Таблица умножения

      Минхо обожает Джисона.       Нет, не так. Обожает — всего лишь семь букв алфавита, причудливо и совершенно случайно сложенных его предками в одну ёмкую мысль, и Минхо совершенно осознанно на них за это злится, потому что обожать — всего лишь семь букв алфавита, а он любит Джисона на все тридцать три.       Ещё на сорок букв хангыля и на тысячи корейских иероглифов, и все они, блять, сыпятся в его сознании на палочки и кружочки и падают, бедные и забытые, куда-то за пределы черепной коробки.       А-а-а…       Его обожаемый Джисон заботится о том, чтобы в нём не осталось ничего, кроме блаженной пустоты. Но только в голове — не в заднице, потому что его задница так любезно сжимает в себе горячий член Джисона, будто ждала его с распростёртыми объятиями и табличкой добро пожаловать.       И Минхо злится на несогласованность своей задницы и своей головы, потому что опытным путём ещё до Джисона в своей жизни выяснил, что не очень любит члены в своей заднице в целом.       Нет, вы не подумайте, сами по себе члены он любит, он, в конце концов, очень уверенный в себе гей, и он очень уважает тот путь, по которому прошёл, чтобы эту уверенность в себе взрастить. Но он любит члены чисто эстетически и тактильно, любит чувствовать их тяжесть в ладонях и на языке, любит, как они текут ему на пальцы и капают на животы. Любит, правда, просто не в своей нежной капризной заднице, хотя знает, что о ней говорят и сколько таких же уверенных, как он сам, геев мечтало там побывать.       И он до сих пор исключительно уверен в нелюбви своей задницы к членам, потому что ненавидит копаться у себя в анусе перед подготовкой, ненавидит медленный и малость болезненный процесс растяжки и весь следующий день бесится от ноющей в невозможных местах пояснице. Хотя и партнёры у него были внимательные, заботливые и преимущественно постарше, просто такое случается, что исторически не сложилось.       Но тогда какого, спрашивается, хуя, он, насаженный на член Джисона, как мясо на шампур, распадается на части, и чуть ли не скулит, и потряхивает его так, как худющую левретку на морозе.       Просто, может быть, есть такая крошечная вероятность, что он обожает член Джисона так же, как обожает и его самого, поэтому нет ничего удивительного в том, что его член идеально лёг не только на язык и в руку, но и в…       — Минхо-я, детка, мне кажется, ты где-то не со мной.       Это, вообще-то, была идея Минхо.       Она изначальная была не в том, чтобы методично выжать из Минхо возможность мыслить и оставить от него на подушках лишь скулящее подобие человека. Это он должен был вытрахивать из головы Джисона беспокойные гарцующие мысли, потому что у него там не мозги, а бесконечное поле сражений и три боевых конницы.       Но мозг Джисона двумя крайностями живёт, скачет между гениальностью и ебливостью и подолгу не задерживается на чём-то одном, работая не ему на благо, а больше вопреки.       И даже после самого волшебного траха и исцеляющего члена Ли Минхо ему хватает часа или, если звёзды под юпитером сойдутся, максимум двух, пока не восстановится гормональный фон и все усилия подскочившего дофамина сойдут на нет, а Джисон превратится в маленький тревожный сырочек так же, как карета превращается в тыкву, стоит часам отбить положенные двенадцать.       И они же не кролики, ей богу, у них работа и неприятная рутинная бытовуха, а ещё три голодных кошачьих рта, и Минхо хотел бы, конечно, ебать Джисона бесперерывно, чтобы у него мозги на место встали, но он всего лишь человек, ограниченный двадцатью четырьмя часами в сутках и смертным телом.       Невероятным, по словам Джисона, телом, но всё же. Не могут они.       Но мама всегда хвалила Минхо за ум и сообразительность, и Минхо своими гениальными мозгами додумался, что можно не увеличивать количество их постельных утех, а повышать качество, и не ебать Джисона, а нежно так поёбывать, грея в нём член и испытывая его выдержку на прочность.       