Цветы сквозь бетон

Он ждал этого дня. Не просто хотел — молился на него всем своим израненным, яростным существом. И вот он настал. Кир стоял в небольшом, уютном зале загса, выпрямившись во весь рост. На нём был идеальный, с иголочки, чёрный костюм-тройка, под который он надел простую белую рубашку без галстука — неформально, но стильно. Новый протез был невидим под брюками, он стоял твёрдо, без единого намёка на покачивание. Он выглядел настолько пиздато, собранно и… счастливо, что даже умудрённые опытом работницы загса украдкой провожали его взглядами. Но он не видел никого. Он ждал. Её. И он стоял. Не на костылях. Не прислоняясь к стене, чтобы снять нагрузку с гудящей культи. Он СТОЯЛ. На двух ногах. Пусть одна была из углеродного волокна и титана, но она держала его вес, держала его гордость, держала этот миг. В мозгу, предательски чётко, всплыла картинка: их первый диалог после его переломного момента. Крик. Стакан, чёткий удар, делающий из него оружие. Быстрое движение по руке холодным стеклом. Желание закончить всё. Но она приехала. Почти, блять, пришла пешком. Вот он и вернулся. Не просто в Горск. Он вернулся к самому себе. Он вернулся к ней. И сейчас стоял здесь, целый, собранный, живой, чтобы взять её за руку. Навсегда. Зал заполнили свои. Вся семья Ковалёвых — Сергей Анатольевич в строгом костюме, что усадил жену и вышел за дверь, Елена Витальевна в элегантном платье цвета шампанского, с глазами, уже полными слёз. Даня, старающийся выглядеть серьёзным, и Стёпа, ёрзающий на стуле от нетерпения. Макс — в таком же, как у Кирилла, чёрном костюме, но с дерзко расстёгнутой на две пуговицы рубашкой. В его руках — профессиональная камера, которую он выпросил у знакомой. «Я буду снимать всё! — заявлял он. — Вашим детям показывать! Каждый сопливый момент! Говорить, что дядя Макс не плакал, а батя их – рыдал как сучка, Кирян!» И — Антонина Семёновна. Она стояла чуть в стороне, в скромном, но дорогом платье тёмно-синего цвета. В её руках был огромный, роскошный букет белых роз. Её лицо было бледным, но спокойным. Она пришла. По приглашению. Чтобы отдать дочь. И чтобы подарить этот букет — символ чистоты, которую она сама когда-то разрушила, но в которую теперь отчаянно верила. Тихая, торжественная музыка сменилась на знакомые, дрожащие аккорды свадебного марша. Все встали. Сердце Кирилла заколотилось так, что он почувствовал его в висках. Дверь в конце зала открылась. И вошла она. Под руку с Сергеем Анатольевичем, который вёл её к алтарю с таким выражением лица, будто нёс самую великую драгоценность в мире. И это было правдой. Это была их дочь, которую они всегда хотели. И вот, она здесь. Будущая Ковалёва. Не названная, а Ковалёва по самой сути. Их девочка. Кир сразу понял. Понял, почему она прятала платье. Оно было не просто красивым. Оно было оружием. Тончайшее белое кружево, облегающее её хрупкую, но уже такую знакомую ему фигуру. Короткое. Смелое. Безумно элегантное и при этом дико сексуальное. Оно делало её одновременно неземной феей и соблазнительной ведьмой. Её рыжие волосы были убраны в небрежную, но изысканную причёску, от которой отходили несколько упрямых кудряшек. Лицо — сияющее, с лёгким, естественным макияжем, только подчёркивающим её огромные тёмные глаза. Она была… слишком. Слишком шикарна. Слишком прекрасна. Слишком его. Идея взять её прямо здесь, на этом позолоченном столике с гербом, промелькнула в голове с ослепительной яркостью. Но вместо этого по его щекам, вопреки всем усилиям, потекли слёзы. Тихие, неостановимые. От этого невероятного момента. От её красоты, которая была не просто внешней. Она была красотой выживания, прорыва, победы. Цветком, проросшим сквозь бетон асфальта и жестокости, и теперь сиявшим ярче всех белых роз в мире. Его цветком. Который он оберегал всю свою жизнь. О котором мечтал. И теперь – это его. Когда она подошла к нему, Сергей Анатольевич взял её руку и положил в протянутую ладонь сына. Его пальцы сжали её пальцы. Её