Цветы сквозь бетон

Следующее утро встретило их ближе к обеду раскатистой, пульсирующей головной болью. Но даже этот физический дискомфорт не мог победить то пьянящее, тихое счастье, что витало в воздухе. Они лежали на матрасе, сплетённые, и улыбались глупым, сонным улыбками друг другу. Кир, превозмогая тяжесть в голове и теле, поднялся и через некоторое время вернулся, неся «романтичный» завтрак: две бутылки ледяной минералки, пачку обезболивающего, остывшую, но ещё съедобную пиццу и свой ноутбук. — Пируем, жена, — хрипло провозгласил он, плюхаясь рядом. — Всё как у людей. Только у людей, наверное, кофе и круассаны. — А у нас — пицца и парацетамол, — закончила она, смеясь, и прижалась к его плечу. — Это лучше. Он включил фильм — какой-то случайный ужастик про зомби. Глупый, с плохими спецэффектами. Но когда на экране вылез очередной монстр, Рита взвизгнула и вжалась в него сильнее. — Выключить? — спросил он, пряча улыбку. — Нет-нет, — она качнула головой, не отрывая испуганных глаз от экрана. — Так интереснее. Он обнял её, целуя в макушку, и продолжил смотреть, наслаждаясь тем, как она вздрагивает и прижимается к нему. И это — его новая система координат. Не боль как сигнал тревоги, а ее вздрагивание как доказательство жизни. Не гиперопека, а расслабленная бдительность, направленная на одно-единственное существо. Его мир одновременно сузился до размеров этого матраса и расширился до вселенских масштабов. За окном кружился первый по-настоящему зимний снег, покрывая грязный асфальт Горска белым, чистым саваном. Они просто лежали, ели холодную пиццу, запивали её водой и шутили над диалогами в фильме. Постепенно голова отпускала. Рита прислушивалась к себе. Не к призрачному чувству грязи, которое иногда пыталось поднять голову после таких ночей, а к физической реальности. Болезненность в мышцах, тепло его тела, солёный привкус на губах. Это были её маркеры. Не абстрактная «чистота», а конкретные следы его любви. Он не стирал прошлое — он покрывал его новыми слоями, как она татуировкой поверх его шрамов. Позвонил Макс. Голос в трубке был таким же убитым, как они себя чувствовали. — Бля… ребята… вы живы? Кир, ты Ритку не затрахал до смерти? Она хотя бы ходить может? Кир фыркнул, глядя на Риту, которая слушала, прильнув ухом к его плечу. — Ходит. А вот ты, судя по голосу, скоро не сможешь. — Ой, да иди ты… Данька вот встал, пошёл кофе варить, как ни в чём не бывало. Несправедливо. Он меньше пил, что ли?.. Короче, если что, мы вечером к вам. Помочь убрать бардак после вчерашнего. — Ладно, — согласился Кир. — Только без алкоголя. Я с этого пойла лет пять не опохмелюсь. — Договорились, — простонал Макс и бросил трубку. Весь день прошёл в тюленьем режиме. Они не торопились вставать, бродили по квартире в одних носках и его футболках, убирали самый явный мусор, разогревали остатки еды. Под вечер, когда голова окончательно прояснилась, а за окном уже сгущались зимние сумерки, они оделись — в тёплые свитера, джинсы, их новые косухи — и поехали в ближайший торговый центр. Нужно было выбрать подарки родным на Новый год. Свои, свадебные, они даже не распаковали — было не до того. ТЦ встретил их яркой, навязчивой предпраздничной суетой, гирляндами и громкой музыкой. Они ходили по отделам, держась за руки, и это было сложнее, чем кажется. Для Риты каждый выбор подарка был маленьким экзаменом на нормальность. «Что дарят нормальные люди нормальным родителям?» — крутилось у неё в голове. Но глядя на сосредоточенное лицо Кирилла, который вдумчиво щупал ткань халата, она понимала: они не нормальные. Они — свои. И