Цветы сквозь бетон

Выехали, как договаривались, в 19:30. Рита перед этим застыла посреди комнаты, глядя в открытый чемодан, что Кирилл занёс для проверки. Она не знала, чему удивляться больше. Аптечке, которая лежала аккуратным, почти хирургическим порядком: градусник, спрей от насморка, таблетки от укачивания, сорбенты, пластыри, что-то ещё, назначения чего она не понимала, но догадывалась — это важно. Для неё. Для малыша. Всё подписано стикером — его почерк? когда успел? — «Если что, говори мне сразу, а потом врачу. Номер врача в заметках». Она не помнила, когда он успел взять номер гинеколога. Или крему. Маленькая синяя баночка, которую она видела только на картинках в инстаграме у блогеров-мам. Она даже не лайкала этот пост. Просто смотрела. Думала: «Ну нет, дорого и не факт, что поможет». А он увидел. Вычислил. Купил. Или купальнику. Тому самому, с высокой талией и мягким лифом, который она рассматривала две недели назад, листая ленту в маркетплейсе, но не добавила в корзину, потому что «слишком жирная для этого». Она тогда долго смотрела, приближала, отдаляла, вздыхала — и пролистывала дальше. А он, значит, стоял за спиной. Смотрел на экран. Запомнил. Или вещам. Её любимые шорты. Его шорты, в которых она спала. Его серая футболка со стёртым логотипом какой-то группы, с мелким решетом дырочек от времени, но с безумно мягкой тканью, как её личное облако. Бельё — то самое, с низкой посадкой, мягкое на поясе, которое не давило на живот, не врезалось в кожу. Её любимое. Удобное. Он не просто собрал чемодан. Он прочитал её тело. Изучил привычки. Задокументировал желания. Систематизировал комфорт. — Я выбрал то, что любишь ты, — его голос раздался прямо над ухом, тёплый, чуть хриплый. Руки легли на её живот, осторожно, почти благоговейно, пальцы сомкнулись в замок ниже пупка. — И что люблю я. Снимать с тебя. Зубами. Она замерла. Потом медленно, очень медленно повернула голову. Он стоял за её спиной — высоченный, худой, в своей вечной чёрно-серой палитре, с отросшими прядями, падающими на лоб. И краснел. Так, как умел только он: скулы полыхали, шея пошла пятнами, даже мочки ушей стали розовыми. И при этом взгляд — прямой, серый, обжигающий. — Господи, Ковалёв, — выдохнула она. — Я ещё больше влюбляюсь в тебя. Он ничего не ответил. Только прижался щекой к её виску, закрыл глаза и замер. Минута. Две. Пока она не захлопнула чемодан, накрывая его руку своей ладонью. Погрузили вещи быстро. Две машины: в первой — родители и Стёпа, уже успевший прилипнуть носом к стеклу, хотя до аэропорта ещё двадцать минут. Во второй — Кир за рулём, Рита рядом, сзади Даня и Макс, который завёлся с пол-оборота и начал травить истории: — А у меня первый парень, после первого секса, заплакал и сбежал, вот вам такой рандомный факт. — Он говорил в потолок, меланхолично жуя мятную жвачку. — Это вообще нормально? Рита, всё ещё плывущая в тёплом тумане от чемодана, от его слов, от рук на своём животе, ответила не сразу. И невпопад: — Не знаю. Я не убегала... — пауза. — Я просто кончила и дрожала у него под боком. Тишина в салоне стала осязаемой. Даня, открывший было рот, чтобы дать Максу профессиональную рецензию на его травму, закрыл его с мягким щелчком. Макс подавился жвачкой, закашлялся, но быстро, с неподдельным интересом вытянул шею, пытаясь увидеть лицо Кира в зеркале заднего вида. Кирилл молчал. Его