ладонь была холодной и немного влажной от волнения. Она сделала эти несколько шагов не просто по ковровой дорожке. Она прошла сквозь годы страха, сквозь стыд, навязанный отцом, сквозь ощущение себя «испорченной». Каждый шаг в этом белом платье был пинком под зад всему тому прошлому, что цеплялось за её душу. И теперь её рука лежала в его руке — шершавой, сильной, с костяшками, разбитыми в драках и о стены отчаяния. Её холод встретился с его жаром. И растопил лёд внутри неё окончательно. А Кир не смог вымолвить ни слова. Просто притянул её к себе, обнял — аккуратно, нежно, будто боялся повредить хрупкие кружевные лепестки. Он прижал губы к её виску, вдыхая знакомый, родной запах её, её духов, смешанный с чем-то новым, праздничным. В её руках был маленький, но изысканный букет — композиция из белых фрезий, эвкалипта и каких-то нежных, почти прозрачных цветов, которых он не знал. Как она. Хрупкая и несгибаемая. Его. Началась церемония. Регистратор завела свою шаблонную, сладковатую речь о любви и верности. Кира потряхивало от внутреннего напряжения. Рита, заметив его слёзы, мягко, большим пальцем стёрла их с его щеки. Он в ответ поймал её руку и поцеловал ладонь, а потом наклонился к самому её уху, его шёпот был слышен только ей: — Какая же ты… красивая… моя… Не плачь, иначе я убью создателя этой сраной туши, если она потечёт… Она тихонько хихикнула, её плечи задрожали. Они успокоились. Или сделали вид. Просто стояли, держась за руки, и не отводили друг от друга взгляда. В его серых глазах отражалось её лицо, в её тёмных — его. Весь мир, весь зал, все эти люди — растворились. Остались только они двое. Вместе прошедшие ад. И нашедшие рай в друг друге. Регистратор дошла до самого важного. — Ковалёв Кирилл Сергеевич, согласны ли вы взять в жёны Маргариту Олеговну Черных, любить её, уважать и оберегать до конца своих дней? Он ответил даже раньше, чем она закончила фразу. Громко, чётко, без тени сомнения, будто готовился к этому ответу всю свою жизнь, с той самой секунды, когда увидел рыжую девчонку в школьном классе в тот особенный день, в ту особенную осень. — Да. Потом женщина повернулась к Рите. — Черных Маргарита Олеговна, согласны ли вы взять в мужья Кирилла Сергеевича Ковалёва, любить его, уважать и оберегать до конца своих дней? Сердце у Кирилла пропустило удар. На миллисекунду в голове завыла чёрная, иррациональная мысль: «Блять, вдруг нет… Передумает… Вот так, здесь, при всех… Я ж себя захуярю нахуй тут же…» Но её голос, тихий, но абсолютно ясный, разрезал панику: — Да. Он едва не сорвался и не поцеловал её прямо в эту секунду. «Блять. Да. ДА. ДА БЛЯТЬ. Отсоси, ебучий бог, если ты есть. Моя богиня, которая точно есть, точно рядом, точно моё ебанное чудо, говорит мне да. Да…». Теперь она будет повторять это «да» под ним по ночам ещё и в этом контексте. Столько раз, сколько они оба захотят. Регистратор попросила поставить подписи. Какая-то бумажка, какая-то хуйня, которая сейчас не имела никакого значения. Он подписался первым, его рука, привыкшая держать оружие и костыль, вывела буквы чётко и размашисто. Потом она. Потом кольца. Аккуратные, тонкие, красивые в своей простоте. Их руки дрожали — и у него, и у неё. Они делали это нелепо, уже открыто смеясь над своей дрожью, тихо перешёптываясь матом. Всё взаимно. Всё вместе. Даже коряво надевать кольца – вместе. — Объявляю вас мужем и женой, — наконец произнесла регистратор, и в её голосе прорвалась сама искренняя улыбка. — Можете поцеловать друг друга. «Блять, да ты б знала, что я могу с ней… Прям здесь…» Но он поцеловал её. Не так, как должно было быть. А так, как хотелось — нежно, но глубоко. Прижимая к себе. Вдыхая её запах, её дыхание. Он положил её руку себе на грудь, прямо над бешено колотившимся сердцем. «Ощущай. Ощущай, как оно бьётся. А потом ночью я проверю — как бьётся твоё. Моя.» Поцелуй затянулся. Он был не для загса. Он был их. Личный, интимный, полный обещаний, которые не произносились вслух. Когда