их подарки будут такими же — не из каталога общепринятого счастья, а выстраданными, личными, с прищуром понимания. И это было в тысячу раз лучше. — Что дарить отцу? — терзался Кир, разглядывая стенд с электроинструментами. — У него всё есть. Новую дрель? — Он только что купил, — напомнила Рита. — Может, что-то для бани? Хороший веник? Или… набор для ухода за кожей? Он же после бани мажется тем своим кремом. Кир фыркнул: — Ты серьёзно? Подарить отцу крем? Он меня прибьёт. А ты будешь молодой вдовой! — но в глазах у него мелькнула идея. — Ладно, крем — нет. А вот хороший халат банный… Или набор эфирных масел. Мама говорила, он увлекается. Для Елены Витальевны выбор был проще, но не менее ответственным. — Ювелирку не предлагай, — сразу сказала Рита. — Она не носит ничего, кроме обручального кольца и серёжек-гвоздиков. — Знаю, — кивнул Кир. Они остановились у отдела с домашним текстилем. — Может, постельное? Какое-нибудь мега-мягкое, сатиновое, как в тех блогах, что она читает. — Или плед огромный, — добавила Рита, трогая образцы. — Чтобы на диване укутываться. Или… набор дорогих чаёв. Она любит по вечерам чай пить. В итоге для матери они выбрали роскошный кашемировый плед тёплого серого цвета и красивую фарфоровую чайную пару с узором, который напоминал те самые завитушки, что Рита рисовала на стенах. Она вдруг поймала себя на желании однажды пить из такой же чашки с ней за одним столом, как дочь с матерью. И этот образ не вызвал паники, а согрел изнутри. Кир, заметив это, тихонько взял вторую такую же чайную пару. Ей это нужно. Значит нужно и ему. Для Стёпы купили новый скейт, старый разбился ещё осенью, и крутые наушники с шумоподавлением — «чтобы не слышал, как мы с тобой орем по ночам», — пошутил Кир. Для Дани и Макса решили дарить совместно. Долго спорили, пока не наткнулись на отдел с туристическим снаряжением. — Палатка, — сказал Кир. — Хорошая, четырёхсезонная. — Или два спальника, которые стыкуются, — с хитрой улыбкой предложила Рита. — Идеально. Пусть едут в свой первый совместный поход. Они давно хотели, - хмыкнул Кирилл. — Только чтоб Макс не устроил там оргию с медведями… Они целовались на каждом углу — у ёлки в центре зала, у прилавка с украшениями, в очереди в кафе. Делали глупые селфи во всех зеркалах, которые попадались на пути. Кир ловил её взгляд и видел в нём то же самое, что бушевало у него в груди — дикое, неконтролируемое желание кричать на весь этот ТЦ, на весь Горск: «ЭТА АХУЕННАЯ ЖЕНЩИНА — МОЯ ЖЕНА! Да. Именно так, я не инвалид. Не ветеран. Не боец. Я — муж. Это мой новый титул, мой высший ранг.» И он звенел в нём громче любой медали. Жена. Звучало как приказ к действию и как окончательный приговор всем, кто пытался их разлучить. И ей, судя по её горящим глазам и тому, как она прижималась к нему, хотелось кричать не меньше. А ещё ей явно хотелось не слазить с него. После очередного беглого, но жгучего поцелуя у лифта она встала на цыпочки и прошептала ему прямо в ухо, её дыхание было горячим и неровным: — Кир… давай уединимся. Пожалуйста. Сейчас. Он отстранился, изумлённо подняв бровь. Её шёпот пронзил его, как разряд. Это была не просто похоть. Это был её способ закрепить реальность. "Я здесь, с тобой, и я хочу тебя так сильно, что мне плевать на приличия" — именно это он слышал в её голосе. — Где? Здесь? В примерочной? Как последние быдло? — Да хоть в туалете! — выдохнула она, и в её глазах читалась неподдельная, животная потребность. Кир лишь покачал головой, усмехнулся и, обняв её за талию, повёл дальше. Но его рука сползла чуть ниже, легла на самую выпуклость