пальцы, лежащие на руле, чуть дрогнули. Он медленно, очень медленно, потянулся к пачке сигарет на торпеде, вытащил одну, прикурил от прикуривателя. Выдохнул дым в приоткрытое окно. Профиль — каменный. Уши — красные. — А кое-кто, — добавила Рита, глядя прямо на него, — после всего кашлял и говорил, что война убила его лёгкие. А сейчас курит. Кир сглотнул. Пальцы на руле сжались чуть сильнее. — Ради тебя готов бросить, — сказал он тихо, в ветер. — Когда? — Сразу, как куплю тебе на море коктейль. Безалкогольный. С зонтиком. — Это шантаж. — Это мотивация, — ответил он, затягиваясь. Сзади раздался восхищённый выдох Макса: — Вот же ебырь-убийца. — Макс, — устало сказал Даня. — Что «Макс»? Я комплимент сказал! Ебырь — потому что умеет, убийца — потому что убивает наповал. Это высокая оценка! — Я сейчас тебя убью наповал. — Только после того, как подержишь меня за руку в самолёте, я боюсь высоты! Даня вздохнул. И, кажется, незаметно для себя самого, переплёл их пальцы. В аэропорту было шумно, пахло кофе и свободой, и Ковалёвы ввалились в зону регистрации табором, громким, разноцветным, нестройным. Девушка на стойке подняла глаза, пробежалась взглядом по паспортам, потом по лицам за стойкой. — Ковалёвы? — переспросила она, сверяясь с экраном. — Все? — Все, — подтвердил Кир. — И Фролов. — Я Фролов, — Макс высунулся из-за спины Дани и помахал рукой. — Можно просто Макс. Девушка моргнула. Посмотрела на багаж: четыре огромных чемодана, рюкзаки. Потом на Кира: высокий, слишком бледный для моря, в сером худи, с лицом, на котором шрамы складывались в карту боёв. Стоял ровно, твёрдо, рука на плече рыжей девушки в льняном платье. — У вас… сопровождение? — осторожно спросила она, косясь на протез. — Специальные условия? Кир улыбнулся. Не той ледяной, командирской улыбкой, которой улыбался посланникам секты. Другой — тёплой, чуть насмешливой, домашней. — С моей семьёй мои возможности безграничны, — сказал он. — Без специальных условий. Спасибо. Девушка покраснела, слишком резко кивая и пробивая билеты. На досмотре его гоняли как проклятую лошадь, разве что ставок не делали. — Снимите протез, пожалуйста. Пройдите в отдельную кабинку. Вам нужна помощь? Он справлялся. Спокойно, без тени раздражения, без того звенящего металла в голосе, который появлялся, когда кто-то пытался его ограничить. Он просто делал то, что просили, помогал себе сам, подмигивал Рите, наблюдавшей за этим со стороны с чемоданом. — Долго они там? — спросил Стёпа, ёрзая. — Может помочь? — Столько, сколько надо, — ответил Сергей Анатольевич, не отрывая взгляда от сына. — Он справляется. Кир подошёл к ним через пару минут, чуть хромая — устал за день, протез давил, но он даже не морщился. — Всё, — сказал он. — Пошли кофе пить. Там вид на взлётку. Кофейня встретила их гулом кофемашин, запахом свежей выпечки и огромным панорамным окном, за которым в вечернем небе зажигались огни самолётов. Рита сидела, вжавшись в кресло, обхватив ладонями горячий чай. Её пальцы дрожали. Она сама не заметила, как начала впиваться ногтями в свою ладонь. Кир сел рядом. Подвинул к ней свою руку, раскрытой ладонью вверх, не сказал ничего. Просто положил рядом. Она вцепилась сразу. Тонкие, холодные пальцы сжали его запястье с силой, о которой он и не подозревал в этой хрупкой девушке. Ногти оставили белые полумесяцы на коже. Потом красные. Потом синие. Но