Доверься

Ночь была не из тех, что приносят покой. В комнате Умы стояла тишина, натянутая как струна перед срывом. Воздух был густым от невысказанных слов и продуманных до мелочей сценариев. Она не спала. Лежала, уставившись в потолок, и чувствовала, как под кожей бегут мурашки — не от страха, а от адреналина. Он попросил её сыграть. Сыграть страх перед ним. Ирония судьбы была горькой: этот страх, хоть и притворный, пускал корни в самое подкорье. Потому что в его ледяной сдержанности, в этой пугающей трансформации было нечто, от чего кровь стыла по-настоящему. Но сквозь лёд она научилась различать ток — едва уловимый, опасный, но живой. Ток того, что было между ними до. Он был её якорем в этом безумии, даже если этот якорь тянул её на дно. Она вспомнила, как однажды, на учениях в горной местности, он спас её от падения, схватив за разгрузку одной рукой, когда она уже сорвалась. Его лицо тогда было таким же каменным, но в глазах, всего на миг, вспыхнула настоящая, дикая паника. Та же паника, что сейчас пряталась за маской палача. Она будет играть на этом. Не на страхе перед мучителем. На животном, инстинктивном ужасе перед тем, в ком смешались защитник и угроза. Перед той силой, что может и спасти, и раздавить. В своей комнате Бизон стоял под ледяным душем. Вода стекала по его лицу, смешиваясь с чем-то горьким на губах. Не со слезами. С ними было покончено. Это был чистый, концентрированный накал, жар ярости, сжатый в алмазную грань решимости. Он думал о ней. Не как о подопечной или напарнице. А как о женщине. О той, чей смех будил в его омертвевшей душе странное, забытое тепло. Чьё присутствие на дежурстве делало долгие часы наблюдения не рутиной, а… тихим, разделённым бытием. Он признавался себе в этом только сейчас, на краю пропасти, где ложь отступала, оставляя голую, обжигающую правду. Он хотел не просто спасти её. Он хотел вырвать её из этого ада, укрыть от всех глаз, залечить каждую царапину на её душе и теле, и никогда больше не позволить опасности даже дышать в её сторону. Это было больше, чем долг. Это было безумие. И это безумие давало ему силу. Он вышел из душа, натянул чёрное тактическое безрукавка поверх штанов. Под ним — личный «Макарыч» с глушителем, холодный и верный. В кармане — «Крот». Его пальцы провели по гладкому корпусу. Завтра. Всё решится завтра. Ровно в два часа дня дверь открылась. Первым вошёл Бизон, как всегда, бесшумной, тяжёлой тенью. Он занял позицию у стены, скрестив руки на груди. Его взгляд, пустой и всевидящий, скользнул по Уме, сидевшей на краю кровати. Мгновенный, невидимый для других контакт: «Готовься». Следом вошёл Танака. Он был в идеальном тёмном костюме, от него пахло дорогим одеколоном и уверенностью. Он улыбался, но в его глазах светился холодный, аналитический интерес хирурга, осматривающего пациента. — Моя птичка, — произнёс он ласково. — Как самочувствие? Ума не ответила. Она вжалась в матрас, её взгляд, полный дикого ужаса, был прикован не к Танаке, а к Бизону. Именно к нему. Она делала это так убедительно, что на мгновение сам Бизон почувствовал укол сомнения: а игра ли это? Её дыхание участилось, пальцы вцепились в покрывало, побелев в суставах. Танака заметил это. Его бровь поползла вверх. Он сделал шаг к ней. — Не бойся, я не причиню тебе зла. Ты теперь под моей защитой. Она отшатнулась, но её панический взгляд снова метнулся к Бизону, будто ища у того защиты от… самого Танаки? Или наоборот? Это была идеальная двусмысленность. — Борис, — мягко сказал Танака, не отводя глаз от Умы. — Ты, кажется, произвёл… неизгладимое впечатление. — Я выполняю обязанности смотрителя, хозяин, — голос Бизона был ровным. — Страх — основа дисциплины. — Да, да, конечно, — Танака