Цветы сквозь бетон

Утро было другим. Впервые за всю историю их семьи — или хотя бы за ту её часть, что измерялась совместными пробуждениями — Рита проснулась раньше него. Она открыла глаза и несколько секунд просто лежала, привыкая к свету, сочащемуся сквозь неплотно задёрнутые шторы. Тёплый. Южный. Совсем не тот серый, промозглый, которым встречал их Горск даже летом. А потом она почувствовала его. Кир спал, свернувшись калачиком вокруг её живота. Это было нелепо — взрослый мужик под два метра ростом, с тремя контузиями и боевым прошлым, лежал калачиком, как большой ребёнок, обнимая её и ту крошечную точку, что росла внутри. Одна рука под её спиной, вторая — на животе, пальцы расслабленно касались ткани её футболки, будто даже во сне проверяя: тут, рядом, цела. Он дышал ровно. Глубоко. Без того подспудного напряжения, которое всегда жило в нём даже во сне — готовность вскочить, защитить, ударить. Сейчас его лицо было расслабленным, почти беззащитным, и она смотрела на него и думала: «Вот оно. Вот какой ты, когда не надо быть командиром». Впервые за всю жизнь, ну или за последний год, он спал спокойно. И даже не хотел вставать. Не сейчас. Не тогда, когда в шесть утра — она только потом узнала — когда пришлось подняться на морально-волевых. Спустился вниз, встретил курьера с заказом, который оформил ещё в Горске. Проверил каждую коробку, каждый сертификат свежести, каждую бумажку — потому что если уж кормить свою беременную жену морепродуктами, то только теми, в которых он уверен на двести процентов. Оплатил. Убрал всё в огромный холодильник, которым была укомплектована вилла. И вернулся к ней. Просто лёг обратно. Создал из себя тёплый уголок, из которого она бы ни за что не вылезла, если бы не одно «но». — Кир... — прошептала она, осторожно трепля его по плечу. — Я писать хочу... Он не открыл глаза, просто разжал объятия ровно настолько, чтобы она могла выбраться, и вслепую протянул руку — мол, опирайся, вставай, я здесь. А когда она поднялась, его рука бессознательно, по-свойски, шлёпнула её по заднице, и он что-то пробормотал в подушку — кажется, «жду тебя назад и очень скучаю». Рита фыркнула, наклонилась, чмокнула его в лохматую макушку и выскользнула в коридор. В этот момент комнату влетел Макс, что уже давно поджидал признаков жизни. Он не вошёл, не забежал — именно влетел, пулей, с распахнутой дверью и воплем, от которого, наверное, проснулись рыбы в море: — ГОСПОДИ, КИРЯН, ТЫ СВЯТООООЙ! Кир дёрнулся, приоткрыл один глаз. Макс уже сидел на кровати, поджав под себя ноги, и тряс его за плечо с такой энергией, что покрывало с него сползло. — ОН СКАЗАЛ МНЕ ДА! МНЕ! ДА! ТЫ ПОНИМАЕШЬ? ОН ВЧЕРА СКАЗАЛ МНЕ ДА-А-А! Кир смотрел на него мутным, невыспавшимся взглядом. Потом медленно, очень медленно, протянул руку и дал Максу щелбан. Прямо в лоб. Звонко так, сочно, с расстановкой. Макс замер с открытым ртом. — Уважаемый будущий муж моего брата, — голос Кирилла был хриплым ото сна, но в нём уже прорезались командирские нотки. — Не залетай в нашу комнату тогда, когда я ещё сплю, но у меня уже стоит на мою жену. Личное пространство. Макс вытаращился на него. Потом перевёл взгляд на пододеяльник, который, к сожалению, очень уж выразительно топорщилась в районе паха. — Ой, — сказал Макс. — Я погорячился. — Ты ворвался, — уточнил Кир. — Я… Я твой будущий родственник! — Это смягчающее обстоятельство, но не оправдание. Макс засмеялся — громко, заливисто, совершенно счастливо. Кир смотрел на него и не мог сдержать улыбку, хотя очень старался. Этот разноцветный, взъерошенный, вечно громкий человек только что стал официально частью их семьи. И, судя по тому, как сияли его глаза, для него это значило больше, чем любые картины. — Ладно, — Кир потянулся, хрустнув позвоночником. — Живи пока. Но в следующий раз... — В следующий раз постучу! — радостно пообещал Макс. — Или заору с порога: «Кирян, у тебя там всё прилично или мне подождать?» — Макс. — Молчу-молчу! Из глубины дома донёсся визг. Высокий. Резкий. Ритин. Кир не думал. Тело сработало быстрее мозга — старый рефлекс, вбитый войной, контузиями, годами ожидания угрозы для неё. Он схватил протез, стоящий у кровати, и надел его за считанные секунды — движение, отточенное до автоматизма, привычное, но дискомфортное. Сейчас – похуй. Пододеяльник, в который он был закутан, так и остался на нём, когда он рванул на звук. Макс — следом, босиком, с перекошенным от страха лицом. Кухня. Рита стоит посреди огромной, залитой солнцем кухни. Рядом — Елена Витальевна, застывшая с чашкой в руке. Обе смотрят в открытый холодильник. И Рита визжит. Не от боли. Не от страха. От восторга. — ТЫ С УМА СОШЁЛ! — орёт она, оборачиваясь и видя его в дверях — растрёпанного, в одних простынях, с бешеными глазами и протезом, надетым со скоростью света. — ТЫ С УМА СОШЁЛ, КОВАЛЁВ! Кир выдохнул. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, но адреналин начал отпускать. Он прислонился спиной к стене и медленно сполз на пол. Холодная плитка приятно обожгла кожу. — Это тебе, жемчужинка, — сказал он в потолок. — Откармливай Ковалёва внутри себя. Но так больше не пугай. Иначе да, сойду. Она подбежала к нему, упала на колени, схватила за лицо: — Там креветки! Там лангустины! Там какие-то... ракушки! Там всё, блин! — Ракушки — это, наверное, морские гребешки, — уточнил Кир, не открывая глаз. — Я заказывал. — ТЫ ЗАКАЗАЛ?! А… Когда их привезли? — В шесть утра. Пока ты спала. Она замерла. Посмотрела на него — на этого человека, который в шесть утра, невыспавшийся, спустился встречать курьера, проверять сертификаты, раскладывать морепродукты по полкам. Просто чтобы она утром открыла холодильник и... Завизжала от счастья, заставляя его словить сердечный приступ. — Ковалёв, — выдохнула она. — Ты... ты... — Я есть хочу, — честно сказал он. — И тебя. Она чмокнула его в нос и потянула вверх: — Вставай! Кушать! На кухню уже стягивалась вся семья. Сергей Анатольевич — в тренировочных штанах и майке, с газетой, которую он так и не раскрыл. Елена Витальевна встретила мужа с той самой чашкой, из которой так и не отпила. Даня — заспанный, в очках, которые он надел слегка коряво. Стёпа — с растрёпанными после сна волосами и слюнявым следом на щеке. А Макс сидел на корточках рядом с Кириллом на полу и, кажется, даже не собирался вставать. — Ты чего на полу? — спросил Даня, подходя. — А он на полу, — Макс ткнул пальцем в Кира. — И я с ним. — Почему? — Братство. Даня посмотрел на эту парочку — Кир в пододеяльнике, Макс в пижаме с единорогами, что Стёпа выбрал ему на прошлый Новый Год, и махнул рукой. С ними всё равно не поспоришь. Через пару минут народ уже выносил содержимое холодильника на террасу. Елена Витальевна командовала процессом, Сергей Анатольевич таскал тяжёлые подносы, Даня раскладывал приборы, Стёпа пытался стащить креветку и был пойман за руку. — А это что? — допытывался Стёпа, тыкая в какую-то морскую тварь с усами. — Это рак? — Это лангуст, — ответил Кир, который наконец поднялся с пола и теперь стоял, опираясь плечом о дверной косяк, и наблюдал за этим хаосом с тихой, почти невыносимой нежностью. — Дорогой рак. У меня такой же будет, если СПФ-крем не нанесу. — А это? — Морской чёрт. Не спрашивай, почему так называется. Просто ешь. — А это вообще живое? — Было. Теперь нет. Лично добивал. Рита вылетела на террасу первой. Солнце уже поднялось достаточно, чтобы залить всю веранду золотом, море за перилами искрилось, чайки орали где-то вдалеке, и весь этот огромный стол был заставлен тарелками с дарами моря, фруктами, зеленью, сырами. Она замерла, оглядывая всё, что открылось её взору. Потом развернулась — и врезалась в Кирилла, который как раз вышел следом. — Ковалёв, — сказала она, глядя на него снизу вверх. Во рту у неё уже была креветка — она успела стащить, пока все несли. Щёки мокрые от слёз. — Ты