мамы, которые запомнила. Иначе мы либо с голоду подохнем, либо ипотеку до пенсии не закроем, проедая всё в доставках. — Научимся, — отмахнулся он, наблюдая, как она открывает приложение и с сосредоточенным видом изучает меню какого-то суши-бара с хорошими отзывами. — Завтра же пойдём, купим нормальную сковородку. А пока — праздник. Ты же королева на новоселье. Он помог ей выбрать сет побольше, с её любимыми роллами с угрём и его — с острым тунцом, добавили мисо-суп и гёза. Пока она оформляла заказ, он снова откинулся на спинку дивана, глядя в потолок, и осторожно, как по тонкому льду, вернулся к прерванной теме. — Ну вот… Сейчас в соседней комнате — кабинет наш. Два стола. Потом… — он сделал паузу, давая словам вес. — Потом, может, одну стену снесём, объединим с гостиной… Или нет. Может, там… детская будет. Он говорил это робко, почти шёпотом, украдкой поглядывая на неё. Его пальцы нервно постукивали по колену. Он боялся. Боялся, что она испугается, отшатнётся, скажет «рано» или «не сейчас». Даже после всего, даже после кольца и назначенной даты, где-то глубоко внутри сидел страх, что она увидит в нём не отца своих детей, а увечного солдата с грузом проблем, гены которого — это гены человека, который пытался свести счёты с жизнью, что он передаст им не стальную волю, а эту чёрную бездну отчаяния. Но он хотел. Хотел с ней ребёнка. Или не одного. Хотел, чтобы в этих стенах раздавался не только их смех, но и топот маленьких ножек. Не только Ритиного тридцать шестого, что для него казался крошечным. — Как думаешь, — продолжил он, всё так же глядя в потолок, но уже смелее, — первым будет мальчик или девочка? Рита оторвалась от телефона. Она не выглядела испуганной. На её губах играла мягкая, задумчивая улыбка. Она положила телефон на диван и придвинулась к нему ближе, прижавшись плечом. — Ты уже решил, что их будет несколько? — спросила она, и в голосе её не было укора, только лёгкая, счастливая ирония. — Ну… Ковалёвский нрав бурный, — оправдался он. — В двушке не вместится. Придётся расширяться. Или хату родителей отжать переезжать. А что, звучит как вариант… Они снова засмеялись. А потом начался долгий, взволнованный спор. Кир уверял, что хочет маленькую принцессу. — У меня уже есть королева, — говорил он, обвивая её талию. — Одна. А хочется ещё и принцессу. С рыжими волосёнками, как у мамы. И такими же тёмными, хитрыми глазами. — Не-не, глаза пусть будут твои, — возражала Рита. — Серые, серьёзные. Чтобы все боялись. А волосы… ну, если повезёт, пусть будут светлые, как у всех Ковалёвых. А то один рыжий в семье — это уже перебор. — Ничего не перебор, — целовал он её в висок. — Рыжие — самые лучшие. А блондины… Понимаешь, это как краска в принтере закончилась. Тут Рита возмутилась уже по-настоящему, но в шутку. — Подожди, подожди! Как из меня вообще вылезет такое? — она жестом обрисовала в воздухе нечто большое и крепкое, имея в виду «ковалёвские габариты». — Я же… я же миниатюрная! Кир рассмеялся, громко и искренне. — Вылезет! Я помогу! — заявил он с такой уверенностью, будто уже прошёл специальные курсы. — Я буду с тобой. В процессе. Мне плевать на условности, на врачей, я если что их всех построю. Я буду держать тебя за руку. И меньше хотеть тебя от этого точно не стану, — добавил он уже серьёзно, глядя ей прямо в глаза. — Мы всё прошли вместе. И это пройдём. Обещаю. В её глазах блеснули слёзы, но она смахнула их тыльной стороной ладони и кивнула. — Ладно. Договорились. Но сначала — свадьба. А потом… посмотрим. В этот момент в дверь позвонили. Еда. Кир, проворчав что-то про медленную службу доставки, поднялся, щёлкнул протезом, и пошёл открывать. Через минуту он вернулся с огромным пакетом, пахнущим васаби и имбирём. Они не стали искать стол — его просто не было. Разложили коробки с едой на одной из крепких картонных коробок с вещами, сели рядом на полу, прислонившись спиной к дивану. И начался их первый, импровизированный романтический ужин на новом месте. Кир, с важным видом, взял пару палочек и показал Рите, как правильно их держать. — Вот так, видишь? Не в кулак, а как карандаш. — У меня пальцы кривые! — протестовала она, роняя очередной ролл. — Ничего, научишься. Я ж тебя не стрелять учу, жемчужинка. Они смеялись, облизывали пальцы от соевого соуса, спорили о том, чей ролл вкуснее. И снова вернулись к детям. Теперь уже в подробностях. Какими они будут. — Он точно будет драться в садике, — мрачно предрекал Кир, откусывая гёзу. — Наследственность. Буду отбиваться по вечерам от нападок воспитательниц. — А она… она будет страшной забиякой, — фантазировала Рита, её глаза сияли. — Всех мальчишек построит. Вся в отца. И рисовать на обоях. Как мама. — Как мама, — согласился Кир, и его взгляд стал невероятно нежным. — И такая же красивая. И такая же… моя. В конце, наевшись до отвала, они просто сгреб̈ли остатки еды в пакет, отодвинули коробку в сторону и повалились обратно на диван. Кир лёг первым, а потом потянул Риту к себе, устроив её так, чтобы она лежала на нём, её голова — у него на груди. Он обнял её крепко, одной рукой гладил её спину, другой — запустил пальцы в её рыжие волосы. Он поцеловал её в макушку. В его маковку. — Знаешь, — прошептал он, и голос его был сонным, довольным. — Одно я знаю точно. Наши дети… они будут ещё более ебанутыми, чем мы. С нашими-то генами и историей. Будут вот так же на полу уставшие засыпать, спорить о чём-то дурацком… И знать, что папа с мамой прошли через ад, чтобы они могли просто вот так, на пустом полу в пустой квартире, быть счастливыми. Ковалёвские традиции, блин. Рита ничего не ответила. Она уже почти спала, её дыхание стало ровным и глубоким. Кир не стал её будить. Он лишь крепче прижал её к себе, чувствуя её тепло сквозь одежду. Его левая рука, лежавшая на её спине, медленно сползла вниз, и его пальцы, большие и грубые, коснулись её бедра. Там, где над коленом под тканью джинсов скрывалась татуировка их цветов. Он провёл подушечкой пальца по невидимым линиям, будто повторяя контур. А правая рука сжала её руку так, чтобы ободок её кольца упирался ему в ладонь. Замыкая круг. Боль, преодоление, обещание — всё в одной точке соприкосновения. Они уснули прямо так — не раздеваясь, полусидя, в неудобной позе. Завтра у него будет болеть спина, у неё — затечёт шея. Насрать. Потому что завтра они проснутся здесь. В их новом, их собственном логове. Одни. И начнут делать всё, о чём только что мечтали.