кивнул, подходя к кровати ближе. Он протянул руку, чтобы коснуться её волос. И вот тут Ума выдала свой шедевр. Она не закричала на Танаку. Она резко, с тихим всхлипом, отпрянула в сторону Бизона, как к меньшему из двух зол, как к скале, о которую можно разбиться, но которая хоть известна. Её движение было инстинктивным, неконтролируемым — таким, каким и должно было казаться. Танака замер с протянутой рукой. На его лице промелькнуло сначала недоумение, затем — чистое, неподдельное восхищение. Он медленно выпрямился и повернулся к Бизону. — Потрясающе, Борис. Абсолютно потрясающе. Ты не просто внушил ей страх. Ты стал для неё точкой отсчёта в её новой реальности. Даже я, её хозяин, в этот момент воспринимаюсь как угроза по сравнению с тобой. Он рассмеялся тихим, довольным смехом. — Это именно то, что я хотел. Продолжай в том же духе. Скоро она будет видеть в тебе не тюремщика, а… единственную постоянную величину в её жизни. Основание для зависимости. — Он бросил последний оценивающий взгляд на Уму, которая теперь сидела, сгорбившись, будто пытаясь стать невидимой между двумя мужчинами. — Через неделю я жду её за своим ужином. Одетую и… воспитанную. Твоя забота, Борис. Танака вышел, оставив за собой шлейф дорогого парфюма и ощущение липкой, опасной победы. Дверь закрылась. В комнате воцарилась гробовая тишина. Бизон не двигался. Ума не дышала. Они оба понимали: спектакль удался, но цена оказалась выше. Танака не просто поверил. Он восхитился. И теперь его план становился ещё более изощрённым и чудовищным. Он хотел не сломанную вещь. Он хотел, чтобы она добровольно пришла к нему, ведомая рукой Бизона. Бизон медленно подошёл к окну, спиной к ней. Его плечи были неестественно напряжены. — Слишком хорошо, — проскрежетал он так тихо, что слова едва долетели до неё. — Он купился. Теперь он хочет большего. — Что мы будем делать? — её шёпот был хриплым от напряжения. Он обернулся. В его глазах, наконец, не было маски. Там бушевала буря — ярость, боль и та самая, запретная страсть, что горела в нём всё это время. — Мы заканчиваем игру, — сказал он с ледяной чёткостью, в которой чувствовалась сталь. — Не через неделю. Сейчас. Сегодня ночью. Он подошёл к ней так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло и напряжение. Он не касался её. Но пространство между ними искрило. — «Молот» на дежурстве. Он жаден и глуп. Я дам ему повод отвлечься. А ты… ты должна будешь выйти из этой комнаты и пройти двадцать метров до служебного лифта. Код — 0-4-4-7. Дата провала нашей первой совместной операции в Архангельске. Помнишь? Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Он помнил такую мелочь. — Лифт ведёт в гараж. В нише за противопожарным щитом будет пакет. Одежда, деньги, ключи от старой «Тойоты» в дальнем углу. Ты уезжаешь. На север, к заброшенному маяку на мысе Елагина. Там… там тебя ждёт запасной выход. Если я не приду через двое суток — уходи без меня. — А ты? — вырвалось у неё. Его губы тронуло что-то похожее на искажённую улыбку. — Я наведу порядок. И закрою за нами дверь. В его словах звучала смертельная серьёзность. Он не планировал просто уйти. Он планировал остаться и сжечь всё дотла. — Нет! — она вскочила, забыв осторожность, и схватила его за запястье. Его кожа была обжигающе горячей. — Я не пойду без тебя. Это приказ, Борис! Он посмотрел на её руку на своём запястье, потом медленно поднял глаза на её лицо. В его взгляде была вся буря чувств, которые он так яростно подавлял. — Олеся, — впервые он назвал её по имени здесь, в этом аду. Звук был грубым, хриплым от сдерживаемых эмоций. — Это не операция. Это я и ты. И я предпочту сгореть здесь, чем увидеть, как он снова прикоснётся к