они отстранились, зал взорвался. Крики «Горько!», аплодисменты, смех, плач. Макс орал громче всех, тряся камерой. Даня обнимал Стёпу, который прыгал на месте. Елена Витальевна рыдала в плечо мужа, а тот смахивал скупую мужскую слезу. Антонина Семёновна, улыбаясь сквозь слёзы, крепко сжимала свой огромный букет. Киру вручили их первый и самый главный документ — свидетельство о браке. Он взял его, поднял над головой, как трофей, не отпуская руку Риты. Их глаза встретились снова. В них — слёзы, улыбки, и полное, безоговорочное понимание: «Мы сделали это. Мы прошли через ад. И вышли оттуда — вместе. Навсегда.» Потом был водоворот объятий, поцелуев в щёки, искренних поздравлений. Шампанское лилось рекой. Макс лез целовать обоих, требуя «сладенького за кадр!». Стёпа кричал, что теперь у него есть сестра. Отец обнял сына так, что хрустнули кости, и прошептал: «Горжусь тобой, сын. Настоящий мужчина». Антонина Семёновна подошла к Рите, протянула ей тот огромный букет белых роз, а потом, набравшись смелости, обняла её и тихо сказала: — Будь счастлива, дочка. По-настоящему. Затем она сделала шаг в сторону, к Кириллу. Один робкий шаг, будто в ожидании удара. Её руки дрожали, сжимая пустоту, где только что был букет. Она подняла на него глаза — полные вины, страха и какой-то новой, хрупкой надежды. — Кирилл… — её голос сорвался. Она сглотнула, выпрямила плечи. — Я не прошу прощения. Его у меня нет права просить. Но я… я должна сказать спасибо. За то, что ты её нашёл, когда я её потеряла. За то, что спас, когда я позволила ей погибать. За то, что дал ей имя, дом и… эту любовь, которую я никогда не смогла дать. Ты… ты оказался сильнее. Во всём. Спасибо. Она ждала кивка, сухого «ладно», ну или посыла в дальнее пешее. Но Кирилл стоял неподвижно секунду, его серые глаза изучали её лицо, будто читая по морщинкам всю её историю боли, слабости и запоздалого прозрения. Потом он тихо фыркнул — не со злорадством, а с чем-то вроде усталой иронии, обращённой ко всему абсурду прошлого. — Да бросьте, — сказал он просто, и его голос был непривычно мягким, без привычной стальной хрипоты. — Всё это уже… вода. Под мостами. Вы тогда, в избушке, сделали выбор. И он был правильный. Этого достаточно. И, прежде чем она успела что-то ответить, он шагнул вперёд и обнял её. Аккуратно, по-мужски, одной рукой, но это был жест такой простой и такой окончательный, что у Антонины Семёновны из глаз хлынули тихие, облегчённые слёзы. Она неловко похлопала его по спине, и в этом касании была сдача всех полномочий, вся ответственность за свою дочь переходила к этому яростному, непоколебимому молодому человеку. Она отдавала её в надёжные руки. И он принимал. Без триумфа. Как факт. Как что-то, что уже давно свершилось. И они стояли в центре этого шумного, счастливого хаоса — мистер и миссис Ковалёвы. Держась за руки. Зная, что выжмут из этого дня, из этой минуты, из этой всей оставшейся жизни — максимум. Потому что заслужили. Всем своим существом. Праздник, начавшийся в душном зале под потрескивающий голос регистратора, вырвался на улицу и обрушился на них шумом города, весенним ветром и ослепительным солнцем. Кир даже не дал Рите коснуться ногами крыльца загса. Он просто подхватил её на руки, одной сильной рукой под колени, другой — под спину, и понёс. Ловко, уверенно, почти не чувствуя дискомфорта от протеза — только лёгкое, приятное напряжение в мышцах. Его культя, плотно сидящая в гильзе протеза, приняла на себя часть веса, и это было не болью, а ещё одним доказательством победы — это тело, даже изувеченное, несло его счастье. Она вскрикнула от неожиданности, обвила его шею руками и рассмеялась, закинув голову назад. — Вот так, жена, — прохрипел он, целуя её в шею на ходу. — Теперь ты под моей охраной. Навсегда. Предупреждай всех, что тебя охраняет самая злая собака. Но пройти к машине им было не суждено. Из-за угла здания загса, с гиканьем и грохочущей из переносной колонки панк-роковой какофонией, высыпала