он не отдёрнул. Не поморщился. Только переплёл их пальцы и сжал в ответ — ровно настолько, чтобы она чувствовала опору. — Я боюсь, — сказала она тихо, почти беззвучно. — Я тоже, — ответил он. Она подняла глаза. В его взгляде не было привычной стальной брони, готовой отразить любой удар. Была усталость. Была память. Был страх, названный вслух. — У меня плохой опыт с полётами, — сказал Кир так, будто обсуждал прогноз погоды. — Последний раз, когда я летел, меня заставили прыгать среди ночи в -50 за бортом в адскую заварушку снизу. Там было шумно, темно, и очень хотели убить. — Он сделал паузу. — Сейчас, благо, прыгать не просят. И убивать вроде некого. Только если стюардессу, если запретит пялиться на тебя. Но это вряд ли. Рита выдохнула. Коротко, со смешком. — Ты смеёшься над своим страхом, — сказала она. — Ага, — кивнул он. — Работает, блять. — Работает, — согласилась она. Её пальцы чуть ослабили хватку. — Спасибо. — За что? — Что не рассказал. Он смотрел на неё долго. Потом коротко кивнул, переварив диалог. Рядом сидел Стёпа. Он тоже боялся — белел, вжимался в кресло, крутил в руках ремешок рюкзака. Смотрел в окно на взлетающие самолёты и, кажется, представлял, как они падают. Елена Витальевна гладила его по голове, шептала что-то успокаивающее. Но он всё равно сжимался. Кирилл, не отпуская Ритиной руки, наклонился к нему. — Стёп, — позвал тихо. Стёпа поднял голову. Глаза — испуганные, но старающиеся быть храбрыми. — Знаешь, почему самолёты не падают? — спросил Кир. — Потому что… они летают? — Потому что инженеры — параноики, — серьёзно сказал Кир. — Они просчитывают всё. Даже то, что никогда не случится. Каждый винтик там проверяют сотни раз. Знаешь, у нас в разработке есть принцип — отказоустойчивость. Система должна работать, даже если всё вокруг сломалось. — И… у самолётов так же? — У самолётов лучше. Там, если один двигатель сломается, есть второй. Если второй — есть третий. Если все сломаются — есть крылья. Они держат. Даже без двигателей. Планируют. — А если… — Стёпа замялся. — А если и крылья сломаются? — Ну, — Кир чуть улыбнулся, — тогда есть мы. Семья. Не упадёшь, держать будем. Стёпа посмотрел на него, будто ища в его лице хоть единственный намёк на ложь. Потом шмыгнул носом, кивнул и перестал вжиматься в кресло. — Ты просто так говоришь, чтоб я не боялся, — буркнул он, но в голосе уже не было страха. — Конечно, — легко согласился Кир. — Но иногда работает. — Работает, — эхом отозвался Стёпа. Уже в самолёте Рита снова вцепилась в его руку. Самолёт разгонялся, дрожал, гудел, и её сердце билось где-то в горле. Кир молчал. Его ладонь была тёплой, неподвижной, надёжной. Колёса оторвались от земли. Самолёт качнуло. Рита зажмурилась. — Жемчужинка, посмотри, — шепнул он. Она открыла глаза. В иллюминаторе проплывали огни аэропорта, уходящие вниз, уменьшающиеся, превращающиеся в светящуюся паутину. Потом город остался позади, и за стеклом было только тёмное небо и крыло, подмигивающее красным. — Мы летим, — сказала она. — Да, — ответил он. — Летим. Где-то позади Макс притворялся, что не боится, и рассказывал Дане про устройство вентиляции в самолётах на примере своих картин. Даня слушал и держал его за руку. Елена Витальевна смотрела на уплывающий Горск. Сергей Анатольевич читал что-то в телефоне, но краем глаза следил за детьми. Стёпа уснул, уткнувшись носом в мягкое кресло, и