её ягодицы под джинсами и сжала. Он наклонился к её уху, его шёпот был низким, обещающим: — Терпи, малышка. Может, я возьму тебя в машине. Если будешь очень хорошей девочкой. И он потащил её дальше, по магазинам с бытовой химией и посудой, ловя её умоляющие, полные страсти взгляды. Он наслаждался этой игрой, этой властью, этим знанием, что она вся — его, и готова на всё. Они вышли из ТЦ с горой пакетов, когда начался час пик. Все ломились в магазины и обратно, накупая последние подарки. Дороги встали. Они почти сразу застряли в пробке на выезде с парковки. Рита, уставшая от ходьбы, от желания, от общего возбуждения, тяжело вздохнула и посмотрела на хмурого, сосредоточенного на дороге Кирилла. — Ты обещал… — тихо сказала она. — В машине… Он фыркнул, не отрывая глаз от бампера впереди стоящей иномарки. — Прям здесь, в пробке? Когда со всех сторон люди? — спросил он, но в его голосе уже не было отказа. Была азартная, тёмная игривость. Он помнил своё кредо. Никогда не обманывать её ожидания. Её желание было для него не капризом, а важнейшим сигналом. В этом автомобиле, в этой пробке, она просила его снова доказать, что её тело принадлежит им двоим, что оно — источник удовольствия, а не стыда. Что он хозяин этой плоти, и хозяин — добрый. Это была терапия в чистом виде, и он был её главным инструментом. — Смотри, — сказал он, обернувшись к ней, его глаза блестели в полумраке салона. — Поиграем немножко? Если будешь хорошей девочкой и никто не заметит — так и быть, дома ждёт награда. Но только если будешь тихой. Тише воды. Он кивнул на соседние машины, стекла которых были покрыты изморозью и конденсатом. Она закивала, поджимая губы, её глаза стали огромными. Он наклонился и поцеловал её. Коротко, но жёстко, властно, забирая её дыхание. Потом отстранился. Не убирая правую руку с руля, левой он потянулся к ней. Его пальцы нашли пряжку её ремня, расстегнули её. Ширинку на джинсах. Металлический змейок поддался с тихим шелестом. — Немного приспусти, — скомандовал он тихо, но чётко. — И бельё. Рита, затаив дыхание, повиновалась. Она приподняла бёдра, помогая ему стянуть джинсы и тонкие кружевные трусики достаточно, чтобы освободить доступ. Холодный воздух салона коснулся её кожи, заставив вздрогнуть, но тут же его пальцы — тёплые, твёрдые, властные — нашли её. Она ахнула, вцепившись пальцами в сиденье. Кир делал это, не глядя на неё, устремив взгляд вперёд, на медленно ползущую пробку. Его лицо было каменной маской концентрации, но уголок губ дёргался в едва заметной, торжествующей улыбке. Его пальцы двигались с чётким, безжалостным знанием её тела — то кружа, то надавливая, то скользя вглубь. Рита откинула голову на подголовник, закусив губу до боли. Она пыталась не дышать, не шевелиться, не издавать ни звука. Но это было невозможно. Тихие, сдавленные всхлипы вырывались у неё из горла каждый раз, когда он находил особенно чувствительное место. Её бёдра предательски дёргались, пытаясь подставить себя под его руку ещё больше. Она закрыла лицо ладонью, но сквозь пальцы видела его профиль — суровый, красивый, абсолютно контролирующий ситуацию. Пробка немного сдвинулась. Кир, не прекращая движений, плавно переключил передачу и проехал вперёд метр, потом ещё. Он был одновременно водителем и любовником, полностью отдаваясь обеим ролям. — Кир… — выдохнула она, когда волна начала нарастать, угрожая снести все барьеры тишины. — Я не… не могу… Волна накатила не изнутри, а будто извне, смывая всё на своём пути. Исчезло зеркало заднего вида, исчезли огни чужих фар, стёкла соседних машин. Остались только