дурак. — Знаю. Главное моим коллегам не рассказывай, — хмыкнул он, привычно кладя руку на её талию. — Дурак-дурак-дурак. — В курсе. — Я в туалет сходила, — объяснила она сквозь креветку и слёзы. — Потом поняла, что есть хочу. Заглянула в холодильник, а там... Она махнула рукой на стол, не в силах подобрать слова. — Двадцать лет, — сказал Кир тихо. — Тебе двадцать. Я должен был сделать что-то, что ты запомнишь. — Я запомню не это. — А что? — он нахмурился, чувствуя, как ком подступает к горлу. Что-то не так? — То, что ты в шесть утра вставал. Для меня. — Она уткнулась лицом в его голую грудь — тонкая ткань уже почти сползла, и он стоял, как античный герой, только с протезом и шрамами. — То, что ты проверял сертификаты. То, что ты лёг обратно и сделал из себя моё гнёздышко. Это я запомню. А креветки... — она шмыгнула носом. — Креветки мы съедим. Кир обнимал её одной рукой, но уже крепче прижимая к себе, второй придерживая пододеяльник, который грозил окончательно покинуть пост. — С днём рождения, жемчужинка, — сказал он в макушку. Романтику нарушил визг Стёпы, что кружил как коршун вокруг стола: — А МОЖНО УЖЕ ЕСТЬ? — СТЁПА, ПОЛОЖИ КРЕВЕТКУ! — Я ТОЛЬКО ПОСМОТРЕТЬ! — ТЫ ЕЁ УЖЕ ЧИСТИШЬ! Кир и Рита переглянулись и рассмеялись. — Идём за стол, — сказала она, беря его за руку. — А то без нас съедят. — Не съедят, — он притянул её к себе, поцеловал в висок, в скулу, в уголок губ, пахнущих креветкой и счастьем. — Там Макс. Он будет фоткать каждый кусок с разных ракурсов. У нас минимум полчаса. — Откуда ты знаешь? — Я знаю Макса. — А если Стёпа? — Стёпа будет отбирать у Макса телефон и спорить, что креветка — это не искусство. — А если папа? — Папа будет молча есть и делать вид, что его это всё не касается, хотя на самом деле ему офигенно приятно, что мы все здесь. Рита посмотрела на него. На этого человека, который знал их всех. Который просчитал, предугадал, предусмотрел. — Я тебя люблю, — сказала она просто. Он улыбнулся. Той новой, открытой улыбкой, которую она так полюбила. — Я тебя больше, — сказал он. — Но спорить не дам. Пошли. Они пошли к столу — в шум, в гам, в солнце, в морской воздух. В первый день её двадцатилетия. В первый день их отпуска. В первый день той самой жизни, за которую они дрались, которую выбирали, которую строили — вместе, всей семьёй, инженерно и яростно, нежно и навсегда. Планы были простыми. Стёпа хотел всех фоткать. Камера на его телефоне была разбита уже месяц — упал с перилл террасы, когда пытался снять, как Макс танцует под дождём. Макс тогда сказал, что это искусство, а телефон — просто жертва искусству. Стёпа согласился, но теперь грустил. Значит цель один — подарить Стёпе телефон. Мама хотела погулять по торговым центрам и рынкам. Настоящий южный колорит, где можно торговаться, щупать ткани, нюхать специи и чувствовать себя не матерью семейства, а просто женщиной в отпуске. Отец — купить местный алкоголь для праздничного стола. Чтобы вечером, когда сядут ужинать, было что налить. Не абы что, а то, что пьют здесь, у моря. Даня прочитал, что прямо на набережной, в самом её конце, каждый день проводят групповые медитации. И решил: это надо. Всей семьёй. Потому что когда ещё выпадет шанс помедитировать под шум волн в компании самых дорогих людей? Макс... вписывался во всё. Сам Кирилл, как не странно, тоже. Просто хотел быть рядом. Нюхать специи, пить кофе на песке, дышать одним воздухом с Даней и этой невероятной, сумасшедшей, теперь уже почти его семьёй. Праздничный завтрак затянулся. Рита сидела, заваленная поздравлениями — в телефоне, в мессенджерах, в голосовых сообщениях от клиентов, в открытках, которые Стёпа нарисовал сам ночью, пока никто не видел. Макс и Даня тоже светились — Макс то и дело трогал кольцо на пальце, проверяя, не приснилось ли, а Даня делал вид, что не замечает, но сам то и дело бросал на него тёплые взгляды. Кир сидел напротив. В одних трусах и простыне, которая уже сползла до состояния "просто повязана на бёдрах". Волосы взлохмачены после сна, на лице — след от подушки, шрамы на скуле розовеют на утреннем солнце. Он пил кофе и смотрел, как его семья шумит, ест, спорит, смеётся. — Всё, — сказал он, ставя чашку. — Тогда решено. Все обернулись. — Я за руль. Везу вас в центр. Ходим-бродим, покупаем что надо. Маме — купальник, отцу — алкоголь, Стёпе — телефон. Остальным — посмотрим по ходу. А… И обязательно кофе. Мне — больше всех. За столом засмеялись. Рита, сидевшая рядом, положила руку ему на бедро — туда, где ткань почти разошлась, открывая полоску бледной кожи, рельеф мышц, тонкие белые шрамы, которые не заживают годами. — Было бы славно, — сказала она вкрадчиво, — добавить в твои планы пункт «надеть что-то кроме трусов и пододеяльника». Кирилл замер. Посмотрел на неё. Потом вниз — на свою экипировку. Потом снова на неё. Щёки вспыхнули мгновенно — красные пятна пошли от скул к шее, к ушам, даже, кажется, к плечам. — Это... — начал он. — Это прекрасно, — закончила Рита. — Но в торговый центр в таком виде не пустят. — Могли бы и пустить, — буркнул он. — Я бы договорился. — Убедительно, — поддакнул Макс. — Я бы посмотрел. — Фролов, это вообще ты виноват! — Молчу-молчу! Кир фыркнул, схватил Риту в охапку и поволок в спальню, под общий смех домочадцев. — Одеваться! — донеслось уже из коридора. — Мы просто одеваться! — Ага, конечно! — крикнул Макс вслед. — Верь вам после жизни под одной крышей! — МАКС! Даня закатил глаза, но улыбнулся. — Он теперь твой родственник, — напомнил он. — Привыкай к его шуткам. А ты, любовь моя, учись бегать, иначе он тебя убьёт. — Я в процессе, — донеслось уже из спальни, перед тем как дверь захлопнулась. Одевались быстро. Не то чтобы очень быстро — Кир успел поцеловать её в шею, провести ладонями по бёдрам, прижать к стене и выдохнуть в губы: «Я помню. Вечером. Обещаю». Но в целом — быстро. Он был полностью одет через десять минут: чёрный лонгслив, облегающий плечи и грудь, чёрные брюки из лёгкой ткани, волосы зачёсаны назад, но пара прядей уже упала на лоб. «Гот на выгуле». Рита — следом. Льняное платье, бирюзовое, с открытыми плечами, лёгкое, летящее. Сидело идеально — подчёркивало талию, скрывало то, что не нужно показывать, открывало то, чем можно гордиться. Под одежду — сто слоёв СПФ. Кир настоял. — У нас в семье, — вещал он, пока наносили крем друг на друга, — как будто в принтере краска кончилась. Все бледные, а сгораю только я. Ты — смуглая, но я не собираюсь проводить эксперименты над твоей кожей. Поэтому — защита. — Ты параноик. — Нет. Параноик — это который боится. А я просто берегу. Потому что ты — моя. Она тогда поцеловала его в нос и согласилась. Перед самым выходом из комнаты, когда все уже собрались в прихожей, он притянул её к себе и шепнул на ушко: — Я заметил, что ты выбрала под это платье. Мне нравится. Она дёрнулась — он говорил о белье, о том самом, с низкой посадкой и тонким кружевом, которое он обожал снимать. — Вечером, — пообещал он, — выполню своё обещание так, что ты будешь кричать на всю виллу. И вышел, оставив её красную и слегка задыхающуюся. В машине обсуждали виллу. Старая, но идеальная. Белая. С террасой, увитой плющом, с видом на море, с лестницей, спускающейся прямо к пляжу. Точно такая, как в том фильме, после которого Рита сказала Киру: «Хочу побывать там». Он тогда запомнил. — Она прекрасна, — выдохнула Рита, глядя в окно, хотя вилла уже осталась позади. — Я проснулась и поверить не могла… — Верь, — сказал Кир, не отрываясь от дороги. — Это теперь твой рай. — Кирюш, — подала голос Елена Витальевна с заднего сиденья, — ты и так много тратишь. На виллу эту, на продукты, на подарки... Может, не надо так? — Мам, — он глянул в зеркало заднего вида. — Я закрыл проект. С премией. Я имею право тратить свои деньги на свою семью. — Но мы же... — Вы — моя семья. Точка. Елена Витальевна открыла рот, закрыла