ему снилось, наверное, море. Кир смотрел в иллюминатор. В его серых глазах отражались огни крыла, темнота, далёкие звёзды. — Ты как? — спросила Рита. — Нормально, — ответил он. И после паузы добавил: — Ты знаешь, раньше я летал только там, в аду. А сейчас — с тобой. С семьёй. — Он помолчал. — Это другое ощущение. — Какое? — Не надо готовиться умирать. Надо готовиться жить. — Он перевёл взгляд на неё. — Сложнее. Она сжала его пальцы. — Научишься, — сказала она. — Я рядом. Он кивнул. Откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза. — Научусь, — тихо сказал он. — Куда я денусь, когда рядом такая тигрица. Когда они вышли, в 23:40, Рита дала волю эмоциям. Она видела на регистрации. Видела на посадочных талонах, которые держал в руках Кир. «Солнечноморск». Буквы плясали перед глазами, но она видела. Просто не верила. Не могла поверить. Она слышала Стёпу, который бурчал на Макса в очереди на посадку: — А почему ты говорил, что первая буква — «К»? — Ну, — Макс замялся, — я... забыл, короче. Куда летим — забыл. Бывает. — Ты врёшь. — Я не вру, я фантазирую! Во благо сюрприза! Рита слушала этот диалог краем уха, но не вникала. Она сжимала в руке посадочный, смотрела на буквы и не верила. До самого выхода. До дверей аэропорта, которые разъехались в стороны с тихим шипением. До шага в ночь, которая ударила в лицо — горячая, влажная, солёная. Воздух. Он был другим. Не привычная прохлада Горска, не запах асфальта и выхлопных газов. Здесь пахло водорослями, песком, свободой. Пальмы — настоящие пальмы — стояли вдоль дороги, подсвеченные снизу жёлтыми фонарями, и их листья шевелились от ветра, тёмные на фоне звёздного неба. Рита остановилась. Шестой класс. Тесный кабинет географии, пахнущий мелом и старостью. Учительница включает проектор, на экране — нарезка из фильма про курортные города. Море, пляжи, набережная, фонтаны. Она сидит за партой, сжавшись в комок, стараясь быть невидимой. Рядом — мальчишка со светлыми вихрами, вечно злой, вечно готовый защищать. На экране — Солнечноморск. Белые здания, синяя вода. Она наклоняется к нему, шепчет в ухо, чтобы никто не слышал: — Я бы хотела там побывать. Но отец говорит, что это грех. Отдых — грех. Сказал, что нашёл мне мужа. — Пауза. — Говорит у него и спрашивать, когда отдаст меня замуж. Мальчишка рядом вздрагивает. Его пальцы сжимают ручку так, что стержень ломается с тихим хрустом. Никто не слышит её слов. Только он. И он запоминает. Тогда, в тринадцать, он поставил себе цель. Не сформулировал вслух, не записал в тетрадку. Просто посмотрел на неё — на тонкую шею в родинках, на рыжие кудри, на веснушки, рассыпанные по переносице — и сказал себе: «Я. Её. Будущий. Муж. Я повезу её в этот Солнечноморск.». Прошло семь лет. Ей — без двадцати минут двадцать. Они женаты. Ждут ребёнка. И он привёз её сюда. В её рай, о котором она обмолвилась случайно, тихо, в шестом классе. Он запомнил. Рита стояла, не в силах пошевелиться. Воздух был тёплым и плотным, как вода. Где-то кричали чайки — настоящие чайки, не городские голуби. Пальмы шелестели. Слёзы текли по щекам. Она даже не пыталась их вытирать. Кир остановился рядом. Молча обнял, прижал её лицо к своей груди, спрятал от всех — от родителей, от братьев, от случайных прохожих. Оставил этот момент только для себя. — Рита, — тихо сказал он. — Я знаю, о чём ты думаешь. Она всхлипнула в его