И Джисон, подогреваемый любопытством и сотнями положительных отзывов под статьями реддита, согласился на это с почти ребяческим энтузиазмом, а по ночам ложился спать вымотанным физически и сказочно счастливым, не преследуемый больше ни тревожностью, ни навязчивыми мыслями, да ещё и убаюканный нежной заботой Минхо.       Предложение Джисона о смене ролей, чисто из любопытства брошенное, было встречено иррациональной вспышкой раздражения и невесть откуда взявшейся обидой.       Минхо-хён, ну чего ты сразу в штыки всё воспринимаешь? Ты что же это, не веришь, что у меня такой же волшебный член? Ну и зря, Минхо-хён, ну и зря.       Нет, Минхо не сомневался в Джисоне и в его замечательном члене, у него, в конце концов, были глаза, чтобы непредвзято оценить размер, цвет и форму, а потом проверить их эффективность в деле. И ему так непередаваемо нравилось смотреть, как орган покачивается перед глазами, прежде чем он возьмёт его за щёку, нравился солоноватый привкус вытекающей смазки, нравилось, как она смешивается со слюной и стекает по стволу к яйцам, нравилась та грязь, которую он разводит своим горловым минетом, да и вообще…       Минхо не пытается оправдаться, он же правда обожает в Джисоне всё, начиная пушистой макушкой и заканчивая пальцами на ногах, которые тот в блаженстве скрючивает, когда в него входят, просто сама мысль о том, чтобы испытать нечто такое же эйфорическое, что испытывает Джисон, когда его изводят отсутствием разрядки и постоянным давлением на простату, поднимала в Минхо чувство неясного, почти парализующего мысли стыда.       И он как осознанный, познавший себя взрослый, перешагнувший отметку в двадцать пять, трансформировал свой ужас в обиду и направил на Джисона, ни секунды перед этим не подумав. Страх гнал его мысли вперёд паровоза, и Минхо собой за это не гордился, поэтому после разговора ещё долго, долго извинялся, то скупая полку в аниме-магазинчике, на которую Джисон давно заглядывался, то демонстрируя навыки искусного минета, то ещё что-то по мелочи.       Джисон ведь не виноват в том, что у Минхо в голове насрано, а Минхо так не хотелось его разочаровывать.       Между ними и похуже ссоры бывали, с молчанками в пару дней и собачьей грызнёй, просто эта какая-то совершенно особенная, открывающая в Минхо разочарование о себе самом, а не Джисона в нём, ведь Джисон принимающий до жути, он эту тему даже не поднимал и поначалу не очень осознавал, откуда ноги растут у необъяснимой щедрости Минхо и его подскочившего либидо.       Джисон вообще не из обидчивых, он на дух не переносит чувство злости и предпочитает трансформировать её в энергию, а не растерянность, и направлять на реализацию собственных идей. Просто идеи у него бывают крайне припизднутые, но так уж повелось, что из раза в раз он лишь доказывает перед Минхо их гениальность, а не несостоятельность.       Вот и сегодня Минхо пришёл с агенства крайне злючий, отравленный недельной обидой на себя самого и неаккуратным отзывом стаффа о его танцевальных способностях, а потом ещё и Джисон на их кухне, начавший говорить о чём-то постороннем и игнорирующий его напряжённую молчанку, а Минхо ещё и голодный с утра из-за ненавистной им диеты, и на улице зима, а организму явно не хватает жировой прослойки в теле, чтобы выносить холода, но он уже проебался однажды, неосторожно вспыхнув на Джисона, и…       И обожаемый им Джисон был или гением, или непроходимым тупицей, но кольнул своим что, некуда пар выпустить, Минхо-я? очень бесяче и вполне себе с осознанием последствий. И словом за слово как-то обнажил всю его накопившуюся колючесть, в которой Минхо начал откровенно теряться и перестал внятно соображать, а затем непонятным ему образом взял на слабо, мол, спорим, Минхо-хён, что ты таблицу умножения забудешь, а?       Это же тупо.       