и махнула рукой. С этим спором она уже проиграла лет десять назад, когда Кир впервые заявил, что сам купит себе велик, потому что «вы с папой и так на меня тратитесь». — Эта тачка, — встрял Макс с заднего сиденья, — в аренду стоит, наверное, как наша вилла. — Дешевле, — успокоил Кир. — Но ненамного. — ТЫ АРЕНДОВАЛ ТАЧКУ ЗА ЦЕНУ ВИЛЛЫ?! — Я арендовал безопасную тачку. Для беременной жены и семьи. Цена — вопрос десятый. Макс восхищённо выдохнул и откинулся на спинку. — Даня, — сказал он громко шёпотом, — я тоже так хочу. — Ты хочешь тачку за цену виллы? — Я хочу, чтобы обо мне так заботились. — Ладно, — вздохнул Даня. — Буду заботиться по рецептам Кирилла. Потом не жалуйся! — Договорились. В торговый центр ввалились всей толпой. Прохлада кондиционеров ударила в лицо, смешавшись с запахами кофе, духов и свежей выпечки. Стёпа завертел головой, пытаясь уловить сразу всё. — По пунктам, — скомандовал Кир. — Сначала кофе. Потом — техника. Потом — купальник. Потом — алкоголь. И всё, что между. — А медитация? — напомнил Даня. — А, да. Медитация. В конце. Чтобы с чистой душой. В кофейне разделились. Отец, Даня и Стёпа остались за столиком. Сергей Анатольевич хотел попробовать кофе на песке — настоящий, восточный, который варят в турке и подают с гущей на дне. — И с песком, — хмыкнул Кир, когда отец сделал заказ. — Для скрипа на зубах. — Иди ты, — беззлобно огрызнулся отец. — Это традиция. — Это традиция пить кофе с песком, пап. — Это традиция пить кофе, сваренный на песке. Разницу улавливаешь? — Улавливаю. Или нет, не забывай, три контузии… Но шанс погрызть песок всё равно есть. Сергей Анатольевич махнул рукой и углубился в меню десертов. Даня сел рядом, взял какой-то травяной чай и приготовился ждать. Стёпа уже тыкал в витрину с пирожными, пытаясь выбрать то, которое можно съесть прямо сейчас, не дожидаясь обеда. Остальные — будущие родители, Макс и Елена Витальевна — направились в магазин техники. Выбирали Стёпе телефон долго. Елена Витальевна смотрела на цены и ахала: — Кирюш, это же целое состояние! — Мам, это нормальная цена за нормальный телефон. — А вон тот, подешевле? — У того камера хуже. Стёпа же фоткать хочет. — А этот? — Прошлогодняя модель. Через год тормозить будет. — А этот? — Мам, дай я сам. Макс вставлял свои пять копеек про дизайн: — Смотрите, вот этот — розовый! Розовый, Кир! Для Стёпы! Представляешь, как круто? — Стёпа не розовый хочет. — А какой? — Чёрный. Как у меня. — Скучно. У Ковалёвых что, ограниченная палитра? — Надёжно. И да, ты нарываешься. Рита и Кир сверялись по характеристикам. Она читала отзывы на телефоне, он — на ценниках. Потом они переглянулись и одновременно ткнули в один и тот же: — Этот. — сказали хором. — Почему? — спросил Макс. — Камера, — сказала Рита. — Надёжность, — добавил Кирилл. — Процессор, — она уже загибала пальцы. — Защита от воды, — ухмыльнулся он, наблюдая за ней. — И пять – он чёрный, — подытожила Рита. Макс вздохнул: — С вами неинтересно. Вы переборщили с синхронизацией в браке. — К этому надо привыкнуть, — улыбнулся Кир, доставая карту. — Ты теперь часть семьи. У тебя та же хрень будет. Дальше — купальник для Елены Витальевны. Магазин был огромный, с рядами купальников всех цветов и фасонов. Елена Витальевна растерялась: — Детки мои, я не знаю... Я вообще не помню, когда последний раз покупала что-то себе... — Мам, — Рита взяла её под руку, — мы поможем. Смотри, вот этот, с запахом, очень удобный. Ткань тянется, не жмёт. — А этот? — Макс ткнул в откровенно вызывающую модель с леопардовым принтом и глубоким декольте. — Этот — ВАУ! — Макс, — простонал Кир, — она моя мать. — И что? Твоя мать — красивая женщина! Елена Витальевна, вы красивая! Почему вы должны прятаться в бесформенных тряпках? — Я не прячусь, я... — Вы прячетесь. Я вижу. Давайте, примерьте этот. Хотя бы для понимания, чего хотелось бы. Или для смеха! Елена Витальевна посмотрела на леопардовый ужас, на умоляющего Макса, на улыбающуюся Риту, на Кира, который закрыл лицо рукой, но плечи его тряслись. — Ладно, — сказала она. — Для смеха. Она ушла в примерочную. Через пять минут вышла. В леопардовом, что открыл портал в ад – Макс заорал так, что его боялась даже сигнализация: — БОГИНЯ! Рита захлопала: — Мама, вам идёт! Кир опустил руку, посмотрел на мать и... улыбнулся. По-настоящему, тепло, с той нежностью, которую он так долго прятал за циничной бронёй. — Мам, — сказал он. — Серьёзно. Бери. — И ты туда же? — Я — за то, чтобы ты была счастлива. Если для счастья нужен леопардовый купальник — пусть леопардовый. Я даже не убью Фрола, ведь он тебе идёт. Елена Витальевна покраснела, махнула рукой, но купальник взяла. Потом был ювелирный магазин. Маленький, неприметный, спрятанный в арке между сувенирной лавкой и кафе. Кирилл читал о нём — владелец делал украшения сам, вручную, каждое — эксклюзив. — Зачем мы сюда? — спросила Рита, когда он затащил всю компанию внутрь. — Есть кое-что, — уклончиво ответил он. Внутри пахло деревом и металлом. За прилавком стоял пожилой мужчина с золотыми руками и внимательными глазами. Кир подошёл к витрине. Посмотрел. Потом указал на два украшения: — Вот это, пожалуйста. И вот это. Первое — кольцо. Белое золото, тонкая работа, россыпь маленьких, но ярких камней — гранат, аметист, цитрин. Горело на свету, как маленький костёр. Второе — серьги, при виде которых Рита замерла. Тоже белое золото, как он говорил – идеальный металл. Тонкие цепочки, спускающиеся каскадом, и на каждой — маленькие жемчужинки. Не идеально круглые, не холодно-правильные, а живые — чуть вытянутые, с перламутровым блеском, разные. Жемчужины стекали вниз, как капли дождя, как слёзы счастья, как что-то невероятно нежное и тёплое. — Жемчужинки, — сказал Кир тихо. — Для жемчужинки. Она не могла дышать. — Я долго смотрел на них, — продолжал он, глядя только на неё. — В интернете. Думал, показать тебе или нет. Решил — показать. Он взял серьги, протянул ей. — Хочу подарить. Как тебе? Рита смотрела на серьги. На жемчуг. На свет, играющий в белом золоте. И чувствовала, как глаза начинает щипать. — Рита? — в голосе Кирилла появилась тревога. — Ты чего? Не нравится? Она мотнула головой. Слёзы уже текли — по щекам, по шее, капали на платье. — Нравится, — выдохнула она. — Очень. — Тогда почему... Она прижалась к нему, уткнулась лицом в его грудь, спряталась от чужих взглядов. Он обнял, накрыл ладонью затылок, прижал крепче. — Я просто... — всхлипнула она в его лонгслив. — Ты помнишь. — Что помню? — Третьий класс. Ты сказал мне, что Маргарита с древнегреческого — жемчужина. Он замер. — И сказал, — она подняла голову, посмотрела на него мокрыми глазами, — что подаришь мне жемчужину. Когда-нибудь. В его глазах что-то дрогнуло. Воспоминание — далёкое, тёплое, живое. Маленькая рыжая девочка, которая слушала его, раскрыв рот. И он, пацан со светлыми вихрами, пообещавший то, о чём тогда не имел ни малейшего понятия. — Ты помнишь, — выдохнул он. — Ты подарил, — Она показала на серьги, на перелив жемчужинок. — Ты помнил. Всё это время. Ты помнил. Он прижал её к себе так, что она пискнула. — Я всё помню, — сказал он в макушку. — Каждое твоё слово. Каждый взгляд. Каждую мечту. Я собирал их. Все эти годы. Чтобы теперь... — он сглотнул. — Чтобы теперь делать. Рядом деликатно кашлянули. Макс и Елена Витальевна стояли в стороне, делая вид, что рассматривают витрину, но оба — с мокрыми глазами. Макс шмыгал носом и делал вид, что у него аллергия на кондиционер. — Мам, — позвал Кир хрипло. — Иди сюда. Елена Витальевна подошла, утирая слёзы носовым платком. — Это тебе, — он протянул ей кольцо. — Просто так. Потому что ты — мама. Она посмотрела на кольцо. На сына. На невестку, которая всё ещё всхлипывала у него на груди. — Кирюша... — Мам, не начинай. Просто надень. Она надела. Кольцо село идеально. — Откуда ты знаешь размер? — спросила