футболку. — Я помню каждое твоё желание. — Его голос был ровным, но под этим ровным слоем дрожала такая бездна чувств, что у неё перехватило дыхание. — Я видел твой взгляд. Недоверчивый. Ты думала, это сон? Или шутка? Она кивнула в его грудь. — Это не сон, — сказал он. — Потому что я пообещал себе. Я — буду твоим мужем. Я — повезу тебя в Солнечноморск. Я сделал. Она вжималась в него, цеплялась пальцами за ткань худи, плакала — беззвучно, судорожно, вздрагивая всем телом. Он гладил её по спине, целовал в макушку, в висок, в мокрые от слёз рыжие волосы. Не говорил больше ничего. Просто держал. Когда дрожь стала чуть тише, он переглянулся с Максом. — Мам, — мягко отстранил Риту, передавая её в руки Елены Витальевны. — Подержишь моё самое дорогое? Я быстро. — Кирюш, а ты куда… — Кофе из Горска, — он виновато улыбнулся. — Требует выссать его здесь. У Макса тоже. По взгляду вижу. Макс, стоявший рядом с Даней, икнул и энергично закивал. — Да-да. Очень хочет найти выход. Кофе. Ковалёв, иди быстрее, я не донесу. — Ждите тачку, — Кир уже разворачивался, бросив взгляд на отца. — Приедет — сразу поймёте. И они ушли — два силуэта: высокий, светлый, в сером худи, и разноцветный, взъерошенный, подпрыгивающий на ходу. Исчезли в стеклянных дверях аэропорта. — Что они задумали? — нахмурился Сергей Анатольевич. — Ничего криминального, — вздохнул Даня. — Я надеюсь. — Он сказал «тачка», — подал голос Стёпа. — У Кира тачка крутая. А эта, наверное, ещё круче. Потому что у Кира всё крутое. Сергей Анатольевич хмыкнул. Елена Витальевна прижимала к себе всё ещё всхлипывающую Риту, гладила по рыжим волосам и шептала что-то ласковое, материнское. Рита слушала. Но думала о другом. О мальчишке, который сломал ручку в шестом классе. О парне, который нашёл себя в госпитале, стоило только увидеть её. О мужчине, который сегодня собрал ей чемодан, зная каждую её слабость, каждую мелочь. О том, кто помнил, казалось, всё. Она не знала, что будет дальше. Но сейчас, в этой горячей южной ночи, пахнущей морем и свободы, ей казалось — дальше будет только хорошо. 23:59. Чёрный внедорожник подкатил к терминалу бесшумно, как хищник. Крупный, агрессивный, с наглухо тонированными стёклами, в которых отражались огни аэропорта. Подсветка порогов мягко зажглась, когда водитель вышел. Высокий мужчина в строгом костюме, с лицом, не выражающим эмоций. Оглядел группу у выхода, коротко кивнул. — Здравствуйте, Ковалёвы. — Голос спокойный, деловой. — Я подожду Кирилла Сергеевича. А, вот и он. Все повернулись. Кир стоял на крыльце аэропорта, в обрамлении стеклянных дверей и жёлтого света. В одной руке — тортик. Маленький, изящный. На нём — двадцать свечей. Тонких, разноцветных, горящих несмотря на южный ветер. В другой — букет. Не розы, не пионы, не то, что дарят на каждом углу. Что-то необычное: суккуленты, колосья, полевые цветы, вплетённые в кружево зелени. Текстурное, живое, дикое. Как она. Макс маячил сзади, с двумя букетами в обнимку, и трясся так, что лепестки сыпались на асфальт. А Кирилл… Он плакал. Морской ветер трепал его волосы, падающие на лоб, на шрам у брови. Лицо было мокрым, красным, совершенно беззащитным. Но он улыбался. Той новой, открытой улыбкой, которую Рита видела сегодня весь день — но каждый раз сердце останавливалось. Он сделал шаг. Потом ещё один. Его руки дрожали. Голос, когда он заговорил, был тихим, срывающимся, но