Пока шрамы помнят.

Боль не всегда чувствуется сразу. Иногда она приходит как привычка. Питер перестал просыпаться от будильников — он просыпался от напряжения. От ощущения, что мир вот-вот снова обрушится. Даже когда было тихо. Даже когда ничего не происходило. Тело не расслаблялось. Натаниэль внутри него давно это заметил. Маленький Нат сидел где-то глубоко, свернувшись, и считал дни не по календарю, а по состоянию тела: — сегодня руки дрожат меньше; — сегодня сердце сбивается чаще; — сегодня опасность пришла слишком поздно. Паучье чутьё слабело не резко — оно уставало. Сначала Питер не заметил. Потом заметил — и сделал вид, что это не важно.

◇◇◆◇

Постоянный стресс Миссии шли одна за другой. Без пауз. Без возможности восстановиться. Каждый раз, когда Питер надевал костюм, он чувствовал, как тело напрягается сильнее, чем раньше. Мышцы слушались, да. Но за каждым движением стояло усилие. Не физическое — внутреннее. Он всё чаще ловил себя на том, что ждёт удара, даже когда всё спокойно. Малыш Эль знал это состояние. Так было в детстве. Когда тишина означала не безопасность, а подготовку. Если сейчас тихо — значит, скоро станет хуже. Паучье чутьё иногда срабатывало с задержкой. Иногда — не срабатывало вовсе. И каждый такой момент бил по нему сильнее, чем любой враг. Потому что это означало: защита уходит.

◇◇◆◇

Питер заметил их случайно. Снял костюм, бросил его на стул, подошёл к зеркалу — и замер. На рёбрах, чуть ниже груди, проступала тонкая линия. Розовая. Живая. Он медленно провёл по ней пальцами. Кожа отозвалась. Натаниэль внутри сжался так сильно, будто его снова заперли в комнате. — Нет, — выдохнул Питер. — Нет-нет-нет… Шрамы не должны были вернуться. Они были платой за силу. За шанс быть целым. За возможность не помнить телом. Но тело помнило. С каждым днём их становилось больше. Маленькие. Почти незаметные. Но Питер видел каждый. Он знал их наизусть. Знал, откуда они. Он начал прятать руки. Перестал переодеваться при свете. Долго стоял под душем, надеясь, что горячая вода смоет следы — как будто они были грязью, а не памятью. Если ты снова покрываешься шрамами — значит, ты снова уязвим. Голос Мэри был тихим, но уверенным.

◇◇◆◇

Он никому не сказал. Не Старку. Не Пеппер. Не Наташе. Потому что сказать — значит признать. А признать — значит дать право решать за него. Маленький Нат знал: когда взрослые начинают решать, дети исчезают. Питер шутил громче обычного. Больше двигался. Больше соглашался на миссии. Как будто мог обмануть тело, если будет вести себя так, будто всё хорошо. Но ночами он сидел на кровати, подтянув колени к груди, и чувствовал, как внутри него дрожит Эль. — Я не хочу снова, — шептал он в темноту. — Я не выдержу снова.

◇◇◆◇

Когда пришёл Танос, Питер почувствовал это слишком поздно. Паучье чутьё дёрнулось — и замолчало. Бой был хаотичным, громким, страшным. Питер двигался на автомате, как раньше — тело ещё помнило. Но каждое движение давалось тяжелее. Каждое попадание отзывалось внутри эхом. Он видел смерть рядом. Видел, как мир трещит. И где-то между ударами подумал: если сейчас — то хотя бы быстро. Но они выжили. Все. Когда всё закончилось, Питер стоял, прислонившись к обломку стены, и не чувствовал радости. Только усталость. И странную пустоту, будто всё, что держало его внутри, наконец отпустило. Натаниэль внутри был слишком тихим. Это пугало.

◇◇◆◇

Затишье. После битвы наступило время, которого Питер боялся больше всего. Тишина. Без врагов. Без миссий. Без необходимости быть полезным. Тело начало болеть сильнее. Шрамы ныли, будто напоминая о себе. Паучье чутьё почти не проявлялось. Иногда — совсем. Он просыпался ночью и лежал, уставившись в потолок, боясь пошевелиться. Боясь, что если закроет глаза, снова окажется маленьким мальчиком в комнате без окон. Если ты не нужен — ты лишний. Мысль была старой. Родной.

◇◇◆◇

Решение не было драматичным. Оно было неизбежным. Питер сидел на полу, обняв колени, и смотрел на свои руки. На кожу, которая снова стала картой боли. Натаниэль поднял голову. Мы не выдержим ещё одного раза, — сказал он. Малыш Эль кивнул. Он собрался быстро. Почти автоматически. Так же, как делал это раньше, когда Мэри говорила: «У нас мало времени». Никаких записок. Никаких прощаний. Прощания — это надежда. А надежда делает уязвимым. Он остановился у двери Мэй. Прислушался к её дыханию. Сердце сжалось. — Прости, — прошептал он. — Я не могу остаться. И ушёл.

◇◇◆◇

Мэй переехала почти сразу. Собрала вещи. Стерла следы. Закрыла двери. Как будто знала: если задержится — потеряет контроль. Старк искал. Сначала — спокойно. Потом — яростно. Потом — с тем отчаянием, которое приходит, когда понимаешь: тебя не просто покинули. Тебя не оставили шанса удержать. Но Питер Паркер исчез. И где-то далеко маленький мальчик снова стал тенью. Не потому что хотел. А потому что так было безопаснее.