она шёпотом. — Я Ковалёв. Я должен знать о своих любимых. Это базовые настройки. Макс подскочил, обнял их всех — Елену Витальевну и Кира, заодно прихватив Риту, потому что она всё ещё была прижата к телу мужа. — Я люблю вас, — объявил он. — Всех. Это лучший день в моей жизни. — Вчера был лучший, — напомнил Кир, смотря на его красное от слёз и смущения лицо. — Ты обручился. — Сегодня — ещё лучше! Завтра будет ещё лучше! Я теперь так живу! Даня, Стёпа и Сергей Анатольевич встретили их у выхода из арки. — Где вас носит? — спросил отец. — Мы уже кофе выпили, десерты съели, Стёпа два раза успел побегать... — Покупки, — коротко сказал Кир. — Какие? — Секретные. Сергей Анатольевич посмотрел на красные глаза жены, на сияющую Риту, на Макса, который светился, как новогодняя ёлка, и мудро решил не уточнять. Потом был магазин с алкоголем. Кир и отец ушли в дегустационный зал, оставив остальных изучать сувениры. Вернулись через полчаса — с тремя бутылками местного вина, коньяком, который пах травой и солью моря, и каким-то крепким напитком в глиняной бутылке, название которого никто не мог выговорить. — Это будет вечером, — пообещал Сергей Анатольевич. — Под шашлык. — Пап, мы на море. — Тем более. Шашлык из рыбы. Кир закатил глаза, но улыбнулся. Его семью не победить. Набережная встретила их солнцем, шумом и запахом моря. Сначала гуляли — просто шли вдоль перил, вдыхая солёный воздух, разглядывая чаек, пальмы, белые яхты вдалеке. Стёпа носился вперёд и обратно, пытаясь сфотографировать всё сразу на новый телефон. Макс позировал ему, принимая театральные позы. Потом было мороженое. Кирилл взял себе просто кофе в стаканчике — мороженое было слишком сладким, как он говорил «убивало нежные рецепторы». Рита выбрала огромный фисташковый рожок, и когда откусила, зажмурилась от удовольствия: — Кир, это... это... — Вкусно? — Очень. — Тогда ешь. — Попробуй, — умоляла она, съев половину слишком быстро. — Я не люблю сладкое. — Попробуй! — Сладко, — сдался он, пробуя и морщась. — Слишком сладко… — Зато вкусно. — Для тебя. — Для нас, — поправила Рита, указывая пальцем на живот. Он посмотрел на неё. На её губы, измазанные фисташковым десертом, на глаза, смеющиеся с его реакции, на веснушки, которые на южном солнце проступили ярче несмотря на СПФ. — Иди сюда, — хрипло попросил он и она повиновалась, подошла. Кирилл вытер её губы просто проведя по ним кончиком языка, поцеловал — легко, почти невесомо. — Ты — моё самое любимое, — прошептал он. — Из всего сладкого. Потом был спуск к воде. Рита скинула босоножки, подошла к кромке прибоя. Море было тёплым — не обжигающе горячим, а именно тёплым, как парное молоко. Она опустила ногу... — АЙ! И буквально запрыгнула на Кира. — Что? Что случилось? — он поймал её на лету, прижал к себе, сердце уже колотилось где-то в горле. — ГОРЯЧО! — В смысле горячо? — Вода горячая! Как будто... я не знаю... как будто её нагрели! Кир замер. Потом опустил её, наклонился, потрогал воду рукой. — Тёплая, — констатировал он. — Нормально тёплая. — Для тебя — тёплая. Для меня — горячая! — Сразу видно, ещё не купалась. Я исправлю эту досадную оплошность, жемчужинка. — Я буду ждать, — улыбнулась она, зная, что он исполняет свои обещания. Но в её глазах было столько всего — детство в секте, запреты отца, вечный холод Горска, отсутствие права на мечту, — что у Кира сжалось сердце. — Жемчужинка, — сказал он, беря её лицо в ладони. — Мы здесь на неделю. Ты будешь купаться каждый день. Со мной. Обещаю. Она смотрела на него. В его серые глаза, в которых больше не было той ледяной брони, только тепло и бескрайняя любовь. — Правда? — спросила она. — Правда. — А если утону? — Не утонешь. Я рядом. Она улыбнулась. Снова запрыгнула на него, обхватив ногами. — Тогда пошли дальше. Я пока потерплю. Он понёс её — вдоль берега, под смех и умилённые взгляды семьи, под крики чаек и шум волн. Она болтала ногами в воздухе и чувствовала себя самой счастливой на свете. Потом были ларьки. Сувениры, магнитики, ракушки, брелоки, дурацкие шапки и футболки с надписями «Я люблю море». Макс купил себе панамку с крабами и ходил в ней, гордый, как ребёнок. Стёпа набрал ракушек на подарочном наборе. Елена Витальевна примеряла шляпы. А Кир заметил тир. Маленький, на отшибе, с обшарпанным прилавком и дешёвыми призами. Обычный курортный развод. Но рядом стоял парнишка — лет двенадцати, не больше, сжав кулаки и глядя на ружьё с такой отчаянной надеждой, что у Кирилла дёрнулось сердце. Он подошёл ближе. Парнишка стрелял снова и снова — и каждый раз мимо. За прилавком стоял другой, постарше, лет семнадцати, с наглой ухмылкой и прищуренными глазами. — Не, ну так не пойдёт, — говорил он. — Ты целишься не туда. Давай ещё билет покупай. — У меня больше нет денег, — тихо сказал мальчик. — Тогда иди, откуда пришёл. Без выигрыша. Мальчик сжал кулаки. Рядом, в стороне, мялась девочка — чуть младше, с большими глазами, полными слёз. Кир не выдержал и шагнул вперёд. — Эй, — сказал он негромко. Оба парня обернулись. — Чего надо? Кирилл присел перед мальчиком на корточки, оказавшись с ним на одном уровне. Посмотрел в глаза. — Как зовут? — Дима. — Дима, что случилось? — Я хотел выиграть... — мальчик сглотнул. — Вон ту игрушку. Он кивнул на полку — там сидел потрёпанный, но милый заяц с длинными ушами. — Для кого? Для неё? Мальчик покосился на девочку, кивая. Та отвернулась, но щёки у неё горели. — Для неё, — тихонько подтвердил он. Кир кивнул. Выпрямился. Посмотрел на парня за прилавком — на его наглую морду, на дешёвый прищур, на пальцы, нервно теребящие край стойки. — Сколько он уже пытается? — спросил спокойно, но ледяная нотка читалась. — А какая разница? — парень попытался наглеть дальше, но что-то в лице и голове посетителя заставило его сбавить тон. — Ну, час... может, больше. — И ни разу не попал? — Ружьё кривое, — буркнул парень. — Я тут ни при чём. — Ружьё кривое, — повторил Кир. — Ага. Он повернулся к своим — они уже стояли рядом, чувствуя, что происходит что-то важное. Рита обнимала свой животик. Стёпа смотрел во все глаза. — Дима, — Кир снова присел. — Иди к моей семье. Постой с ними. Хорошо? Мальчик кивнул и отошёл — к Елене Витальевне, которая сразу обняла его за плечи. Девочка подбежала, взяла его за руку. Кирилл достал карту таким движением, будто планировал затолкать её в одно место работничку тира, попросил один билет – десять выстрелов. Оплатил, не глядя на терминал, просто сохраняя зрительный контакт. Парень протянул ружьё. Кир взял его, покрутил в руках. Прицелился. Поправил приклад. — Мишени движутся, — предупредил парень, пытаясь вернуть ухмылку. — С первых десяти-двадцати вообще никто не попадает. Надо больше брать, тогда... Бах. Первая мишень упала. Бах. Вторая. Бах. Третья. Десять выстрелов. Десять упавших мишеней. Кирилл положил ружьё на стойку. Посмотрел на парня, что стоял, открыв рот. Ухмылки не было. Было только растерянное, бледное лицо. — Спасибо за рекомендацию, — сказал ровно, с той же ледяной ноткой. — Детям дай игрушку, которую попросят. И лицо попроще сделай. Он развернулся и просто пошёл к своим. Мальчик — Дима — смотрел на него, как на бога. — Это... это вы... как вы... — Тренировался, — коротко сказал Кир. — Иди, забери приз. Дима подбежал к стойке. Парень молча снял зайца и протянул ему. Мальчишка схватил игрушку, прижал к груди и бросился к девочке — вручать. Она заплакала. Он обнял её. Вместе они смотрели на этого странного мужчину и его семью. — Спасибо, — выдохнул Дима. — Большое спасибо. — Не за что, — Кирилл улыбнулся, весь холод как по щелчку исчез. — Берегите друг друга. Они пошли дальше. Стёпа дёргал брата за руку: — Кир, ты видел его лицо? Когда ты стрелял? Он думал, ты не попадёшь! А ты — раз-раз-раз! Ты лучший! Мой брат — лучший! Рита шла рядом и молчала. А потом, когда они отошли подальше, остановилась. Развернула