в ночной тишине его слышали все, но главное – она. — Маргарита Ковалёва, — пауза. Он сглотнул. — Жемчужинка. Ещё шаг. — Моя первая и последняя любовь. Единственная. Моя жена. Мать моего ребёнка. — голос дрожал, ломался, но он не останавливался. — Моя красивая рыжая богиня. Она замерла. Не могла дышать. Не могла моргнуть. Лишь вгрызалась тонкими пальцами в подол платья, ища в этом опору. — Девушка, на которую я смотрю тринадцать лет. — Он улыбнулся сквозь слёзы, и эта улыбка разрывала ей сердце. — Восхищаясь все эти годы. Которой я буду восхищаться ровно столько, сколько она позволит. Он остановился прямо перед ней. Совсем близко. Задыхался — от слов, от чувств, от неё. — Надеюсь, всю жизнь. Тишина. Только ветер шевелил листья пальм, только где-то далеко кричала чайка, только сердце Риты колотилось где-то в горле. — Тебе двадцать. Ты видишь меня всего. Без масок. — он сглотнул, слеза скатилась по щеке, потерялась в шраме на скуле. — А я вижу в тебе всю свою жизнь. Я вижу в тебе свою причину жить. Его пальцы, сжимающие букет, побелели, стебли жалобно захрустели в этой хватке. — Я люблю тебя. Ты моя. Моя. Моя, блять! — засмеялся — сквозь слёзы, хрипло, почти истерически. Голос сорвался, и он заговорил быстрее, сбивчивей, коверкая слова. — И я хочу быть с тобой до конца своих дней. Воспитывать нашего ребёнка... или ребёнков... Я хочу с тобой стареть, смотреть, как ты морщишься от моих тупых шуток, хочу, чтобы ты красила мне волосы, когда они седые будут, блять, я не знаю, что я говорю... Кир, наконец, позволил себе выдохнуть. Посмотрел на неё. Улыбнулся — беспомощно, открыто, совершенно. — Всё, я разъебался. Задувай свечи. Загадывай желание. И помни – я люблю тебя. Рита плакала. Беззвучно, не вытирая слёз, обнимая свой живот обеими руками. Она смотрела на него — на этого высокого, сломанного, собранного заново мужчину, который стоял перед ней с тортом и цветами, плакал и улыбался, и не могла поверить, что это её. Всё это — её. Она кивнула, наклонилась к свечам — двадцать огоньков дрожали на ветру, но не гасли. Зажмурилась. Загадала, даже не задумываясь. И задула. Кир облегчённо выдохнул, оглянулся, поймал взглядом Стёпу, который стоял, раскрыв рот, и забыв, что хотел спросить про рыбок. — Стёп, — позвал он. — Иди сюда. Стёпа подбежал, не чуя под собой ног. Кирилл аккуратно, почти торжественно, передал ему торт. — Тебе — на сохранение. — Он посмотрел на брата серьёзно, но в уголках губ дрожала улыбка. — Не такой вкусный, как у мамы, но вы там как-нибудь поделите. Стёпа кивнул, прижимая коробку к груди, как самую большую драгоценность в мире. Кирилл повернулся к Рите. Протянул букет. Она приняла его, прижала к груди — цветы, колосья, зелень, всё это пахло летом и чем-то неуловимо родным. И тогда он рухнул. На колени. Прямо на асфальт, не думая о протезе, о неудобстве, о людях вокруг. Рухнул и обнял её живот. Прижался щекой к тонкой ткани льняного платья, к едва заметной выпуклости, к теплу. — Привет, — прошептал он. — Я — твой папа. Его голос дрожал. Слёзы капали на платье, оставляя тёмные пятна. — Сломанный. Одноногий. Странный. — Он всхлипнул, его пальцы гладили живот — легчайше, благоговейно. — Но я люблю твою маму. И уже, блять, до сумасшествия люблю тебя. И жду. Надеюсь, ты будешь похож… ну, или похожа… на неё. — Он поднял голову, посмотрел на Риту. — Самую красивую. Рита