знакомая, пёстрая компания. — БЛЯЯЯТЬ, ДА ВЫ ПОСМОТРИТЕ НА НИХ! — орал Гном, размахивая бутылкой шампанского, из которой пенилась жидкость. — КИРЮХА-МАРГИНАЛ ЖЕНИЛСЯ! Рядом с ним, сверкая ядовито-синими волосами, хохотала Лила, а Соня, в своей вечной кожанке, стояла, уперев руки в боки, и кривила губы в ухмылке, в которой читалась неподдельная, братская радость. — Несёшь, как приз, что ли, герой? — гаркнула Соня. — А ну, дай поздравить законную! Кир, смеясь, всё же опустил Риту на землю, но тут же взял за руку. Их тут же окружили. Объятия были шумными, крепкими, пропахшими табаком, кожей и свободой. Лила, со слезами на глазах, к всеобщему удивлению, вцепилась в Риту: — Ты его, смотри, не мучай сильно, а то он у нас и так весь израненный! Соня трепала Кирилла по щеке: — Ну что, пацан, допрыгался? Теперь ты у нас семейный! Гном обнимал обоих разом, громогласный и растроганный. — Песню! — вдруг потребовал Гном, отстранившись. — Старую, свою! Ты же обещал, что однажды споёшь её не от боли, а от счастья! Кир покачал головой, но улыбка не сходила с его лица. Он притянул Риту к себе, обнял за плечи. — Не сейчас, старик. Сейчас… — он посмотрел на их смеющиеся, разукрашенные лица, на свою семью, вышедшую из загса и с улыбкой наблюдающую за этим безумием, на свою жену, сияющую в белом кружеве среди косух и ирокезов. — Сейчас я просто счастлив. А песня… Будет потом. Но уже про мою богиню. Гном хмыкнул, понял. Достал из сумки на плече два аккуратно свёрнутых, чёрных как ночь, кожаных изделия. — Держите, молодые! — гаркнул он, и в его голосе вдруг посерьёзневшем прозвучала непривычная нота. — От старой гвардии. Чтоб не забывали, откуда ноги растут. А ноги, — он кивнул на протез Кирилла, — у нас, блять, теперь самые что ни на есть уникальные! Он вручил им две косухи. Не просто куртки, а произведения уличного искусства. На спинке одной, чуть ниже ворота, была выжжена и раскрашена та самая гитара из бара «Гном» с летящей птицей — старый логотип, их общий символ свободы. На второй — стилизованные, переплетённые буквы «К» и «Р», из которых прорастали те самые цветы. Работа была грубоватой, но сделанной с такой любовью и знанием, что у Риты снова навернулись слёзы. — Это… Соня с Лилой колдовали, — пояснил Гном, смущённо отводя взгляд. — А я… материал достал. Настоящая кожа, не халтура. Носите на здоровье. Кир взял свою косуху, ощутил в руках вес и запах качественной кожи, краски и… памяти. Он посмотрел на Гнома, на Соню, которая кивнула, на Лилу, вытиравшую нос. — Спасибо, — сказал он просто, и этого одного слова, произнесённого без привычной брони, было достаточно. Он надел косуху поверх костюма. Она села идеально. Рита, смеясь сквозь слёзы, сделала то же самое. Дерзкий, бунтарский кожаный панцирь поверх белого кружевного платья выглядел дико, вызывающе и абсолютно в их духе. — Теперь вы наши официально! — крикнула Лила. — И с документами, и в нашей униформе! Все засмеялись. И в этот момент вперёд протиснулся Макс. — Эй, эй, стариканы, не забивайте эфир! — завопил он, размахивая небольшим, изящно упакованным конвертом. — У дяди Макса тоже есть подарочек! Но это на сладенькое! Так что получишь, Кирян, если будешь хорошим мальчиком! Кир потрепал Максима по волосам, сказав, что он самый плохой мальчик. С самой лучшей и сексуальной женой – в кружеве и коже. Потом раздал распоряжения – всем ехать к ним. Панк-компания отказалась, ссылаясь на дела, но обещала наведаться как смогут. Он распрощался с друзьями и снова подхватил Риту на руки — теперь она была ещё легче из-за смеха, который сотрясал всё её тело. Кир донёс Риту прямо до их японки, аккуратно усадил на переднее пассажирское сиденье и залез за руль сам. Перед тем как завести двигатель, он повернулся к ней, взял её за подбородок и поцеловал. Долго. Глубоко. С огнём, который тлел в нём всю церемонию и теперь требовал выхода. — Ну что, Ковалёва, — прошептал он, отрываясь от её губ на сантиметр. — Погнали в новую жизнь? Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, её глаза сияли такой искренней, безудержной любовью, что у него перехватило дыхание. Он любовался ею в ответ — его рыжая, дерзкая, невероятная жена в белом кружеве и чёрной коже. Какое же это… Их сочетание. Он не пил в загсе ни капли. Специально. Чтобы сейчас иметь право повезти её по жизни. В прямом смысле. Он завёл двигатель, включил на полную громкость их любимый панк-рок, который ревел из динамиков, заглушая всё вокруг, и рванул с места. Они неслись по знакомым, ненавистным и любимым улицам Горска, и Рита, отстегнув ремень безопасности, он тут же рявкнул «надень!», и она послушалась, танцевала на сиденье, насколько позволяла привязь. Она подпевала, закинув голову, её рыжие волосы развевались от сквозняка из приоткрытого окна. Он положил одну руку ей на колено, чувствуя под пальцами самую нежную кожу и тепло её тела. Он чувствовал, как ведёт её. По этой улице. По этой жизни. И всё будет ахуенно. Он знал это каждой клеткой. В квартире их ждал узкий круг самых своих. Антонина Семёновна, немного постояв на улице и попрощавшись, уехала — постеснялась вторгаться дальше. И это было… нормально. Так, как должно было быть. Макс, как выяснилось, примчался первым и успел забрать горы еды из доставки. В их гостиной-спальне-траходроме, где пока царил творческий хаос ремонта, стоял накрытый стол. Матрас был сдвинут к окну, превратившись в импровизированный диван. Музыка гремела уже из хорошей колонки, которую Даня притащил с собой. И началось. Настоящее, без пафоса, их празднование. Они пили шампанское прямо из бутылок и пластиковых стаканчиков. Целовались при каждом тосте, не стесняясь никого. Клялись друг другу в любви — громко, с матом, со смехом, прерывая сами себя поцелуями. — Я тебя люблю, блять, — орал Кир, поднимая бутылку. — Больше жизни! Больше этой всей ебучей вселенной! — А я тебя! — кричала в ответ Рита, прыгая ему на шею. — Моего мужа! Моего героя! Они танцевали нелепо, смешно, сталкиваясь лбами и спотыкаясь о коробки с инструментами. Макс с Даней присоединились, устроив настоящее безумие посреди комнаты. Стёпа пытался повторять их движения, и всё это превращалось в один большой, счастливый, пьяный хаос. В какой-то момент, совершенно вымотанные от счастья и шампанского, они рухнули на матрас у окна. Кир сгрёб Риту в объятия, прижал к себе, уткнувшись лицом в её волосы. Она зарылась носом в его шею, под косуху, туда, где пахло только им — кожей, мылом, его потом. — Можно считать, что нас выгоняют? — пошутил Макс, падая рядом на пол и протягивая им две новые бутылки пива. Кир покачал головой, не отпуская жену, его смех был глухим, довольным. — Никуда мы не денемся. Мы дома. Вы — гости. Валите нахуй, если что. Все засмеялись. Они лежали так, кайфуя, просто наблюдая. Даня и Макс, отложив камеру, танцевали теперь вдвоём — медленно, нежно, абсолютно не заботясь о том, кто что видит. Стёпа, наконец сдавшийся, сидел в углу и доедал пиццу, счастливо улыбаясь. Елена Витальевна и Сергей Анатольевич подсели к ним на край матраса. Кир убавил музыку, чтобы можно было говорить. — Ну что, сынок, — начал отец, его голос был густым от выпитого и нахлынувших чувств. — Я бывал строг. Слишком, наверное. Особенно когда ты вернулся… — он махнул рукой, не в силах подобрать слова. — Я смотрел на тебя в госпитале и думал: я своего мальчика потерял. Видел в тебе только сломанное тело и ярость. А ты… ты взял эту ярость и сделал из неё меч. И щит. Для неё. Для себя. Для всех нас. Прости, что не увидел этого сразу. Но сейчас… Сейчас я вижу. Я воспитал настоящего мужчину. Не просто выжившего. А того, кто может построить. Защитить. Любить. Я горжусь тобой. Ошибался во многом, но в главном — нет. Кир слушал, и ком встал у него в горле. Он не нашёл, что ответить, только кивнул, глядя отцу прямо в глаза, и тот понял всё без слов. После этого закрыл глаза на секунду, сжав зубы, чтобы не опозориться новыми слезами. В этом кивке была и благодарность, и прощение, и