его к себе. Вцепилась в лонгслив и прижалась изо всех сил. — Что? — он растерялся. — Рит, что случилось? — Ничего, — выдохнула она ему в грудь. — Всё правильно. — Тогда чего ты... — Я просто поняла. — Что? — очередной укол страха, который он не скрывал. Осудит? Поругает? Она подняла голову. Посмотрела на него — на этого человека, который только что, даже не думая, восстановил справедливость для двух чужих детей. Который помнил каждое её слово за тринадцать лет. Который вставал в шесть утра, чтобы она утром нашла в холодильнике морепродукты. — У моего ребёнка, — сказала она твёрдо, — будет самый лучший отец. Потому что это ты. Кир моргнул. Потом ещё раз, пытаясь вспомнить как дышать. — Рита... — Я серьёзно. Я не знаю, как тебе сказать это так, чтобы ты понял. Но ты — самый лучший. Из всех, кого я знаю. Он сглотнул. Обнял её. Спрятал лицо в её волосах. — Дурочка, — прошептал он. — Любимая. — Знаю. Они стояли так посреди набережной, обнявшись, а мимо шли люди, кричали чайки, шумело море, и это было совершенно неважно. Потом была медитация. Даня нашёл место — ровную площадку с ковриками на газоне, с видом на закат, где инструктор встретила их с улыбкой и южным гостеприимством. — Все садимся, — скомандовал он. — Слушаем инструктора. Закрываем глаза. Юлия, на вас вся надежда. У меня слишком… Слишком семья. Все расселись. Кто-то — ровно, как положено. Кто-то — как попало, сразу начиная ёрзать. Кто-то — с лёгким скепсисом, мол зачем закрывать глаза, если вокруг море. И эти двое — Макс и Кир. Максим сел напротив Дани и смотрел на него с таким обожанием, что медитировать было невозможно чисто физически. Кир сел рядом с Ритой, взял её за руку и закрыл глаза. Страх был здесь, в темноте. Всегда здесь. Тот самый — чёрный, липкий, который поднимался изнутри, стоило только перестать контролировать. Который шептал: «Ты без масок — никто. Ты без масок — слабый. Ты без масок — сломаешься». Кир сидел с закрытыми глазами и слушал голос молодой девушки: — Дышите. Вдох. Выдох. Чувствуйте своё тело. Где оно соприкасается с землёй. Где живёт напряжение. Отпускайте. Страх был здесь. Кирилл дышал и страх, казалось, вместе с ним. Вдох. Выдох. Пальцы Риты в его руке — тёплые, живые, настоящие. — Представьте, что вы — камень, — говорила Юлия. — Твёрдый. Спокойный. Вас омывают волны, но вы не меняетесь. Вы просто есть. Страх был здесь. Но он не рос. Он просто... был. Стал фоном. Шумом за окном, который не мешает спать. — Откройте глаза, — сказала тренер. Кирилл открыл. Перед ним было море. Закатное солнце красило воду в розовый и золотой. Рядом сидела Рита и смотрела на него, улыбаясь и не отпуская его руку. Никогда не отпуская. — Ты как? — спросила она тихо. — Нормально, — ответил он, задумавшись на пару секунд. И это не было ложью. Макс уже подскочил и тряс Даню: — Я ПОЧУВСТВОВАЛ! Я ПРАВДА ПОЧУВСТВОВАЛ! У МЕНЯ ТАМ, ВНУТРИ, ВСЁ УСПОКОИЛОСЬ! ЭТО РАБОТАЕТ! — Тише, — улыбнулся Даня. — Это только начало. — Я БУДУ КАЖДЫЙ ДЕНЬ! ТЫ МЕНЯ НАУЧИШЬ? — Научу. — Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ! — Я знаю. Сергей Анатольевич поднялся, хрустнув коленями: — Ну, странное дело, конечно. Но посидеть помолчать — оно полезно. Иногда. — Пап, ты только что описал дзен, — заметил Кир. — Чего? И ты туда же? — Дзен. Состояние просветления. — Я сказал — помолчать полезно. Это не просветление, это отдых. — Пап, ты философ. — Я шашлычник. Пошли уже, философы. Солнце садится, а у меня рыба не маринована. Они пошли обратно — вдоль набережной, мимо тех же ларьков, тех же пальм, того же моря. Рита шла, держа Кира за руку, и думала о том, что сегодня случилось слишком много. Телефон для Стёпы. Купальник для мамы. Серьги для неё. Мальчик в тире. Медитация. — Кирюша, — сказала она. — Я устала. — Сейчас доедем, — он притянул её ближе, давая опору в себе. — Посидим на террасе. Посмотрим на закат. — А шашлык? — Папа пожарит. Я буду рядом с тобой. — А если я усну? — Будешь спать у меня на плече. — А если ты устал? — Я? — он улыбнулся. — Я никогда не устаю от тебя. Она закатила глаза, но улыбнулась. — Поэт. — Инженер. — Одно другому не мешает. Он хмыкнул. Прижал её к себе ещё крепче и поцеловал в макушку. Впереди шла их семья — шумная, разная, неидеальная. Стёпа носился с новым телефоном, фоткая закат. Макс обнимал Даню и что-то рассказывал — судя по жестам, про панамку с крабами. Елена Витальевна и Сергей Анатольевич шли рядом, и он что-то говорил ей тихо, а она смеялась. Кирилл смотрел на них и думал, что страхи никуда не делись. Они были здесь. Всегда будут. Но теперь они были просто фоном, не перекрикивающим главное. А главным было это — тёплая рука в его руке, закат над морем, смех брата, ворчание отца, запах рыбы, которая скоро будет на мангале, и ощущение, что всё правильно. Что он на месте. Что он дома. Что он — любим. Таким, какой есть. Со всеми шрамами, трещинами, масками и без них. Приехав домой, все начали спорить. Прямо на пороге, с пакетами, с пляжными сумками, с уставшими ногами и горящими глазами. — Море! — орал Стёпа, подпрыгивая. — Сначала море! Там закат! — Ужин! — возражала Елена Витальевна. — Продукты испортятся! — Мо-ре! — Де-ти! Ре-шай-те! — Сергей Анатольевич стоял с пакетом алкоголя и наблюдал. Даня и Макс наблюдали за перепалкой с одинаковыми улыбками — уставших, но счастливых людей. Кирилл перевёл взгляд на Риту. Она стояла чуть поодаль, у перил террасы, и смотрела на море. Солнце уже почти касалось воды, окрашивая всё в розовое и золотое. Ветер шевелил её рыжие волосы, платье облегало фигуру, и она казалась такой красивой, такой... своей, что у него перехватило дыхание. — Именинница! — позвал Макс. — Решай! Море или ужин? Рита обернулась. Посмотрела на спорящих, на море, на Кира. Закусила губу. Подумала. — Море, — изрекла она. — Сначала наслаждаемся им, потом сидим и отдыхаем. И едим. Я – за двоих. Кир хмыкнул, подошёл к ней, обнял со спины, уткнувшись носом в макушку. — Желание моей беременной тигрицы — закон, — сказал он громко. — Все переодеваться. И идём покорять море. — А ужин? — жалобно спросила Елена Витальевна. — Мам, ужин никуда не денется. А первый закат на море — да. Семья разбрелась по комнатам. Рита задержалась на террасе — ещё минуту, ещё вдох, ещё взгляд на это море, которое она видела только в фильмах и которое теперь было её. Потому что он помнил. Потом развернулась и пошла в спальню. По дороге — незаметно, по-воровски — стащила из холодильника пару креветок. Кир уже сидел на кровати, когда она вошла. Сидел и смотрел. Она даже не сразу заметила — дожёвывала креветку, довольно жмурясь, одновременно пытаясь справиться с молнией платья. Потом поймала его взгляд — и замерла. Он смотрел так, будто видел её впервые. Будто она была не просто его женой, а чем-то большим — вселенной, от которой невозможно оторваться. — Что? — спросила она с набитым ртом. — Ничего, — ответил он. — Просто смотрю. Она фыркнула, доела креветку, облизала пальцы — не думая, естественно, по-детски. И потянула молнию вниз. Платье упало к ногам. Она стояла перед ним в том самом белье — простом, комфортном, её любимом. Том, которое он заметил утром. Том, которое обещал снять зубами. Кир сглотнул. Она потянулась за купальником, что всё ещё покоился в чемодане. — Кир, ты идёшь переодеваться или так и будешь... Он встал, подошёл к ней нарочито медленно, не отрывая взгляда от неё. По пути проверил дверь — закрыта. — Кир... — в её голосе появились первые нотки понимания. — Море. Нас же море ждёт. Он ничего не ответил. Просто подошёл вплотную и поцеловал. Сначала робко, нежно — едва касаясь губ, дразня, заставляя ждать. Она выдохнула в его рот что-то протестующее, но руки уже сами легли ему на грудь, пальцы вцепились в ткань лонгслива. — Кир... — снова попыталась остановить она, но голос уже звучал иначе. Он отстранился ровно настолько, чтобы