задыхалась. Она не могла больше стоять. Аккуратно, держась за его плечи, опустилась рядом. На асфальт, на колени, наплевав на платье, на цветы, зажатые между ними, на всё. Обняла изо всех сил. Так, будто хотела вплавить его в себя, сделать частью своего дыхания, своего сердца. — Прости, — шептал он ей в макушку. — Что я плачу. Прости. Цветы такие… я не нашёл ничего такого же красивого, как ты. Всё не то. Я искал, но… — Ты идиот, — выдохнула она. — Самый прекрасный идиот. — Знаю. Но на счёт прекрасного – могу поспорить… — Ты — моё желание. Он замер. — Я загадала тебя, — сказала она. — Каждый раз, когда вижу свечи или падающую звезду, я загадываю только одно. Чтобы ты был рядом. Чтобы ты был. — Она прижалась губами к его виску. — Потому что если ты рядом — всё будет хорошо. Кир всхлипнул. Коротко, судорожно. Они сидели на асфальте, обнявшись, не замечая ничего вокруг. Она вытирала слёзы с его щёк. Он — с её. Целовали мокрые дорожки, веснушки, уголки губ. Стирали друг друга и собирали заново. Когда дрожь утихла, Кир поднялся. Подхватил её — легко, привычно, будто она ничего не весила. Поставил на ноги, поправил сбившееся платье. Поцеловал в макушку. — Люблю, — сказал он. Тихо. Как последнюю печать. Повернулся. Макс стоял в стороне — трясущийся, бледный, с двумя букетами в руках. Он плакал. Не скрывая, не вытирая, просто стоял и плакал, глядя на эту сцену. Кир подошёл к нему, молча взял один из букетов и подошёл к матери. — Мам. — голос охрипший, но тёплый. — Спасибо за всё. Он наклонился, чмокнул её в мокрую щёку. — Люблю тебя. Елена Витальевна только кивнула — говорить она не могла. Прижала ладонь к губам, смотрела на сына, и в её глазах было столько гордости и нежности, что на всё остальное места не оставалось. Кир вернулся к Рите. Обнял, прижал к себе. И кивнул, будто давая отмашку «действуй». Макс судорожно вздохнул, сделал шаг, потом ещё один. Букет дрожали в его руках, но он не замечал, он смотрел только вперёд — туда, где стоял Даня. Его Даня. Который плакал. И старательно отворачивался, делая вид, что рассматривает пальмы. Что в глаз что-то попало. Что ветер. Макс опустился на одно колено. — Ковалёв Данила, — выдохнул он. — От меня отказалась моя сука-мать. Отца я не знал. Тишина сгустилась. Даже ветер, казалось, замер, разрешая ему вывалить всё. — Вырос в детдоме. И никогда не думал, что меня примут, — его голос срывался, ломался, но он упрямо продолжал. — Примут и полюбят. Потому что я — говно. Я — ссыкло. Он сглотнул. Пальцы, сжимающие коробочку с кольцом, что он выудил из кармана шорт, дрожали. — Но я полюбил тебя. И меня, кажется, полюбили в ответ. — Макс посмотрел на Даню — снизу вверх, с такой отчаянной надеждой, что у Елены Витальевны перехватило дыхание. — И ты, и твоя семья. И твой младший брат, отбитый наглухо идиот, он поговорил со мной. Запретил мне бояться. Потому что бояться и не делать… Он покосился на Кира. Тот, не пряча лица, залитого слезами, и обнимая Риту, прошипел, будто давая последнее наставление: — Это долбоебизм, брат, — подсказал Кир. — Давай уже, не ссы. Макс кивнул. Выдохнул. — Это долбоебизм. Не знаю я, как это делать правильно. Как там мужикам предложение делать. — Он открыл коробочку. Внутри, на бархатной подушке, лежало два кольца — простых, серебряных, без вычурных камней. — Но я тебя люблю, хоть я и очконавт тот ещё. Он поднял глаза