тебе. Поняла? Теперь твоя очередь довериться мне. До конца. Его свободная рука поднялась, и он, не в силах больше сопротивляться, коснулся её щеки, смахивая непрошеную слезу. Прикосновение было шершавым, мимолётным и от этого — бесконечно нежным. — Уходи. В 03:00. И не оглядывайся. Он разжал её пальцы, вырвал своё запястье и вышел, не оборачиваясь, чтобы не увидеть её глаза и не потерять решимость. Дверь закрылась, оставив Уму одну с бешено стучащим сердцем, жаром от его прикосновения на щеке и страшным выбором: бежать, как он приказал, или нарушить приказ в последний раз — ради него. Страсть в его глазах была неоспоримой. И она понимала — эта страсть может погубить их обоих. Или спасти. Но действовать нужно было сейчас. Часы тикали. Ночь приближалась. Три часа ночи. Вилла погрузилась в сонную, порочную тишину, нарушаемую лишь редкими шагами патруля. Бизон стоял в тени у служебного входа в гараж, сливаясь с бетонной стеной. В кармане куртки лежал толстый конверт с долларами — «неотслеживаемая премия от хозяина за молчание о той вазе». Приманка для «Молота». Он видел, как тот уродец скучающе переминается с ноги на ногу у двери в её крыло. Глупость и жадность — смертельная комбинация. Бизон сделал едва заметный жест. «Молот» насторожился, потом, озираясь, поплёл в его сторону. — Чего надо, босс? — прошипел он. — Молчи и слушай, — Бизон сунул конверт ему в руку. — Хозяин проверяет лояльность. Наверху, в кладовке третьего западного крыла, лежит пакет. Принеси его мне. Никому ни слова. Быстро. «Молот» зажал конверт, почувствовав толщину купюр. Глаза загорелись. — Третье западное? Это же через весь дом… — Поэтому и платят, — холодно отрезал Бизон. — У тебя двадцать минут. Если проболтаешься или не успеешь — не только деньги потеряешь. Жадность пересилила осторожность. «Молот» кивнул и почти побежал вглубь здания, в противоположную сторону от комнаты Умы. Бизон дал ему три минуты, затем быстро двинулся по своему маршруту. Он отключил две камеры по пути — не разбил, а замкнул заранее подготовленными клипсами, чтобы поломка выглядела как случайный сбой. Его сердце билось ровно, с четким, боевым ритмом. Каждая секунда была на счету. В комнате Умы свет был приглушён. Она стояла у двери, одетая в тёмные спортивные штаны и толстовку из того пакета, что Бизон тайком пронёс утром под видом сменного белья. Её ладони были влажными, в ушах стучала кровь. Она повторяла про себя код: 0-4-4-7. Архангельск. Провал. Его вина, как он тогда сказал, за то, что недоглядел. Как будто он мог предусмотреть всё. Замок щёлкнуло. Дверь беззвучно приоткрылась. В проёме — не его силуэт. Он был уже на своём посту, создавая алиби. Это был её шанс, и она знала, что второго не будет. Она выскользнула в коридор. Пусто. Гулкая тишина давила на уши. Двадцать метров. Они тянулись бесконечным туннелем. Каждый шаг отдавался громом в её сознании. Мимо закрытых дверей, мимо картины с кричащими в беззвучии красками, мимо зеркала, в котором мелькнуло бледное, решительное лицо незнакомки. Она считала шаги. Десять. Пятнадцать. И вдруг — голоса. Из-за угла впереди. Два охранника, сменившиеся с поста, шли, лениво перебрасываясь словами. Ума прижалась к стене, в глубокую нишу со статуей. Она не дышала, чувствуя, как холодный мрамор впивается в спину. Они прошли в паре метров, смеясь над какой-то похабной шуткой. Один из них даже замедлил шаг, его взгляд скользнул по нише… и продолжил путь. Они не увидели её в тени. Она выдохнула дрожащим струйкой воздуха и сделала последние пять шагов. Панель лифта. Она ввела код дрожащими пальцами. 