его пальцы, ведущие безжалостный и точный расчёт, и его профиль, освещённый жёлтым светом фонарей — профиль дьявола, ангела, мужа. В этот миг она не чувствовала ни грязи, ни страха. Только ослепительную, оглушительную чистоту экстаза. — Можешь, — прошипел он в ответ, не оборачиваясь. — Тише. Ещё чуть-чуть. Дай мне всё. И она дала. С беззвучным, надрывным выдохом, её тело содрогнулось в его руке в серии мелких, сокрушительных спазмов. Она зажмурилась, чтобы не закричать, и её пальцы впились в кожу его предплечья, оставляя следы. Только когда её дрожь начала стихать, он медленно, неспеша убрал руку. Переключил передачу, съехал на обочину, где пробка была чуть меньше, и только тогда обернулся к ней. Её лицо было залито румянцем, глаза мутные, влажные, полные благодарности и остаточного экстаза. Он поднёс пальцы, блестящие от её влаги, к своим губам и медленно облизал их, не отрывая от неё взгляда. — Хорошая девочка, — сказал он тихо. — А теперь давай доедем домой. Там я покажу тебе, какая бывает настоящая награда. У подъезда их уже поджидали Даня и Макс. Кир, увидев их, не стал тащить пакеты с подарками наверх — не хотел палить сюрпризы заранее. Он просто выгрузил всё в багажник и закрыл его. Помог выйти Рите — у неё всё ещё подкашивались ноги, и она держалась за его руку, как за якорь. В голове гудели два образа: его пальцы, скользящие по ней в салоне, и тот самый, медленный, демонстративный жест, когда он облизал их. «Дьявол, — думала она, глядя на его профиль. — Настоящий дьявол, который знал, что может просто проехать по обочине и избежать пытки, но сделал это специально. И я… я цепляюсь за него, как за единственное спасение.» Она и правда цеплялась за его руку, стоя с ребятами на морозе. Кир и Макс закурили, выпуская в холодный воздух струйки дыма. Макс, ёрзая от холода, начал ныть: — Пробки, блять, адские! Нам такси полчаса ждать, да ещё и ехали как в аду! А вы чё, быстро? Кир лишь хмыкнул, глядя куда-то вдаль: — Терпение и труд, братан. Макс не удержался. Его взгляд скользнул по Рите, которая стояла, прижавшись к Киру, с каким-то странным, отрешённым и одновременно сияющим выражением лица. — А для Риты, я смотрю, проблем в стоянии в пробках нет, — ехидно заметил он. — Вид такой… удовлетворённый. Кир и Даня прыснули со смеху. Рита надула губы и показала Максу фак, что только развеселило компанию. — Да иди ты, шило в жопе, — буркнула она, но беззлобно. Потом она выхватила сигарету прямо из рук Кирилла, сделала несколько глубоких затяжек, не отрывая от него взгляда. Её тёмные глаза в полутьме подъезда казались бездонными. Он смотрел в них и понимал — она помнит. И благодарна. И хочет продолжения. — Ладно, хватит околачиваться, — Кир бросил окурок и раздавил его каблуком. — План на вечер простой: убираемся. Там мало осталось. Потом — распаковка подарков. Потом вы идёте нахуй. А я и Рита… — он обнял её за плечи, — тоже идёт на хуй. Он не послал. Он пригласил. Как джентльмен, блять. Макс фыркнул, Даня улыбнулся. Так и пошли наверх. В квартире бардак после вчерашнего всё ещё царил, но в меньших масштабах. Они быстро справились: собрали бутылки, упаковки от еды. Макс и Кир вынесли мусорные пакеты, пока Даня с Ритой протирали стол и раскидывали вещи по коробкам. Работа кипела под их же привычный панк-рок из колонки. Потом настал черёд главного — распаковки свадебных подарков. Они уселись на матрас вокруг небольшой горы красиво упакованных коробок и конвертов. Первым вскрыли подарок от родителей. Тяжёлая, большая коробка. Внутри — набор профессиональных чугунных сковородок и кастрюль. — О, это