встретиться с ней взглядом. Его глаза горели — тем самым огнём, от которого у неё подкашивались колени. Пальцы скользнули к застёжке лифа. Одно движение — и ткань упала, открывая грудь. Он сжал её в ладонях — осторожно, почти благоговейно, чувствуя, какая она стала чувствительнее, полнее, тяжелее. — Идеально, — выдохнул он, не отрывая взгляда от своих рук на ней. — Твоя грудь создана для меня. Видишь? Идеально лежит у меня в ладонях. Она уже начала сходить с ума. От его взгляда. От его голоса. От контраста между бесконечно нежными поцелуями и возбуждением, которое она чувствовала даже сквозь ткань его брюк. Он аккуратно, почти невесомо подвёл её к кровати. Уложил на спину и начал целовать. Губы. Шея. Ключицы. Грудь — долго, мучительно сладко, пока она не выгнулась, вцепившись пальцами в простыни. Ниже — по животу, к кромке белья. К тому самому кружеву, которое он обещал снять зубами. Он сдержал обещание. Зацепил зубами край, потянул вниз. Медленно. Смакуя. Она приподняла бёдра, помогая, и через мгновение трусики были уже в его руке. Он сел на пол. Напротив неё, у кровати, с её бельём в руке. Поднёс к лицу. Вдохнул. — Рита, — выдохнул он, и голос его дрожал. — Я дурею. Ты пахнешь как... как грех. И я ахуеть какой грешный. Она села на кровати, не понимая. Почему он сидит на полу? Почему не идёт к ней? Почему просто... нюхает её бельё и говорит такие вещи? Она потянулась к нему — хотела притянуть, поцеловать, заставить забыть про все эти игры. Но нет. Он встал, буквально подскочил, хитро улыбаясь. — Натягивай купальник, — сказал он. — И считай это прелюдией. — Кир... — Нет, — он поднял палец. — Без «Кир, пожалуйста». Сейчас ты натягиваешь купальник. Потом я — тебя. Он достал из чемодана тот самый купальник — бирюзовый, который она так хотела, но не решалась купить. Кинул рядом на кровать, не подал в руки. Потому что знал: если подойдёт — она поцелует. А если она поцелует сейчас — он сорвётся. И никакого моря они не увидят. Рита смотрела на него. На купальник. Снова на него. — Ты издеваешься? — спросила она. — Немного, — признался он. — Одевайся уже. Море ждёт. Она бубнила. Натягивая купальник, она бормотала что-то про «нечестно», про «я тебе это припомню», про «Ковалёв, ты у меня получишь». Но глаза её смеялись, щёки горели, и всё тело ныло от предвкушения. Они оба знали, что он потом извинится. По-настоящему. Так, что она забудет, как дышать. Но сначала — море. Через десять минут они стояли у кромки воды. Кир — в простых чёрных шортах, с голым торсом, шрамы розовели в закатном свете. Рита... для него она была слишком голая в этом купальнике. Ткань облегала каждую линию, подчёркивала грудь, талию, бёдра, ту самую едва заметную выпуклость живота. Он радовался, что остальные шли где-то позади и не видели его реакции. Он быстро отстегнул протез — привычное движение, щелчок, культя освободилась от креплений. Бормотал что-то про влагозащиту, поясняя, сколько ему встанет счёт за ремонт после солёной воды. Поставил протез у ближайшего шезлонга, опираясь на него для равновесия. Она ждала. Протянула руку и повела его в воду, пока он использовал её как самую важную точку опоры. Зашли достаточно глубоко — вода дошла ей до груди, ему до пояса. Он отпустил её и поплыл. Вода была его стихией, где не существовало «ограниченных возможностей». Всегда. До войны — плаванье, разряды, соревнования. После — абонемент в бассейн, который подарили Макс и Даня на свадьбу, просто сказав «чтобы не кис в своей берлоге». Он плавал, когда не мог ходить. Плавал, когда боль становилась невыносимой. Плавал, когда хотелось просто перестать думать. Плавал, когда хотел заставить мозг думать не о страхе. Здесь, в воде, было легче. Он почти сразу нырнул — проверить дно, глубину, рельеф. Глаза открыты, солёная вода щиплет, но он привык. Ровное дно, потом обрыв — метрах в пятнадцати от берега. Хорошо. Безопасно. Вынырнул — и посмотрел на Риту. Она замерла. Стояла по грудь в воде, смотрела на него, и в её глазах был такой страх... такой знакомый, такой старый, что у него сжалось сердце. Он подплыл, протянул руку. Точно так же, как тогда. Они оба думали об одном. Девятый класс. Их школа решила, что в мае, перед экзаменами, им нужно навязать бассейн. Типа оздоровление, типа снятие стресса, типа дисциплина. Рита тогда сжалась в комок, когда узнала. Потому что её отец — Олег Васильевич Черных, пророк и диктатор — сказал коротко и ясно: «Ты не будешь раздеваться при этих уродах. Тем более при нём, при этом Ковалёве. Или твой Путь — Путь проститутки?» Она сидела на скамейке в спортивном костюме, пока все плавали. Смотрела на единственного друга, который носился по дорожкам, и в глазах у неё была такая тоска... Кир тогда предлагал варианты. Закрытые купальники. Гидрокостюмы. Всё, что угодно. Она передавала это отцу, не говоря, кто автор всех этих идей. Тот был непреклонен. И тогда этот блондинистый мальчишка, видя, как её насильно в очередной раз отрезают от всего мира, придумал. Однажды после уроков он повёл её гулять, обещая показать что-то. Конец мая, вода уже тёплая. Местная речка, тихая, безлюдная. Он просто... нырнул. Прямо так — в футболке и джинсах. Вынырнул, отфыркиваясь, и протянул ей руку. — Я не буду на тебя пялиться, если он этого боится, — сказал он. — Ты не голая, я не голый, всё прилично. Это даже не бассейн, жемчужинка! Просто речка. Просто вода. Просто мы. Она согласилась. Она зашла в воду в брюках и рубашке, держась за его руку, и впервые в жизни почувствовала, что вода — это не страшно. Это свобода. Он учил её держаться на воде. Поддерживал, когда начинала тонуть. Смеялся, когда она нахлебалась. И смотрел на неё так, будто она была самым ценным сокровищем в мире. Успехов особых не было, потому большую часть времени она цеплялась за него как за спасательный круг. Он был не против. Он был счастлив. Она – тоже. Потом её отец послал ищеек. Те увидели их в воде. В одежде, прилично, но — вместе. Она в его объятиях. И он получил по морде. От самого Олега Васильевича, когда их притащили на территорию Пути. Кровь текла из разбитой губы, нос, кажется, тоже был сломан, но Кир тогда улыбался. Посмотрел прямо в глаза этому монстру и сказал: — Олег, скрепы рухнут так, что вы утонете в обломках. А её я так же на руках вынесу. Как из воды сегодня, сечёте? Вынес. Ценой своей жизни, своей ноги, трёх контузий, года ада. Огромный чек, который он оплатил не глядя. Ради неё. И вот сейчас он снова протягивает ей руку. В море. В закат. В их жизнь. — Не обещаю не пялиться, — говорит он, и глаза его смеются. — Мне похуй. И да, это снова не бассейн. Но уже и не Горск. Она тянется к нему. Цепляется, как тогда — отчаянно, жадно, всей собой. Но теперь в этом не только страх. Теперь — жажда. Жажда жизни, жажда его, жажда этого момента, который они заслужили. Он утягивает её дальше. От берега, от семьи, от всего мира. Держит максимально бережно, не отпускает. Она чувствует его руки на своей талии, его грудь, к которой прижимается, его дыхание над ухом. — Задержи дыхание, жемчужинка, — велит он. Она повинуется. И он тянет её вниз, под воду. Мир исчезает. Остаётся только солёная прозрачность, пузырьки воздуха, его лицо совсем рядом, его руки, держащие её, и свет — пронзительный, золотой, разрезающий толщу воды. Она видит рыбок — маленьких, серебристых, шарахающихся в стороны. Видит дно — песок, камни, водоросли. Видит его — такого красивого, такого живого, такого её. Он показывает ей другой мир. Но она весь мир узнала только в его объятиях. Они выныривают. Она хватает ртом воздух, вцепляется в него мёртвой хваткой — и плачет. — Скрепы рухнули, — бормочет она сквозь слёзы. — Он утонул. Ты... ты... — Я с тобой, — отвечает он просто. — Как и обещал. Она прижимается к его шее, прячет лицо, и слова льются сами — бессвязные, отчаянные, горячие: — Только с тобой я узнала, что