0-4-4-7. Зелёный свет. Двери разъехались с тихим шипением. Пока лифт увозил Уму вниз, Бизон шёл наверх. К кабинету Танаки. У него не было плана в классическом понимании. Был лишь яростный, очищающий импульс и холодная тактика его воплощения. Он знал, что после побега Умы подозрение падёт на него мгновенно. «Молот» рано или поздно вернётся с пустыми руками или начнёт болтать. Значит, нужно было создать такой хаос, в котором её исчезновение стало бы лишь одним из многих пожаров. Он вошёл в кабинет Танаки без стука. Тот, как он и предполагал, не спал. Сидел за столом, просматривал финансовые отчёты на мониторе. Увидев Бизона, он лишь приподнял бровь. — Борис? Не в твоём графике. — Проблема, хозяин, — голос Бизона был напряжённой струной. — Обнаружил нестыковку в отчётах по клубу «Сакура». Крупная сумма уходит в никуда. Думаю, кто-то из ваших бухгалтеров завёл себе карманного «ангела». Это была откровенная, наглая ложь. Но сказанная с ледяной убедительностью. Танака нахмурился. Деньги были его священной коровой. — Покажи. Бизон подошёл, сделал вид, что тянется к клавиатуре, и в этот момент его рука молнией метнулась не к мышке, а к горлу Танаки. Но не для того, чтобы задушить. Он резко вдавил пальцы в сонную артерию. Танака, физически слабый, а сейчас ещё и расслабленный, успел лишь ахнуть, прежде чем сознание помутнело, и он обмяк в кресле. Быстро, профессионально Бизон связал его собственным шёлковым шнурком от халата, заткнул рот кляпом из носового платка. Он не стал его убивать. Смерть хозяина мгновенно поднимет на ноги всю организацию, начнётся охота. А так — он просто «обезврежен». На время. Затем Бизон приступил к главному. Он сел за компьютер Танаки. Его пальцы затанцевали по клавишам. Он не был хакером-виртуозом, но знал кое-что о безопасности и, главное, знал, где Танака хранил самые грязные файлы — компромат на чиновников, записи переговоров, списки поставок. Используя пароль, который подсмотрел неделю назад (комбинация даты основания клана), он получил доступ. И начал рассылку. Анонимную, через несколько подпольных серверов-однодневок. Адресатам: главным конкурентам клана, независимым журналистам с репутацией, в полицейское управление по борьбе с оргпреступностью. Он сеял хаос. Когда этот компромат всплывёт, у якудзы не будет времени искать одну сбежавшую девушку. Им придется тушить пожар по всем фронтам. Последним действием он активировал «Крота». Не сигнал безысходности, а сигнал «миссия выполнена, начинайте зачистку». Батя поймёт. И, возможно, удар придёт с воздуха или воды раньше, чем якудза опомнится. Он вышел из кабинета, заперев дверь изнутри. Пора было уходить.

***

Старая «Тойота» Corolla дрожала на разбитой грунтовке, ведущей к мысу Елагина. Рассвет только начинал растекаться по горизонту грязно-серым светом. Ума сидела за рулём, её пальцы белы от напряжения на баранке. Она ехала уже два часа, каждую минуту ожидая погони, которую так и не увидела в зеркалах. Маяк возник из предрассветной дымки — серая, заброшенная громадина, одиноко впивающаяся в низкое небо. Она заглушила двигатель и вышла. Ветер с моря бил в лицо ледяными, солёными порывами, трепал волосы. Здесь, на краю земли, было пустынно и дико. Она нашла «запасной выход» — не лодку, как она почему-то предполагала, а хорошо замаскированный бункер, вход в который был прикрыт ржавым люком под слоем песка и водорослей. Внутри пахло сыростью, ржавчиной и… безопасностью. Там были консервы, вода, рации, аптечка. И тёплый спальный мешок. Она не стала заходить внутрь. Села на холодный камень у входа, завернулась в тонкое алюминиевое одеяло из запасов и уставилась на дорогу, по которой приехала. Двое суток, сказал он. Она будет ждать. Каждую секунду. Часы тянулись невыносимо. Она не спала, прислушиваясь к вою ветра и далёкому рёву моря. Страх за него грыз изнутри