круто! — обрадовалась Рита. — Теперь я точно научусь готовить. — А то, — хмыкнул Кир, но в глазах читалась благодарность. — Хотя бы яичницу на чём нормальном сделаем. От Дани и Макса был плоский, широкий конверт. Внутри — не деньги, как можно было подумать. А два сертификата. Один — на годовое посещение спортзала с бассейном и тренером для Кирилла. Это не просто подарок. Это пропуск в мир, где его тело снова станет инструментом, но не для разрушения, а для созидания. Для неё. Для их возможного будущего. Даня, чёртов психолог, попал точно в яблочко, а Макс... Макс просто знал его, как себя. Это был подарок не телу, а его "инженерной ярости" — теперь у неё будет новое, мирное русло. Второй — на курс по тату-искусству продвинутого уровня для Риты, включая мастер-классы у известных мастеров из другого города. — Бля… — протянул Кир, разглядывая бумагу. — Ребята… это… серьёзно. — Мы думали, — сказал Даня, смущённо улыбаясь. — Тебе нужно восстанавливаться правильно. А Рита… ей нужно расти. Так сказать, инвестиция в будущее фирмы «Ковалёв и Ковалёва». Рита обняла их обоих, едва не расплакавшись. — Спасибо… Это лучший пуш в спину. Был подарок от Глеба, что никак не смог прийти, — огромный, дорогой кейс для инструментов тату-мастера, уже укомплектованный самыми лучшими картриджами, красками и расходниками. И записка: «Рисуй, Ковалёва. Мир должен видеть твоё искусство». Был небольшой, но тяжёлый свёрток от Антонины Семёновны. Рита открыла его с некоторой опаской. Внутри лежала старинная, в деревянной шкатулке, икона Божьей Матери. Не новая, не пафосная. Потертая, с потемневшим от времени окладом. И записка: «Это единственная ценная вещь, которая принадлежала только мне, а не ему. Моя бабушка, которая не была в секте, благословила ею меня. Теперь — вам. Не как символ веры, а как символ той самой, настоящей семьи, которой у меня не было. Храните друг друга». Рита провела пальцем по тёмному лику. Она не чувствовала святости. Она чувствовала… преемственность боли. Бабушка, мать, она. Цепочка страданий прерывалась здесь, на этом матрасе, в этой квартире. Икона была не благословением свыше, а эстафетной палочкой, переданной через поколения со словами «хватит». «Храните друг друга. Мы и будем, — мысленно ответила она матери и той незнакомой бабушке. — Мы уже начали.» Рита долго молча смотрела на икону, потом прижала её к груди и кивнула. Кир обнял её за плечи, понимая, как это важно. Подарки были простыми, душевными, нужными. Не было вычурности. Была забота. Было понимание. Это растрогало обоих до глубины души. Когда всё было открыто, рассмотрено и обсуждено, Макс потянулся, зевая. — Ну что, командир? Мы идём нахуй? — Да, — кивнул Кир, но улыбка его была благодарной. — Спасибо, что пришли. Выручили. — Не за что, — Макс встал, потянул за собой Данилу. На пороге он обернулся и бросил с похабной ухмылкой: — Удачи там… в освоении нового имущества. Дверь закрылась. Тишина, наступившая в квартире, была густой, тягучей, наполненной невысказанным напряжением, что копилось с той самой пробки. Они стояли посреди прибранной квартиры, среди разложенных подарков, и смотрели друг на друга. Кир первым нарушил молчание. Он не сказал ни слова. Просто сделал два шага, подхватил Риту на руки — так же легко и уверенно, как утром после загса. Она вскрикнула от неожиданности и обвила его шею. — А где… прелюдия? — выдохнула она, чувствуя, как его крепкие руки держат её под коленями и спиной. — Вся прелюдия была в той пробке, — глухо ответил он. — Ты думала, я забыл? Я всё помню. Каждый твой вздох. Каждый твой сдавленный стон. Как