такое жизнь. Что такое семья. Я жалею, что тебе пришлось пройти через всё это дерьмо... Я люблю тебя... Я так тебя хочу... Он прижимает её крепче. Целует в шею, солёную от слёз и моря. Шепчет в ответ: — Я люблю тебя, Маргарита. Не Черных. Ковалёва. Ты всегда была моей. Изначально моей. С первого класса, когда ты просто посмотрела на меня своими глазищами. Ты даже не знаешь, как долго я тебя ждал. Она поднимает голову. Смотрит на него — на этого человека, который ждал её не тринадцать лет, а, казалось, всю жизнь. Который помнил каждое её слово. Который отдал ногу, но не отдал её. — Ковалёв, — шепчет она. — Что, Ковалёва? — Ты — моё всё. Он улыбается. Той самой улыбкой — открытой, беззащитной, только для неё. — Знаю, — говорит он. — Ты тоже. Ты больше, чем всё. Они обнимаются в море, пока закат догорает за горизонтом. Где-то позади слышны крики Стёпы, смех Макса, ворчание отца. Там их семья. Там их жизнь. Но здесь — только они. Точка опоры друг для друга, якоря в этом бесконечном море. — Поплыли обратно? — спрашивает он. — Нет, — она мотает головой. — Ещё минуту. Он ждёт. Сколько нужно. Целует её в лоб, в солёные брови, в мокрые ресницы. Ужин прошёл в причитаниях Макса. — Я хочу жить у моря, — ныл он, размазывая по тарелке остатки соуса. — Я хочу просыпаться и видеть это. Каждый день. Хочу, чтобы мои крабы были настоящими! — У тебя панамка с крабами, почти считается, — напомнил Даня, не поднимая глаз от бокала с вином. — И что? Я хочу, чтобы крабы были в моей жизни, а не только на голове! — В море крабы, — философски заметил Стёпа. — Можно поймать. — И съесть! — подхватил Макс. — Представляешь? Свои крабы! Из своего моря! — Море не может быть своим, — занудно начал Стёпа. — Может, если очень захотеть! Рита засмеялась, откинувшись на спинку стула. Закат давно погас, небо стало тёмно-синим, почти чёрным, на террасе горели гирлянды, пахло морем, вином и счастьем. — Я его понимаю, — сказала она неожиданно. Все обернулись. — Правда хочется. Чтобы всегда так. Тепло, море, свобода. Макс закивал с такой силой, что чуть не слетели солнцезащитные очки. Она повернула голову, посмотрела на мужа. Он сидел рядом, почти невидимый в полумраке в своих чёрных одеждах. Смотрел на неё, чуть приподняв бровь. — Но он бы не хотел, — добавила Рита. — Вода — да, его стихия. А солнце... он ненавидит солнце. Макс перевёл взгляд с неё на Кирилла и обратно: — Откуда ты знаешь? — Я всё про него знаю. Да и ты знаешь, если вспомнишь его «у меня будет рак, я сгорю». Кир молчал. Только улыбнулся — той самой тёплой улыбкой — и опустил глаза. — Ладно, — сказал он через минуту, вставая. — Я отойду. Покурить. — Сигареты убивают, — машинально сказала Елена Витальевна. — Мам, я воскресну. Мне не впервой. Он ушёл — вниз по лестнице, к кромке воды, где волны почти неслышно лизали песок. Рита смотрела ему вслед. Чувствовала, как что-то щемит внутри. Не плохое — хорошее. Тягучее, тёплое, благодарное. Он стоял у воды, закуривал, глядя на море. Потом достал телефон, начал смотреть цены на жильё. Солнечноморск, что логично, дороже Горска. Ожидаемо. Но если закрыть ипотеку досрочно, продать ту квартиру, взять новую ипотеку здесь... Потянуть? Если работать. Много работать. Очень много. В теории — да. Чтобы его ребёнок дышал этим воздухом. Чтобы Рита просыпалась и видела море. Чтобы они оба жили там, где нет призраков прошлого. Где отец-педофил не придёт, секта не достанет, школа не будет травить. Где она будет улыбаться чаще. — Ты, блять, так быстро ушёл, — раздалось сзади. Кир даже не вздрогнул. Узнал голос. Макс подошёл, встал рядом, тяжело дыша — видимо, бежал. — Слишком быстро для человека с протезом, — добавил он, отдышавшись. — Чё ты тут... — он заглянул в экран телефона, который Кир даже не пытался спрятать. — Ты серьёзно щас? Ты? Сюда? Бляяяя... Кирилл молча убрал телефон. Протянул Максиму сигарету. — Тебе не нравятся, но, если хочешь… — Сейчас понравятся, — Макс взял, прикурил, закашлялся. Выдохнул дым и начал сыпать вопросами. — Как? Зачем? Почему? У Кира не было ответов. Только цель. Только новое слово, случайно брошенное женой за ужином, которое он запомнил — и уже просчитывал, как реализовать. — Молчи, — сказал он, когда они докурили. — Пока. — Чего? — Я просчитаю риски. Посмотрю проекты. Сроки. Чтобы выполнить — и не потерять себя. И её. И их. Макс посмотрел на него. Долго. Потом кивнул. — Ты ненормальный. — Поверь, я знаю. — Самый лучший ненормальный. Макс ушёл. Кирилл постоял ещё минуту, глядя на море. Потом затушил окурок, развернулся и пошёл к дому. Убрали всё быстро — привыкли действовать слаженно, как одна большая команда. Стёпа таскал тарелки, Макс вытирал стол, Даня загружал посудомойку, Елена Витальевна командовала, Сергей Анатольевич молча уносил остатки еды в холодильник. Они ушли первыми. Душ. Тёплая вода, мыло с запахом моря, её тело в его руках — без секса, просто близость, просто забота. Он намыливал ей спину, она — ему грудь. Молча. Дыша в унисон. Потом — кровать. Огромная, белая, с видом на море через открытое окно. Шторы не закрывали — зачем? Никто не увидит, а луна и волны — лучшие ночники. Они лежали, обнявшись. Его рука — у неё на животе, её голова — у него на плече. Тишина была плотной, тёплой, живой. Каждый думал о своём. Рита — о том, как он смотрел на неё за ужином. Как улыбнулся, когда она сказала про солнце. Как ушёл к воде — один, с сигаретой, с телефоном. О чём он думал там? О чём думает сейчас? Он — о том же. О её словах. О том, что она заметила. О том, как просчитать переезд. Она приподнялась на локте. Посмотрела на него. Лунный свет падал на его лицо — делал шрамы глубже, глаза светлее, скулы острее. Он был красив. Так невероятно красив, что у неё щемило сердце. — Кир, — сказала она тихо. — М? — Я хочу тебя. Он открыл глаза. Посмотрел на неё. — Если ты не забыл, — добавила она с лёгкой улыбкой. Он не ответил. Просто притянул к себе для поцелуя, что был долгим, тягучим, как мёд. Он целовал её так, будто хотел запомнить вкус навсегда. То нежно, почти благоговейно, то жарко, требовательно, с укусами, которые тут же зализывал. — Чего ты хочешь? — прошептал он в её губы, отстраняясь ровно настолько, чтобы стянуть с неё футболку — свою футболку, которую она надела после душа, большую, пахнущую им. — Тебя, — выдохнула она. — Конкретнее. — Кир... — Конкретнее, жемчужинка. Она застонала от нетерпения. Он снова поцеловал её — и отстранился. Ждал. Смотрел. — Блять, Кир... ладно. — Она закусила губу. — Я хочу тебя так, как ты бы взял меня без масок. Как хотел бы ты сам. Она ждала чего угодно. Животной страсти. Резких движений. Того самого «командира», который берёт своё. Но он снова притянул её и поцеловал. Нежно. Медленно. Почти робко. Его руки скользнули по её груди — осторожно, изучающе, будто впервые. Пальцы чертили круги, дразнили соски, сжимали — и тут же отпускали. Она смотрела на него и видела смущение. Он не скрывал. Краснел — скулы горели даже в лунном свете. Дышал прерывисто. И не торопился. «Без масок… Так?» — Твоя грудь, — выдохнул он, целуя дорожку вниз. — Она стала ещё более притягательной. — Кир... — Тебе пиздец идёт носить в себе моего ребёнка, — прошептал он, впиваясь в соски и начиная ласкать. По-разному. То нежно, почти невесомо, то жадно, сосуще, так, что она выгибалась, вцепившись в его волосы. Он не давал привыкнуть — менял ритм, интенсивность, заставлял её тело жить в режиме постоянного ожидания. — Пожалуйста, — выдохнула она. — Что «пожалуйста»? — Не останавливайся. Он усмехнулся — и двинулся ниже. Дорожка поцелуев. Каждая родинка — а их было бесчисленное множество, она всегда стеснялась этого россыпного золота — получала свою долю внимания. Он целовал их так, будто читал карту, будто изучал территорию, которую считал своей. — Я считал их однажды, — прошептал он между поцелуями. — Двадцать