ещё что-то большее — понимание. Отец не просто гордился им. Он сдавал пост. Главного защитника семьи. Теперь эта миссия была на Кире. Елена Витальевна обняла сына за плечи, поцеловала в щёку. — И она… Рита… какая же она красивая, сынок. И сильная. Вы… вы идеально подходите друг другу. Как две половинки. Я так счастлива, что она теперь наша. По-настоящему наша. — Она всегда была нашей, мам, — тихо сказал Кир, его рука лежала на талии Риты, ритмично поглаживая кожу под кружевом. — Просто мы все это долго доходили. В этот момент Макс подхватил Риту, помог ей встать, налил ей в стакан свежего шампанского. — Невеста! Ну, жена! Танцуй с нами! Этот день только раз в жизни! Ну, в хорошем смысле! Рита засмеялась, позволила себя увлечь. Она танцевала с Максом, потом с Даней, потом со Стёпой, который краснел, но старался изо всех сил. Она кружилась посреди их разгромленной, но бесконечно родной комнате, в своём коротком белом платье и чёрной косухе, с сияющим лицом и распустившимися рыжими волосами. Она танцевала с самыми дорогими людьми. Со своей новой семьёй. А Кир наблюдал. Приподнявшись на локтях, прислонившись спиной к стене. Он смотрел на неё, и в его груди разливалось тепло, такое сильное, что, казалось, вот-вот разорвёт его изнутри. Он видел, как его мать улыбается, глядя на танцующую Риту. Видел, как отец обнял мать за плечи. Видел, как Макс что-то шепчет Дане на ухо, и тот заливается счастливым, тихим смехом. Видел Стёпу, который уже засыпал в углу, улыбаясь во сне. Он любил их. Всех. Эту шумную, сумасшедшую, безумно родную семью, которая приняла его и Риту со всей их болью и яростью, и помогла им стать целыми. Но её… Её он любил особо. Любовью, которая была больше, чем жизнь. Больше, чем дыхание. Она была его якорем и его парусом, его болью и его исцелением, его прошлым и его будущим. Его женой. И когда она, запыхавшись, поймала его взгляд через всю комнату, её улыбка стала такой мягкой, такой предназначенной только ему, что он просто протянул к ней руку. Она пошла к нему, обходя стол и коробки, и упала в его объятия, как в единственно верное место во всей вселенной. — Устала, жемчужинка? — прошептал он ей в губы. — Счастлива, — ответила она просто. — Невероятно, до боли счастлива. Он поцеловал её. Среди этого шума, среди этого хаоса, среди этих любящих людей — он поцеловал свою жену. И в этом поцелуе было начало всего. Начало их общей, наконец-то официальной, наконец-то никем не оспариваемой жизни. Которую они будут проживать так же — шумно, страстно, с матом, со слезами, со смехом, окружённые теми, кто им дорог. И всегда — вместе. Они праздновали до полуночи, пока усталость и шампанское не начали валить с ног даже самых стойких. Последними уезжали Макс и Даня, вызвав такси. На пороге царила тёплая, пьяная, немного слезливая неразбериха. Макс, уже изрядно навеселе, обнимал то Риту, то Кирилла, не в силах остановиться. Слёзы катились по его щекам, но он даже не пытался их скрыть. — Блять, Кир… — хрипел он, вцепившись в Кирилла в очередной раз. — Ты мне не брат по крови. Ну, бля, логично — я твоего брата трахаю. Иногда он меня. Как получится. — Он махнул рукой, отмахиваясь от деталей. — Но короче… бля, ты мне всё равно братан. Я не верил, что ты сможешь со мной подружиться. Мы ж такие разные… и такие, блять, одинаковые! Два панка обосранных, ебнутых, с кучей тараканов… Короче, бля, Кир, спасибо тебе. За то, что ты есть. За то, что вы с Риткой вместе и рядом… Вы такие, блять, ахуенные. Тупо моя семья! А я ж, блять, детдомовский… У меня раньше ничего, кроме квартиры от государства и этих долбаных картин, не было… А тут… блять, СЕМЬЯ! Ахуеть! Кир слушал его, этот сбивчивый, пьяный, но абсолютно искренний поток сознания, и кивал, понимая каждое слово. Он знал эту пустоту. Знакомую, но в разы меньшую, чем у Макса. Он обнял его в ответ, крепко, по-мужски, похлопывая по спине, показывая без слов: Всё ок. Мы рядом. Ты свой. Навсегда. Рита и Даня присоединились к