острее любого холода. Она представляла себе худшее. И в этих фантазиях её охватывала такая волна ярости и отчаяния, что хотелось кричать. На закате второго дня, когда солнце садилось в свинцовые волны, она увидела точку на дороге. Не машину. Человека. Он шёл, слегка прихрамывая, но неуклонно. Высокий, мощный силуэт, знакомый до боли. Она вскочила, не чувствуя онемевших ног, и сделала несколько шагов навстречу. Потом побежала. Бизон увидел её, бегущую по краю обрыва, развевающиеся волосы, искажённое смесью ужаса и надежды лицо. Его собственное лицо, измождённое, в царапинах и саже, дрогнуло. Он ускорил шаг. Она врезалась в него со всей силы, едва не сбив с ног, вцепившись в его куртку, в плечи, будто проверяя, что он настоящий. Он обнял её, крепко, почти до хруста, прижал к себе, уткнувшись лицом в её холодные волосы. Они не говорили ничего. Не было слов для этого. Было только дрожание тел, прерывистое дыхание и гулкое, всепоглощающее чувство, которое, наконец, вырвалось на свободу. — Глупая, — прохрипел он наконец, его губы коснулись её виска. — Почему не ушла, когда время вышло? — Потому что ты идиот, — её голос прозвучал сдавленно от слёз, которых она не могла сдержать. — И я твой идиот. Навсегда. Он отстранился, чтобы посмотреть на неё. В его глазах, уставших и старых, горел новый огонь. Огонь не долга, а выбора. — Всё кончено, Олеся. Клан в огне, Танака связан, информация утекла. Нас будут искать, но уже не так яростно. Мы… свободны. Чтобы начать всё с чистого листа. Или вернуться к Бате и отвечать по Уставу. Она посмотрела на него — этого измученного, прекрасного мужчину, который ради неё переступил через всё. Который сжёг свой мир дотла, чтобы вытащить её из пепла. — Устав, — сказала она тихо, проводя рукой по его щеке, смазывая сажу, — не писался для этого. Он писался для нас. Чтобы мы выжили. И мы выжили. Вместе. Он поймал её руку, прижал к губам. Его поцелуй на внутренней стороне запястья был клятвой, причастием и началом. — Тогда поехали, — сказал он. — Домой. Они не знали, что ждёт их впереди — трибунал или новая жизнь под чужими именами. Но они знали точно: что бы ни случилось, они пройдут это вместе. Потому что самое страшное испытание было позади. И они вынесли из него не только шрамы, но и нечто, радикально перевернувшее все прежние «Правила жестокости». Теперь их правила диктовало сердце. А оно требовало лишь одного — быть рядом.

***

Они не поехали на маяк. Слишком очевидно, слишком предсказуемо. Вместо этого Бизон, используя старый, «мёртвый» канал связи, активировал протокол «Феникс». Он не звонил Бате. Он отправил в эфир заранее оговоренную последовательность цифр, которая значила: «Жив. Цел. На связи в точке «Зеро». Точка «Зеро» оказалась заброшенной рыбацкой избушкой в двадцати километрах от маяка, затерянной среди скал и кричащих чаек. Это было не убежище, а временная скорлупа — холодная, пропахшая рыбой и солью, но безопасная. Они вошли внутрь, и Ума впервые за долгие дни позволила себе полностью расслабиться — её трясло от нервной и физической разрядки. Бизон развёл в печурке огонь, нашёл ржавый чайник, растопил снег. Они сидели на скрипучих нартах, прижавшись друг к другу плечами, пили горячую, безвкусную воду и молчали. Слова были не нужны. Их связывало теперь нечто большее, чем операция или даже чувства. Их связывала общая пропасть, в которую они заглянули, и титаническое усилие, которое потребовалось, чтобы из неё выбраться. — Ты ранен? — наконец спросила Ума, её взгляд выискивал новые повреждения на его лице, руках. — Мелочи, — отмахнулся он. — При выходе пришлось перелезть через стену. Охрана подняла тревогу, но было уже поздно. Хаос, который я посеял, сработал лучше