Он вспомнит танцевальную связку, если его посреди ночи поднять, а это куда тяжелее, чем держать в голове числа до ста, так какого вообще чёрта…       Этой подгорающей тяги и череды невысказанных вопросов хватило, чтобы умыться и подготовиться в душе, и Минхо уже не совсем помнит, как оказался после этого всего расхристанным на кровати, потому что Джисон, видите ли, решил убедиться, что подготовился он хорошо и их не ждёт неприятный сюрприз в виде мышечных разрывов.       Минхо дурак, конечно, он признаёт, но не настолько, чтобы пренебрегать здоровьем своей нежной задницы. Он, в конце концов, до старости планирует дотянуть в здоровом теле и замечательном сознании, и Джисон тоже это знает, так почему же на протяжении всего вечера продолжает в нём сомневаться?...       Но что Джисон точно знает, так это, что у Минхо нет никаких здоровых способов проживать гнев и обиду, поэтому он бесится неделями и загоняет себя в клетку, уверенный в том, что его должны наказывать за личные проёбы. Джисон отказывается потакать его вредным самовредительским привычкам, он что, зря голову ломал, как довести своего хладнокровного Минхо до белого каления и бессознательных реакций?       В реакциях своего тела Минхо оказался крайне честен. Дрожал от жгучих, осязаемых мыслей и успокаивался теплом джисоновых рук, которые не пропускали ни миллиметра его напряжённого, крайне чувствительного тела. А потом ощущений стало вдвое больше, когда разрабатывающая его рука сменилась членом, и Джисон аккуратно уложил их на бок, слепив в неподвижную пластилиновую массу.       Осталось лишь вытеснить гнившую в его голове дурь до одного ёмкого обожаю. Джисон шепчет ему на ухо начнём, Минхо-я? Сколько будет два на два? и целует мочку, и голос эхом застревает в нервах солнечного сплетения.       Но воспоминания получасовой давности вымываются из него ненарочным, плотным толчком члена, и Минхо мягко сжимается вокруг, выпуская из приоткрытого рта задушенный воздух и протяжное а.       — Я что, недостаточно стараюсь, Минхо-я?       Нет, нет, это Минхо старается недостаточно, и ему очень нужно обозначить это вслух, но Джисон так сладко щебечет ему в ухо, прижавшись грудью к спине, что очередной оплот сознательности растворяется в сахарных лужах, и Минхо хнычет, он, господиблятьбоже, хнычет, хотя обычно молчит по-партизански, даже если ему очень, очень хорошо, и индикатором его удовольствия служат лишь широко раздувшиеся ноздри и легко краснеющая кожа.       Джисону, впрочем, и этого с головой хватает, он, в конце концов, пиздючий до ужаса и замечательно справляется с тем, чтобы в привычном им процессе балаболить за них двоих, а то и за троих, если бы его сознание могло расщепиться надвое. Минхо не хочет представлять, что было бы, будь у него в кровати два пиздючих Джисона. Он сошёл бы с ума, потому что каждый раз, когда Джисон оказывается перед ним на коленях и в сантиметре от его члена ляпает что-то в духе ну привет, мистер шляпка, это сказывается на эрекции хуже, чем вспоминать корейский гимн лицом своей замечательной бабули.       И Минхо считает, что Джисону с ним невероятно повезло, потому что сексуальность Джисона строилась на нём одном и бесконечных крашах в случайных девушек, но если бы хоть одна из них услышала его слова в сантиметре от своей вагины, то отказалась бы от идеи поднятия корейской рождаемости вообще. Слава богу, что от этой идеи отказался сам Джисон, и никому не пришлось повторять это на опыте, потому что Минхо, в общем-то, обожает в Джисоне всё, и даже его пиздючий рот, который минутами спустя доводит его до звёзд и трясущихся коленок, а теперь, как оказалось, может доводить ещё и членом в заднице, при этом никак его прямо не задействуя…       — Полагаю, мне просто нужно постараться больше, чтобы все твои мысли были заняты мной.       И Джисон что-то, блять, делает своим невероятным членом, скорее всего, просто скатывается на простынях ниже и жмётся к нему ещё ближе, хотя казалось бы, куда ещё, когда Минхо и так чувствует его где-то в глотке, но это всё не больше, чем отзвуки бешено скачущего пульса. Джисон мычит ему в шею что-то бархатно-шелестящее, будто пытается создать и запомнить ритм на основе его ни черта не ритмичных вздохов, мычаний и постанываний, и рукой оглаживает бедро и тазовые косточки, пригвождая Минхо к месту, чтобы не ёрзал и самостоятельно себя не стимулировал.       