три. Только на спине. — Ты... считал? — Я всё про тебя считаю. Она задохнулась. Не от ласки — от слов. А он уже добрался до белья. Остановился. Просто смотрел. — Кир... Он оттянул резинку — и отпустил. Резко. Она дёрнулась от неожиданности. — Играешь? — выдохнула она. — Играю, — раздвинул ей ноги, уткнувшись лицом в ткань. Вдохнул. — Вкусная. Очень. Мой грех. Моя слабость. Поцелуй через ткань. Властный. Грубый. Такой, от которого она выгнулась и застонала в голос. — Пожалуйста, Кир, сними... Он стянул бельё зубами. На сей раз сразу отбросил на пол. И пошёл ниже. Поцелуи — по ногам. Лёгкие укусы на внутренней стороне бедра, от которых она вздрагивала. Язык — под коленкой, там, где кожа особенно тонкая. Пальцы ног — он взял в рот её большой палец и прикусил. — Кир, нет! — пискнула она. — Думаешь, слишком грязно? — он поднял взгляд, и в лунном свете его глаза горели. — Но ты же попросила взять тебя так, как хочу я. А я хочу тебя всю. Язык между пальцев, зубы — по подушечкам. Дыхание — обжигающее, влажное, сводящее её с ума. Потом он мягко положил её ногу на простыни. Перевернул на живот. Приподнял таз, подложив подушки. — Господи, да... — выдохнула она в подушку. — Войди в меня... пожалуйста... Он усмехнулся. — Другие планы. У меня другие планы, жемчужинка. Раздвинул ей ноги. Языком провёл по бедру — от колена до ягодицы. Она уже дрожала. Вся. Давно. — Господи, ты такая мокрая, — прошептал он, касаясь губами её поясницы. — Ты можешь ничего не говорить. Твоё тело говорит за тебя. Как хочет меня. Мой член. — Тогда... Войди, пожалуйста… — Но нет. — Он поцеловал ягодицу. — Я буду делать так, как хочу я. Она хотела ответить. Хотела возразить. Хотела умолять. Но он впился губами в неё, заставив все слова исчезнуть. Его язык — то нежный, то грубый — ласкал её клитор, входил внутрь и тут же уходил, дразнил, мучил, сводил с ума. Она выла в подушку, вцепившись в простыни, не в силах контролировать ни тело, ни звуки. — Кир... Кир, пожалуйста... Он вошёл в неё пальцами. На несколько секунд. Потом снова вошёл, но не туда, куда она ждала. В другое место, которое тоже было «слишком грязным». — Твоя попка, — выдохнул он, не прекращая ласкать языком клитор. — Такая узкая, моя девочка... — Нет... — выдохнула она. Но это «нет» сгорело в ту же секунду. Потому что он делал всё, чтобы оно сгорело. Язык — нежно, настойчиво, идеально. Палец — медленно, по одной фаланге, изучая новую территорию. И ей... нравилось. Он чувствовал. Знал. — Моей девочке нравится, — прошептал он, и в голосе его была дикая, первобытная гордость. — Нравится, когда мой язык в её киске, а палец в попке. Моя девочка... — Кир... — Что ещё ты хочешь? Она уже не могла говорить. Только выть, только извиваться, только хватать ртом воздух. — Господи, Кир, — выкрикнула она в подушку. — Я хочу твой член. Твёрдый. Горячий. Огромный. Войди, пожалуйста, умоляю... Он засмеялся — хрипло, довольно. — Я бы с радостью, маленькая. — Он ввёл второй палец. Так же медленно. Так же мучительно. — Но я хочу и дальше видеть, как ты изгибаешься от каждого движения моих пальцев в твоей попке. Или мне войти в тебя так? — ДА! — выкрикнула она. — Не понимаю, малышка. — Он замер. — Мне войти в тебя, горячую, влажную и выгибающуюся? Пока я трахаю тебя пальцами в твой ахуенный зад? — ДА, БЛЯТЬ, ДА, ВОЙДИ В МЕНЯ, ТРАХАЙ МЕНЯ, ДЕЛАЙ ЧТО ХОЧЕШЬ, ТОЛЬКО НЕ ОСТАНАВЛИВАЙСЯ! Она прокричала это. На одном дыхании. Так громко, что, наверное, разбудила всех на вилле. И ей было плевать. А он снова смеялся — хрипло, довольно, счастливо. — Моя, — выдохнул он. — Моя девочка. Мой грех. Одной рукой — не прекращая мучить её сзади — он стянул с себя боксеры. И вошёл. Медленно. Максимально медленно. Дразня. Останавливаясь на полпути. — Кир... — застонала она. — Что, жемчужинка? — Глубже... — Попроси. — Блять, Кир, войди в меня глубже, пожалуйста, я не могу больше терпеть... Он вошёл до конца. И замер. Она чувствовала, как он дрожит внутри неё. Как сдерживает себя. Как его пальцы сжимают её бёдра до белых пятен. — Ты чувствуешь? — прошептал он. — Как я хочу тебя? — Да... — Как я люблю тебя? — Кир... — Это не просто секс, Рита. Это — я. Весь. Без масок. Грязно. Нежно. Пиздец любя тебя. Она заплакала. Прямо так, лёжа на подушках, с ним внутри, с его пальцами в себе. — Я знаю, — выдохнула она. — Я чувствую. Двигайся. Пожалуйста. И он начал. Медленно. Глубоко. Идеально синхронизируя движения — толчки членом и пальцами. Она извивалась под ним, выла, кричала, забывая слова. — Какая же ты... — выдыхал он между толчками. — Какая же ты ахуенная... — Кир... — Кончай для меня, жемчужинка. Давай. — Я не могу... я уже... — Можешь. Ты всё можешь. Я рядом. Она кончила с криком, который, наверное, слышало всё море. Тело выгнулось, свело судорогой, она почти потеряла сознание от силы разрядки. Ноги подкосились, она начала падать — он поймал, удержал, не дал рухнуть. — Тихо, тихо, — шептал он, целуя её плечи. — Я держу. — Кир... я... — Я вижу, жемчужинка, как тебе нравится моя игра. — Он не вышел. Остался внутри. Член пульсировал, твёрдый, готовый. — Но я хочу насладиться дольше. — Что? — Поздравляю. Сегодня ты, именинница, кончишь не один раз. — Кир, я не... — Я не спрашиваю. Ты сможешь. Я помогу. И он начал снова. Медленно. Глубоко. Не давая ей прийти в себя, не давая остыть, разгоняя заново. Второй раз был быстрее. Она уже горела, уже текла, уже была готова — и он довёл её до края за несколько минут, комментируя каждый её стон, каждую попытку насадиться глубже. — Да, кончай. Кончай и кричи, как ты любишь мой член. — КИР! Я люблю… Люблю твой член! — Громче, блять! Вся вилла пусть знает, как я тебя трахаю! Третий раз — медленный, тягучий, мучительный. Он останавливался, когда она была на грани, отступал, дразнил, заставлял умолять. — Пожалуйста, Кир, пожалуйста... — Что — пожалуйста? — Я хочу кончить... — А я хочу смотреть, как ты умоляешь. Ты такая красивая, когда умоляешь. — Кир, блять, если ты сейчас не дашь мне кончить, я... — Что? Убьёшь меня? — Да! — Давай. Но сначала кайфуй. Она кончила. С матом, со слезами, с проклятиями в его адрес, которые перемешались признаниями в любви. Четвёртый раз она уже не выдержала. Слёзы текли по щекам, тело не слушалось, каждое прикосновение отдавалось дрожью. — Кир, не могу больше... — Можешь. Один раз. Ещё один. — Я не... — Ты моя сильная девочка. Ты всё можешь. Давай, жемчужинка. Я с тобой. И она смогла. Она сжалась вокруг него, крича и плача, и он не выдержал, зарычал, вбиваясь глубже, замирая, изливаясь в неё с такой силой, что мир, кажется, остановился. — Ри-та, — выдохнул он по слогам, падая на неё, прижимая к себе, пряча лицо в её волосах. Они лежали, не в силах пошевелиться. Мокрые. Липкие. Счастливые. Море шумело за окном, луна светила в комнату. Где-то далеко кричала ночная птица. — Ковалёв, — прошептала она в тишину. — Ковалёва? — Ты меня убил. Извинись. — Извини. — Не извиняйся. — Не буду. Она перевернулась в его руках, посмотрела в глаза. В лунном свете они казались почти белыми. — Я люблю тебя, — сказала она. — Таким. Без масок. Он улыбнулся — устало, счастливо, совершенно беззащитно. — Я тоже тебя люблю, — сказал он. — Всю. Со всеми твоими родинками, а их двадцать три только на спине. — Ты серьёзно считал? — Серьёзно. Тогда, в девятом классе, на речке. Когда тебе показалось, что тебе что-то за шиворот попало. — Ты ненормальный, — она засмеялась — тихо, в его плечо. — Твой ненормальный, — он поцеловал её в лоб, прижимая крепче. — Спи, жемчужинка. Завтра будет новый день. — Завтра будет море. — И море. И всё, что захочешь. — Я хочу тебя. — Я никуда не денусь. Никогда, слышишь? Она закрыла глаза. И провалилась в сон — тёплый, глубокий, безопасный. В его руках. Под шум моря. С чувством, что всё правильно. Что она дома. Что она любима. Что она любит его. Всего. Полностью. Без масок.