любой диверсии. Он рассказывал скупо, по-военному, но она читала между строк: погоня, выстрелы, риск, граничащий с безумием. — А Танака? — Жив. Связан. С компроматом на весь его синдикат в сети. Его ждёт война с бывшими союзниками и тюрьма. Смерть была бы для него милостью. — В голосе Бизона не было ни злорадства, ни сожаления. Только холодная констатация факта. Он повернулся к ней, его глаза в свете пламени казались тёмными безднами. — Олеся… О том, что было на вилле… — он с трудом подбирал слова, его челюсть напряглась. — Не надо, — она перекрыла его речь, положив палец ему на губы. Шершавые, потрескавшиеся губы. — Не надо объяснений. Не надо извинений. Я всё понимала. Каждую секунду. Даже когда ненавидела тебя всеми силами души, я понимала. Мы сделали то, что должны были сделать. Чтобы выжить. Он поймал её руку, прижал к своему лицу, закрыв глаза. Это был жест немыслимой уязвимости от человека-скалы. — Я чуть не сорвался, — прошептал он. — Когда он сказал, что накачал тебя… что прикоснулся… я хотел сжечь всё в ту же секунду. Но ты была права там, в коридоре. Доверие. Это было единственное, что нас спасло. Она прижалась лбом к его виску, чувствуя биение его крови, быстрее, чем должно быть у спокойного человека. — Мы спасены, Борис. Пока. Что дальше? Он вздохнул. — Батя. Он должен был получить сигнал. Должен был начать «зачистку». Но его ответа нет. Это либо очень хорошо, либо очень плохо.

***

Ответ пришёл через шесть часов, с рассветом. Не по рации. На пороге избушки, покрытый инеем и с лицом, как у человека, не спавшего неделю, стоял «Кот» — ещё один оперативник «Смерча», специалист по скрытному проникновению и электронной разведке. В руках он держал не оружие, а термос и пакет с едой. — Привет, старики, — хрипло сказал он, сгоняя снег с ботинок. — Сигнал приняли. «Зачистка» прошла на удивление чисто, благодаря вашему… щедрому дару информации конкурентам. Полиция и ФСБ сейчас рвут на куски то, что осталось от группировки Танаки. Ваши имена нигде не всплыли. Они молча смотрели на него. Бизон встал, заслоняя собой Уму неосознанным движением. — Батя? «Кот» тяжело опустился на лавку, открутил термос. Пахло крепким, настоящим кофе. — Батя… он в бешенстве. И горд. Одновременно. Вы, — он ткнул пальцем в их сторону, — нарушили все мыслимые и немыслимые протоколы, поставили под удар операцию десятилетия, действовали на свой страх и риск… и, по сути, выполнили задачу. Правда, своим, абсолютно еретическим методом. — Итог? — спросил Бизон, не двигаясь с места. — Итог… неоднозначный. Официально, оперативники «Бизон» и «Ума» погибли при выполнении задания. Трагически. Героически. На родину будут доставлены… ну, вы понимаете, пару килограммов подобранного на развалинах виллы пепла. — «Кот» отхлебнул кофе. — Неофициально… у вас есть выбор. Он вытащил из внутреннего кармана два плоских, чистых конверта и положил их на стол. — Первый вариант. Новые личности. Полный спектр документов. Банковский счет с очень скромной, но достаточной суммой. И… отставка. Навсегда. Вы уходите. Живёте. И забываете дорогу туда, откуда пришли. — А второй? — тихо спросила Ума. — Второй, — «Кот» посмотрел на Бизона, — это возвращение. Но не в группу «Смерч». Слишком много шума, слишком много внимания к «погибшим» героям. Это — спецотдел при ГУР. Глубокая тень. Работа тоньше, грязнее, ещё более серая, чем у нас. Без славы, без имён. Фактически, вы будете теми же призраками, но уже на другой стороне зеркала. И… — он сделал паузу, — вам нельзя будет быть вместе. Слишком рискованно. Слишком личное. В избушке повисла тишина, нарушаемая лишь треском поленьев и завыванием ветра. Два конверта лежали на столе, как две совершенно разные судьбы.

