За кулисами

«К-кукла!», - воскликнул Артемон. Пьеро и сам видел, что кукла. Огромная, ростом с ребенка, деревянная кукла на шарнирных ножках с длиннным-предлинным нечеловеческим носом. Пьеро закрыл глаза, потом открыл. Кукла была. Он глянул на Мальвину. Та покачивалась на огромном месяце из папье-маше и с приоткрытым ртом глядела на деревянного человечка. Значит, ему не чудится. А звонкий голосочек звенел: «Нельзя бить никого, слышите? Никого нельзя. Я вас запомнил, я всем расскажу, что вы негодяи». Вспоминая потом эту сцену, Пьеро часто думал, как, наверное, комично они выглядели со стороны. Четверых взрослых артистов заставила замолчать деревяшка на ножках. Умора! Артемон и Арлекино замерли так, как будто не знали, пугаться им или хохотать. Хотя смешного, конечно, было мало. Как только Буратино вскочил на сцену, как только он нарушил ритм давно известного, хорошо выученного спектакля, в четырех головах одновременно промелькнула одна пугающая мысль: «Карабас нас предупреждал». Сорвать спектакль, конечно, была не их идея, но вряд ли на это посмотрит директор, так раздраженный перед выступлением. Какие бы человечки, деревянные или глиняные, или сделанные из ваты или папье-маше, не помешали спектаклю, виноватыми окажутся его артисты, и именно они получат сегодня вечером за все свои и чужие грехи. Ребята замерли, абсолютно не зная, что предпринять. Шли секунды. Зритель буйствовал. Деревянная кукла ругалась своим тоненьким голоском, а они не знали, совершенно не знали, что делать. Красная громада занавеса поползла вниз. Зритель продолжал кричать. Пьеро помог Мальвине спуститься на землю, пока Артемон подозрительно принюхивался к деревяшке, а Арлекино, на всякий случай, держал наготове биту. Они окружили незваного гостя и переглянулись. Арлекино открыл рот, чтобы спросить, что это за чудо и зачем помешало их спектаклю, как из-за кулис раздались тяжелые шаги. Они словно шли и отстукивали имя: Ка-ра-бас… Ба-ра-бас… Уже вечером, лежа на кровати, Пьеро смотрел в потолок и вспоминал все события прошедшего дня. Он привык делить дни на белые, как его наряд, голубые, как волосы Мальвины, и серые дни. В серые обычно не происходило ничего хорошего, а даже наоборот. Белые дни шли ровно, и пара упреков и тычков от Барабаса не сильно портила его настроение. А в редкие, самые редки голубые дни случалось что-то по-настоящему счастливое. Случалось чудо, которое никто не мог ожидать. Сегодня был именно такой день. Он посмотрел вниз, где на первом этаже кровати синели волосы Мальвины. Такого цвета был день, когда он увидел ее. Увидел эти огромные печальные глаза. Он не поверил, что она живая, она казалась бесплотным призраком, хрупким ангелом, случайно залетевшим в труппу Карабаса Барабаса. Уже потом он разглядел синяки на фарфоровой коже. Увидел кровоподтек, искусно замазанный гримом. Услышал всхлипы, которые издавала совсем не фея, а живая, обиженная девочка. Пьеро был готов быть рядом всегда-всегда, готов был писать для нее самые трогательные песни или пожертвовать свои длинные рукава на ее носовые платки. Что угодно. Но тут в памяти вспыхнул другой вечер. Свет камина, ложившийся на пушистые усы и длинную рыжую бороду. Глаза, блестящие от огня и злобы, и семихвостую плетку, направляемую по очереди на него, Артемона и Арлекино. «Если я узнаю, что кто-то из вас предлагает сеньоре артистки амуры, шкуру спущу. Увижу, что она с вами близка, убью на месте. Услышу хоть одно сладенькое словечко…. Вы меня поняли. Шутить не люблю. Она моя кукла!».