Как оказалось, Минхо может сходить с ума и с притихшим, направляющим Джисоном, и кто бы ему раньше сказал, что свой рот он умеет использовать по своему прямому назначению, а не для генерации сомнительного рода шуток, он бы рассмеялся и сказал, что всё это враки. Сейчас ему не смешно — у него в уголках глаз бисер слёз и неудачная попытка восстановить сбившееся дыхание.       — Минхо-я, сколько будет одиннадцать на тринадцать?       Минхо реагирует на своё имя, как цепная собака на команду, но всё остальное смешивается в его голове в нечленораздельный набор певучих звуков. Какая там таблица умножения, какой там хангыль, когда он не улавливает в речи ничего, кроме собственного имени, а маленькая попытка поразмыслить отзывается дрожью в мышцах и гусиными мурашками по коже. Но он правда, правда старается вспомнить, и обожаемый им Джисон, дышащий ему в затылок, совсем в этом не помогает.       — Ну же, Минхо-я, малыш, я знаю, что ты можешь.       Наверное, Минхо и правда может, если последние работающие извилины напрячь. Голос Джисона ему чудится журчащим речным потоком, смывающим горную грязь, и если Джисон знает, что Минхо справится, то он правда для этого постарается.       Он ведь сильный и выносливый, у него мышцы человека, регулярно посещающего зал и боксёрский ринг, у него выдержка танцора и сила воли успешного айдола, он, блять, справится со всем, что приготовил ему Джисон.       Он докажет ему, правда же?       — Сто сорок три. Это будет сто сорок три.       Говорить получается на неполном выдохе, будто он пару часов бежал марафон, а не лежал на боку около получаса с членом в заднице, заземляемый вездесущими руками Джисона. Побывавшими везде, кроме его подрагивающего, болезненно нуждающегося члена.       — Ты такой молодец, Минхо-я. Продолжаем?       У Минхо получается отрывисто и беспорядочно кивнуть, виском потираясь о шёлковые простыни, но это даже не кивок — Минхо в моменте плевать, продолжат они или нет, он просто и дальше хочет слышать в свою сторону джисоново молодец, сказанное так сладко и тягуче, что голос заполняет собой всю область мысли и немного за её пределами.       Его Джисон такой невероятный, раз может сузить многогранную реальность исключительно до своего голоса и своих рук, одна из которых водит нежные круги по чувствительному низу живота и оставляет о себе память редкими щипками, а вторая перебирает короткие волосы на затылке.       Его невероятный Джисон читает его как открытую книгу, раз различает в беспорядочных телодвижениях невербальную просьбу похвалить, и чмокает туда, где только что касался огрубевшими подушечками пальцев, собирая губами солоноватый пот и крупную дрожь, импульсами возникающую на затылке.       Джисон тоже обожает Минхо. Куда больше, чем сам Минхо может себе вообразить.       — А сколько будет пятнадцать на двенадцать, Минхо-я?       Минхо хочет огрызнуться чем-то ядовитым и злым, потому что какое, нахуй, пятнадцать на двенадцать, у него так и не тронутый истекающий член бьётся о живот, а Джисон так по-ублюдски дразнится и делает своими пальцами всё, кроме самого необходимого. В своём возмущении у Минхо получается разве что захлебнуться, потому что он совсем не вовремя забыл, что стекающую в полость рта слюну нужно сглатывать, а челюсть желательно не держать в долгом напряжении.       — Ну же, Минхо-я, кто мне говорил, что справится с простейшими примерами на умножение? А-а-а?.. Откуда столько непослушания, Минхо-я?       Минхо ловит кожей его разочарованный выдох и весь пытается сжаться. Это что же получается, Джисон больше не назовёт его хорошим? Больше не поцелует в затылок и не скажет, какой он молодец?       Нет. Нетнетнетнет.       