***

«Кот» ушёл так же незаметно, как и появился, оставив их наедине с выбором. Они молчали долго. Ума подошла к столу, взяла оба конверта, взвесила их в руках, словно пытаясь ощутить тяжесть решений внутри. — Новые личности… — она произнесла это словно пробуя на вкус. — Мы могли бы уехать. Куда-нибудь на юг. Где тепло. Где нет этого вечного влажного холода и чувства, что за тобой наблюдают. Бизон подошёл к ней сзади, обнял, прижал к своей груди. Он смотрел поверх её головы на грязное оконце, за которым бушевала стихия. — Ты бы смогла? — спросил он, его губы коснулись её волос. — Забыть всё? Смотреть каждый день, как ты будешь просыпаться и бояться, что этот сон рассыплется? Что они найдут нас, даже с новыми именами? Что наша прошлая жизнь настигнет? Или… что мы сами затоскуем по этому аду? По этой ясности цели, по этому чувству, что ты нужен? Она обернулась в его объятиях, посмотрела ему в глаза. — А ты? Смог бы ты служить там, в этой «глубокой тени», зная, что я где-то там, но мы — чужие? Что мы не можем быть вместе, потому что Устав новой службы важнее? Он не ответил. Ответ был в его глазах — в мучительной боли от самой этой мысли. Пройти через ад, чтобы в итоге потерять её из-за какого-то нового регламента? Это было бы хуже любой пытки Танаки. — Есть третий вариант, — тихо сказала она. Её глаза блестели в полумраке не от слёз, а от того самого стального блеска, который он так любил в ней. — Мы не берём ни один из этих конвертов. Он нахмурился. — Что ты имеешь в виду? — Мы исчезаем. По-настоящему. Без их помощи. Без их счётов и их новых легенд. У нас есть знания. У нас есть навыки. У нас есть… друг друга. Мы можем стать теми, кем захотим. Мы можем найти своих. Не тех, кто отдаёт приказы, а тех, кому мы действительно нужны. Может быть, помогать тем, кто попал в такие же истории, как я… только без могучего «Бизона» рядом. Она говорила страстно, её слова витали в холодном воздухе избушки как дымок от костра. — Мы будем вне систем. Ни государственных, ни криминальных. Свободными. Опасными для тех, кто причиняет зло. И невидимыми для всех остальных. Бизон смотрел на неё, и в его груди что-то щёлкнуло, как замок, открывающий новую дверь. Он видел не девушку, пережившую травму. Он видел партнёра. Равного. Ту, с кем он мог бы идти в огонь и в воду не по приказу, а по зову сердца и совести. — Это безумие, — сказал он, и в его голосе прозвучало не отрицание, а восхищение. — Вся наша жизнь — безумие, — парировала она, и уголки её губ дрогнули в подобии улыбки. — Просто раньше у него были другие правила. Теперь правила будем устанавливать мы. Он медленно кивнул. Потом взял оба конверта с стола и, не глядя, швырнул их в печку. Огонь жадно лизнул бумагу, ярко вспыхнул на мгновение и поглотил два возможных будущих, навязанных извне. — Ладно, — сказал Борис Тарасов, бывший капитан 3 ранга, бывший Бизон. Он взял лицо Олеси в свои огромные, шершавые ладони. — Давай создадим свои правила. Первое: мы всегда вместе. Второе: мы больше не солдаты. Мы — гроза для тех, кто забыл о страхе. И третье… — он наклонился и поцеловал её, долго, глубоко, с той страстью, что копилась годами и вырвалась на свободу только здесь, на краю света. — Третье — никаких больше хозяев. Только ты и я. На следующий день рыбацкая избушка опустела. На столе лежала обгоревшая рация и смятая карта региона. Никто не знал, куда ушли двое призраков. В штабе «Смерча» Батя, получив донесение «Кота», долго смотрел на пустые стулья на ежедневном планировании и тяжело вздохнул. Где-то между гневом и гордостью в его сердце поселилась тихая надежда, что его лучшие волки нашли свою тропу. А в мире, в его тёмных уголках, постепенно начали ходить слухи о странных защитниках, появляющихся из ниоткуда и исчезающих в никуда. Их не называли по именам. Но те, кому они помогли, шептали о мужчине со взглядом скалы и женщине с умом бритвы, которые играли по своим, неведомым никому, Правилам жестокой доброты. Конец.