ты пыталась не кричать. Вся их история была сплошной прелюдией к этому моменту — моменту, когда можно было не бояться, не скрываться, не убегать. Когда можно было просто быть мужем и женой в своей крепости, где законы диктовали они. И первый закон был: «Мы принадлежим друг другу полностью». Он прислонил её к стене в узком пространстве прихожей, прямо напротив двери. Её спина уперлась в прохладные обои. Он не стал её раздевать. Не стал снимать с себя даже кожаную куртку. Он просто, одной рукой продолжая держать её на весу, другой расстегнул её джинсы и стащил их до мысленной отметки «ок, сойдёт». Его собственные брюки упали на пол одним движением. — Держись, — прошептал он ей в губы, и его голос был полон той самой, дикой, неконтролируемой страсти, что клокотала в нём весь вечер. И вошёл. Сразу. Глубоко. Без предупреждения. Её тело, всё ещё чувствительное и возбуждённое после игры в машине, приняло его с готовностью, с хриплым, надорванным стоном. — Боже… Кир… — вырвалось у неё, её ноги обвились вокруг его талии, впиваясь пятками в его спину. — Моя, — рычал он в ответ, начиная двигаться. Резко, глубоко, прижимая её к стене так, что гипсокартон слегка прогнулся. — Вся моя. Жена. Моя Ковалёва. В коридоре было тесно, неудобно. Но это только добавляло остроты. Каждый его толчок отзывался эхом в пустой квартире. Их дыхание, тяжёлое и прерывистое, смешивалось со звуком трения одежды. Он смотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде было всё: обладание, триумф, безумная, всепоглощающая любовь. Он трахал её в их собственном коридоре, как последнее быдло, как самый страстный любовник, как муж, который имеет на это полное право. Она не сдерживалась. Кричала его имя, их фамилию, матерные слова любви и одобрения. Её пальцы рвали материал его свитера на спине, ногти впивались в узор панковской куртки. Она кончила быстро, сокрушительно, её внутренности сжались вокруг него с такой силой, что он сам застонал, потеряв ритм. И в этот миг, чувствуя, как её тело сжимает его, слыша её сдавленные стоны, он понимал абсолютную победу. Не над Черных, не над системой "Восход", а над той пустотой, что могла бы быть на их месте. Он заполнял её. Она заполняла его. Их любовь была не цветком, пробившимся сквозь бетон. Она была всем ебанным миром. И этот мир начинался здесь, в тесном коридоре их первой квартиры, под аккомпанемент их собственных стонов. Но не остановился. Продолжал, меняя угол, ускоряясь, доводя её до второго, третьего пика, пока она не начала плакать от переизбытка чувств, бессильно опустив голову ему на плечо. Только тогда он позволил себе. С последним, глубоким толчком, пригвоздившим её к стене, он излился в неё, издав низкий, животный рык победителя. Они замерли так, сплетённые, дыша в унисон, пока мир не перестал вращаться. Потом он осторожно опустил её на ноги, но не отпустил, прислонившись лбом к её лбу. — Ну что, — прошептал он, его голос был хриплым от напряжения. — Довольна, жена? Или ещё прелюдий не хватает? Она слабо толкнула его в грудь, но улыбка на её лице была блаженной, разбитой. — Животное… Дьявол… — прошептала она в ответ, целуя его в уголок рта. — Мой дьявол. Он рассмеялся, тихо, счастливо, и поцеловал её в ответ. Долго, нежно, снимая таким поцелуем всё напряжение. Потом помог одеться и, обняв за плечи, повёл в спальню. К реальной постели. Где они и рухнули, уже без сил, но абсолютно счастливые, в объятия друг друга. В их первую ночь как официальных мужа и жены, которая, по сути, стала продолжением всех предыдущих — таких же страстных, таких же неистовых, таких же их.