Минхо засунет свою раздражительность поглубже в глотку и навсегда закроет ей пасть, только бы и дальше слышать его елейный голос, мотающий из мозгов сахарную вату, только бы…       — А если так, Минхо-я? Хочешь поощрение?       Минхо думает, что будь у дьявола лицо — на него бы оленьими глазками засматривался Джисон. Его очаровательный Джисон с милейшим овалом лица и румяными яблочками щёк. С губами, сложенными кукольным бантиком и абсолютно блядским демоническим голосом. Именно такой с правого плеча попрекает за одинокую в полумраке комнаты дрочку и секундой позже нашёптывает название самого грязного порно.       Но у его дьявольского Джисона карт-бланш на удовольствие и куда более приятные планы на его тело. Он перестаёт рисовать пальцами круги по чувствительному бедру и, едва касаясь, ведёт линию к коротким волоскам на лобке, давит подушечками пальцев в кожу, заставляя дрожать от электрических импульсов, цветками распускающихся в точках касаний.       Это нечестно, это, блять, совсем нечестно, потому что Джисон ведёт линию всё ближе к члену, поднимает ладонь и останавливается в миллиметрах от налитой кровью бархатной головки. Минхо чувствует её присутствие слабым теплом чужого тела и ёрзает, пытаясь то ли уйти от контраста температур, то ли коснуться кожи и получить долгожданную разрядку.       — Ты знаешь, что нужно делать. Давай, чагия.       И Джисон готов сколько угодно ждать, пока в Минхо окончательно отсражаются желание и гордость, пока стыд не капитулирует с белым флагом и не оставит его беспокойную голову хотя бы на полдня.       — Сто… шестьдесят пять. Будет сто шестьдесят пять.       Но Джисон ни на миллиметр не сдвигается, и Минхо так чертовски растерян, он же дал ответ, он готов опуститься до того, чтобы умолять, но его дьявольский Джисон так к нему бессердечен.       — Ну же, Джисон-и, я же…       — Неправильно, Минхо-я. Постарайся лучше.       Его дьявольскому Джисону, оказывается, совсем не нужна мольба, и Минхо делает над собой титаническое усилие, цепляется за числа оставшимся рассудком, собирает из рассыпанных осколков что-то цельное, выстраданное потом и проигранной гордостью.       — Четыре… Сто семьдесят четыре. Джисон-и, пожалуйста…       У него слюна капает на подушку и реальность прерывается скачущими перед глазами мушками, но эту дьявольскую улыбку он чувствует тёплым выдохом по коже. Так много чувствует одновременно: как горячая ладонь кольцом обхватывает член, как большой палец мягко давит на пускающую капли смазки щель, как медленное, томящее движение вверх собирает кожу под головкой, как натягивается уздечка, как…       — Ты так хорошо справился, Минхо-я. Самый лучший. Самый замечательный хён.       Он чувствует давление на простату, чувствует мазнувший движением член, горячие губы на затылке, осязаемый кожей голос, и этого оказывается так много, что реальность сужается до пекучей точки под животом, до звёзд перед глазами, взрывается точкой отсчёта вселенной и накрывает его взрывной оглушающей волной.       Минхо так ярко чувствует пульсацию мышц и бегущей по венам крови, так судорожно дрожит и срывается на всхлипы и горловой стон, теряя связь с телом так же же стремительно, как потерял её с внешним миром секундой, минутой или часом ранее. Время кажется ему таким бескостным. Таким размороженным и тягучим, словно хлебное тесто.       Он и сам не лучше теста. Растёкся бы бесформенным пятном и дрожжевыми пузырями, если бы не Джисон, удерживающий тело нежными руками и дышащий в плечо.       Звуки, запахи, цветные вспышки возвращаются к нему так неохотно. Возвращается вся сожжённая оргазмом реальность, кроме потопившихся в теле — и, видимо, сперме — мыслей.       Ему так хорошо и тихо. Было секундой ранее. Голос Джисона достаёт до него сквозь морскую толщу воды и её застывшую льдом поверхность.              — А-а-а, Минхо, мой дорогой Минхо-хён, ты как? Я не переборщил? Ты выгнулся так, будто из тебя бесы выходят, или наоборот, душа на небеса возносится. Нет, это выглядело невероятно, ты в целом невероятный, Минхо-хён, ты бы слышал, как ты стонешь. Я бы записал этот звук на диктофон и крутил по всем радиостанциям…       Минхо закрывает глаза всего на секунду, старается удержаться в сознании за нелепый джисонов бред, но веки кажутся такими свинцовыми, что их не получается открыть снова. Минхо не хочет даже пытаться. Ему было так хорошо в тишине.       — Хотя нет, мы не будет тебя записывать, Минхо-хён. Я не вынесу, если твои стоны услышит вся Корея, ты представляешь вообще, какие голодные игры начнутся, чтобы найти тебя одного? Вся мужская часть населения устроит бои без правил, они же свергнут правительство, чагия, я спасу страну и сделаю президенту одолжение, если никогда и никому эту запись не покажу…       Минхо с такой высокой колокольни плевал на страну и президента, он бы не очнулся, если бы под его окнами прогремели залпы пушечной артиллерии. Звуки бы утонули в его желейном теле, исчезли бы во взрывах сверхновых, что мыльными пузырями лопаются в ватном сознании. Минхо так не хочет возвращаться обратно.       — Минхо-хён, а ты в курсе, что ты мне член чуть не сломал? Скажи спасибо, что в тебя кончить не успел, а то ты ходил бы потом и дулся на меня всю следующую неделю. Я, знаешь ли, так волновался не переборщить, а оказалось, что это я здесь жертва…Но ладно, Минхо-хён, если бы мой член съела твоя милая попа, я бы не расстроился.       Минхо чувствует себя белоснежным пером голубки, выпущенной с ковчега, чтобы вернуться на него с вестью о новой жизни. Он чувствует себя вознёсшимся на небесный трон императором, что до конца своих дней проведёт в окружении самых красивых юношей и девушек. Он чувствует себя таким пустым и переполненным одновременно, в нём воедино смешались все органы чувств, образуя ещё одну сверхновую, что непременно взорвётся, стоит ему вернуться в пресную реальность.       — Ты только не смейся, Минхо-хён, но я сам не знал, сколько там в этих примерах будет. Так что ты молодец, чагия, так старался правильно считать. Ты победил, хён.       Он, если честно, в неё бы больше и не возвращался, но что-то — кто-то — настойчиво щипает его за щёки и пытается увидеть проблеск ясности в помутившихся глазах.       Минхо его убьёт, как только снова научится разговаривать, а язык снова станет напоминать мышцу, а не разбухшую морскую губку.       — Минхо-хён, ты не отключайся только. На реддите писали, что после таких экспериментов надо обязательно сразу поднимать сахар в крови, иначе потом проблем с тревожностью не оберёшься, а мы тебя только-только вылечили. Ну же, Минхо-хён, не спи, котёнок, я купил тебе те дубайские моти, которые так тебе понравились в той кафешке. Вернее, это не те же моти, но они очень похожи, и я уверен, что такие же вкусные, ты только подожди меня, ладно? Не закрывай глаза, Минхо-хён, это же очень важно, ну чего ты отворачиваешься?              Минхо так хочется стукнуть его подушкой, но сил едва ли хватает на то, чтобы пошевелить онемевшими пальцами. Тело напоминает о себе контрастом температур с окружающей реальностью и колючими вспышками из-за резкого притока крови.              — Хан Джисон, ради всего святого, заткни свой пиздючий рот и принеси мне уже поесть.              Улыбка замолчавшего Джисона так по форме напоминает сердце, что Минхо готов расплакаться от концентрации самых светлых к нему чувств.              — То, что первой к тебе вернулась ворчливость, Минхо-хён, — очень хороший знак, — Джисон чмокает его в кончик носа и, отходя к тумбочкам, кидает ему в лицо невесть откуда взявшуюся салфетку. — На, сопли подотри. Солёно, фу.       И антилопой скачет на выход, щеголяя голой задницей.       И Минхо сколько угодно может корчить уродливую гримасу, вытирая лицо и мокрые ресницы, но в его голове все ещё летает пух и чирикают птички, и он всё ещё обожает Джисона, и, может быть, сейчас обожает куда больше, чем мог бы себе представить.