объятиям, образовав в дверном проёме странную, тёплую, пьяную сцепку из четырёх человек. Смех, слёзы, последние шутки. Потом такси, последние напутствия, и дверь, наконец, закрылась. Тишина, наступившая в квартире, была оглушительной. Но не пугающей. Своей. Они стояли посреди разгромленной гостиной, среди пустых бутылок, объедков и сдвинутой мебели, и просто смотрели друг на друга. Усталые. Счастливые. Совершенно трезвые наедине друг с другом. Он протянул руку, и она взяла её. Они прошли в разгромленную гостиную-траходром и рухнули на матрас у окна, не включая свет. Уличные фонари бросали на стены длинные тени. Сначала они просто лежали. Бок о бок, глядя в потолок, держась за руки. Потом он повернулся на бок, и она последовала его примеру. Их губы встретились в первом, по-настоящему интимном после всего дня поцелуе. Нежном. Исследующем. Медленном. — Сегодня было… невероятно, — прошептала она, её пальцы запутались в его волосах. Она любила его волосы. Мягкие, практически белые, вечно торчащие. Её. Её муж, её блондинистое нечто. Да, дьявол для неё был блондином. — Самое невероятное — это ты в этом платье, — ответил он, целуя её веки, скулы, уголки губ. — Я едва не опозорился прямо там, в зале. — Я знала, — она хихикнула. — Твой взгляд… ты смотрел на меня, как будто хотел съесть. — Съесть, — подтвердил он и поцеловал её снова, уже глубже, вкладывая в поцелуй всю накопившуюся за день страсть. Они говорили. Шёпотом, перебивая друг друга, смеясь. Вспоминали, как дрожали их руки, когда надевали кольца. Как Макс орал «Горько!» так, что, казалось, стекла треснут. Как Стёпа заснул в углу с куском пиццы. Как отец сказал те слова. Как мама плакала. Они строили планы — на завтра, на неделю, на жизнь. Говорили о том, как любят. Слова лились легко, без стеснения, как будто клятва «да» открыла какую-то последнюю плотину в их душах. Искра вспыхнула незаметно. Один поцелуй стал жарче. Другой — требовательнее. Его рука, лежавшая у неё на талии, съехала ниже, натягивая край её платья. Он почувствовал, как она замерла, а потом ответила на его движение, прижимаясь к нему всем телом. — Дай… — прошептал он, его голос был хриплым от желания. — Дай мне снять это. Я весь день мечтал об этом. Он усадил её, сам опустившись на колени перед ней. Его пальцы, большие и шершавые, нашли крошечную застёжку-молнию сбоку. Он расстегнул её с невероятной, почти болезненной аккуратностью, будто разминировал бомбу. Потом медленно, сантиметр за сантиметром, стянул кружевную ткань с её плеч, помогая ей высвободить руки. Платье соскользнуло с неё и упало на пол бесшумным, призрачным облаком. И он замер. Она сидела перед ним в тончайшем, почти невесомом белье того же кружева. Лифчик, сквозь который просвечивали тёмные ареолы, и крошечные трусики. Она была обнажена и прикрыта одновременно. Хрупкая, соблазнительная, невероятно красивая. Его жена. — Боже… — выдохнул он, и в этом слове было благоговение и дикая, животная жажда. — Ты… ты просто нереальная. Он не стал снимать бельё. Он пригнулся и прильнул губами к кружеву на её груди, чувствуя сквозь него твёрдый, возбуждённый сосок. Она вскрикнула, её пальцы впились в его волосы. Его руки обхватили её бёдра, и он уложил её на спину, не отрывая губ от её кожи. Дальше было не медленно. Было страстно, отчаянно, но с той самой, фирменной смесью грязи и нежности, что была их отличительной чертой. Он срывал с себя одежду, не обращая внимания на пуговицы, которые отлетели с тихим щелчком. Она смеялась, не отводя взгляд от своего мужа. Его протез щёлкнул, когда он сбросил брюки, но это был уже просто фоновый шум. Он покрывал её тело поцелуями, укусами, ласками. Его язык скользил по кружевному краю трусиков, заставляя её выгибаться и стонать. Он снял их одним движением, и его лицо погрузилось в её влажную, пьянящую теплоту. Он пил её, доводя до крика, до рыданий, до безумия, пока она не начала умолять его войти. Но он ждал. Заставил ждать. Пока она не закричала, задыхаясь, её