на Даню. В них стояли слёзы. — Так что выходи за меня… или я за тебя… — он всхлипнул. — И я Ковалёвым стану. Тишина. Долгая. Слишком долгая звенящая тишина. Казалось, даже чайки замолкли в ожидании. Белое лицо Дани. На нём невозможно было прочитать ни одной эмоции — только лёгкое онемение, будто время остановилось. Макс замер. Его плечи опустились. В глазах начало разгораться понимание — то самое, холодное, от которого хочется провалиться сквозь асфальт. Он открыл рот, чтобы сказать что-то — извиниться, наверное, свести всё в шутку, сделать вид, что ничего не было. Даня наклонился. Одним движением поднял Макса с колен, схватив под мышки. Поставил перед собой. — Тебе можно было на колени и не вставать, — сказал он. Голос охрипший, чужой. — Ты не Кирилл, не дылда. Ты и так ниже. Да, блять. Да. Макс задохнулся. Он смотрел на Даню — в его красные, мокрые глаза, на его дрожащие губы, что повторяли «да» уже беззвучно, — и не верил. Только что он тонул в тишине, захлёбывался молчанием, и вдруг его выдернули на берег, откачали, вернули к жизни. — Да? — переспросил он. Шёпотом. — Точно? — Точно, — сказал Даня. И, помедлив секунду, добавил: — Ковалёв. Макс зажмурился. Потом открыл глаза. — Я не… — он сглотнул. — Я щас опять заплачу. — Плачь, — разрешил Даня. — Я тоже. У нас это новая хорошая традиция. И они стояли — обнявшись, вцепившись друг в друга, посреди ночного аэропорта, под пальмами и звёздами. Макс плакал в плечо Дани. Даня уткнулся носом в его разноцветные волосы и молчал. Вся семья выдохнула. — Ну наконец-то, — хрипло сказал Кир, вытирая лицо рукавом худи. — Я уж думал, он там до утра на коленях простоит. — Ты сам только что стоял, — заметила Рита. — Я — другое дело. Я — натренированный. — На коленях? — Перед тобой — да. Она фыркнула, но улыбнулась. Прижалась к нему плотнее. Сергей Анатольевич кашлянул. Громко, обозначая, что они всё ещё здесь. — Так, — сказал он. — Вы тут все, значит, женитесь, под венец становитесь, а у меня шашлык стынет. Точнее, будет стынуть. Завтра. — Пап, — Кир посмотрел на него устало, но с теплом. — Мы на море. Какие шашлыки. — Морские. Из рыбы. Кир вздохнул. Посмотрел на отца. Отец смотрел на него. И оба улыбнулись. Почти одинаково. — Ладно, — Сергей Анатольевич хлопнул в ладоши. — Давайте грузиться. Завтра всё обсудим. Точнее, уже сегодня. Но с утра. Они грузились в машину — шумно, с чемоданами, с трясущимся Максом, которого Даня не выпускал из рук, со Стёпой, уснувшим на ходу с тортом на коленях, с Еленой Витальевной, уже строящей планы на завтрашний завтрак. Рита села последней. Задержалась у двери, обернулась. Кир стоял рядом с водителем, подписывал документы. В свете фонарей его лицо казалось выточенным из мрамора — резкие скулы, шрам, спокойный взгляд. Он кивнул, отпустил водителя, повернулся к ней. Он подошёл, взял её за руку. Пальцы переплёл надёжно, навсегда. — Замёрзла? — Тут жарко. — Правда. Глупый вопрос. Но я просто привык спрашивать. Она посмотрела на него. На этого странного, сложного, невероятного человека, который помнил все её желания за тринадцать лет знакомства, который собирал чемоданы по её невысказанным просьбам и падал на колени на асфальт, потому что иначе не мог выразить любовь. — Ковалёв, — сказала она. — М? — Ты сделал это. — Что именно? — Всё. Он помолчал. Потом коротко кивнул. — Ещё не всё, — сказал он. — Я только начал.