ноги судорожно обвились вокруг его шеи: — КИР! ПОЖАЛУЙСТА! ДА! ВОЙДИ В МЕНЯ, ДА! Это «да» прозвучало не как согласие на брак, а как мольба, как капитуляция, как высшая форма отдачи. Он поднялся над ней, его член, твёрдый и тяжёлый, коснулся её входа. — Чья? — прошипел он, глядя ей в глаза, полные слёз и страсти. — Твоя! Ковалёва! Твоя, Кир, навсегда! И он вошёл. Одним долгим, глубоким, сокрушительным толчком, заполнив её полностью. Они оба застонали — он низко, она — высоко, надрывно. И началось. Не просто секс. Танец. Битва. Молитва. Он двигался в ней с такой силой, что матрас бился о стену, но каждый толчок был выверенным, каждый уход — обещанием возвращения. Он вкладывал в это всю свою любовь, всю свою ярость, всю свою благодарность судьбе за этот день, за эту женщину. Она кричала. Кричала его имя. Кричала их новую, общую фамилию. — Кир! КИР! КОВАЛЁВ! БЛЯТЬ! Я ТВОЯ, КОВАЛЁВА! Её крики смешивались с его хриплым рычанием, с матерными шепотами, с нежными признаниями, которые он вбрасывал ей в ухо между поцелуями. Он менял позы, поворачивал её, сажал на себя, снова прижимал к матрасу. Его движения, даже в этом диком хаосе, сохраняли ту самую «инженерную» расчётливость, о которой говорила Рита когда-то — он знал каждую точку её чувствительности, каждый угол, под которым ей было лучше всего, как знал траекторию ухода от погони. Но теперь эта точность служила не выживанию, а наслаждению. Он хотел обладать ею каждой клеткой, каждым вздохом. Когда её внутренние мышцы в очередной, сокрушительный раз сжались вокруг него в мощнейшем оргазме, заставив её закричать беззвучно, только широко открыв рот, он позволил себе сорваться. С низким, диким, победным рыком он влился в неё, глубоко, до последней капли, держа её так крепко, что, казалось, сломает. Он не выходил сразу. Рухнул на неё, прижимая к потному матрасу, уткнувшись лицом в её шею. Они лежали так, сплетённые, дыша на одном разбитом, безумном ритме. Потом он перевернулся на бок, увлекая её за собой, чтобы не давить. Тишина. Только их тяжелое дыхание да далёкий гул города за окном. Они лежали голые, счастливые, слипшиеся от пота и их общих соков. Он гладил её по спине, по бёдрам, чувствуя, как под его ладонью бегут мелкие судороги. Она первой нарушила тишину, её шёпот был хриплым, разбитым, но бесконечно нежным: — Муж… Он улыбнулся в темноте, его губы коснулись её лба. — Жена, — ответил он так же тихо. И они начали шептать. Последние признания на этот день. Негромкие, простые, но от этого ещё более важные. — Я тебя люблю больше всего на свете. — Ты — моя жизнь. Вся. — Я никогда не отпущу тебя. — Я никогда от тебя не уйду. — Мы построим всё. Всё, что захотим. — Вместе. Всегда вместе. После небольшой паузы, она приподнялась на локте, её силуэт вырисовывался на фоне светящегося окна. — Знаешь, о чём я думала, когда шла к тебе? — её шёпот был похож на прикосновение. — Я думала: мой Бог не вышел покурить. Он дал мне выбор. Я много лет жила с Богом, с надеждами на него. И потом я выбрала своего личного дьявола. Огромного, белобрысого, способного разрушать и строить ради меня. И за руку с ним мне уже похуй, где там Бог. Он не стал спорить. Для него Богом давно уже была она. А его религия — это долгий, трудный, яростный путь к этому моменту, когда можно просто лежать и слушать, как она дышит. Он потянул её назад, к себе, прижал губы к её макушке. — Спи, Ковалёва. Завтра будем строить дальше. И обсудим, есть ли у меня рога и копыта в комплекте. Чёрт… Одно-то есть, - они засмеялись, прижимаясь к друг другу. Дураки. Они засыпали, так и не разомкнув объятий, их конечности переплелись, дыхание синхронизировалось. Муж и жена. Теперь — официально. По бумажке. Но на самом деле — давно уже. С той самой секунды, когда он, окровавленный и сломанный, увидел её в больничном коридоре. Или даже раньше. С той самой контрольной. Всё, что было — боль, ярость, страх — сжалось в эту одну, горячую и живую точку настоящего. Здесь. С ней. Навсегда.