Струна внутри

Ночь в чужом городе всегда казалась Дане слишком громкой. Даже когда за окном затихали машины, а в коридоре отеля переставали хлопать двери, внутри него всё продолжало вибрировать. Это было похоже на натянутую струну, которую дернули с такой силой, что она не могла перестать дрожать. Он сидел на краю кровати, уставившись в одну точку на стене. В голове всё еще вспыхивали яркие огни, слышался гул сотен голосов и собственное бешеное сердцебиение. — Даня. Голос Мирослава разрезал это внутреннее болото из мыслей, как нож — плотную ткань. Спокойный, ровный, почти скучающий. Мирослав стоял у окна, прислонившись плечом к раме. В полумраке его фигура казалась монументальной, неподвижной частью этой комнаты. — Я не могу выключиться, Мир, — выдохнул Даня, закрывая лицо ладонями. — Всё еще трясет. Мирослав молча отошел от окна. Его шаги по ковролину были почти неслышными. Он сел рядом — не слишком близко, но Даня сразу почувствовал исходящий от него холод. — Посмотри на меня, — попросил Мирослав. Даня неохотно отнял ладони от лица. Глаза у него блестели слишком ярко, а зрачки были расширены от избытка адреналина. Он выглядел как человек, который только что пробежал марафон и забыл, как дышать. Мирослав медленно протянул руку. Его длинные пальцы коснулись шеи Дани, там, где под кожей отчаянно бился пульс. Кожа Мирослава была прохладной, и Данил невольно вздрогнул, подаваясь навстречу этому холоду. — Весь этот шум... он остался там, — тихо сказал Плахотя, большим пальцем поглаживая его скулу. — Здесь ничего нет. Только эта комната. И я. Слышишь? Даня кивнул, чувствуя, как ком в горле мешает дышать. Ему вдруг стало невыносимо тесно в собственной коже. Ему нужно было за что-то зацепиться, чтобы не улететь в этот бесконечный поток мыслей и образов. — Помоги мне, — прошептал он, едва шевеля губами. Мирослав не стал спрашивать «как». Он просто сократил расстояние между ними. Когда их губы встретились, Даня наконец-то выдохнул — долго, с надрывом, словно из него выпустили весь лишний воздух. Поцелуй был не про страсть, он был про спасение. Мирослав целовал его медленно, уверенно, заставляя сосредоточиться на вкусе, на движении, на тепле чужого тела. Даня вцепился в его футболку, комкая ткань на груди, пытаясь притянуть Мирослава еще ближе. В этом поцелуе не было той ярости, которую Даня привык отдавать миру. Здесь была только тихая, обволакивающая нежность. Мирослав аккуратно перехватил его запястья, согревая их в своих ладонях, и Даня почувствовал, как струна внутри него наконец-то перестает дрожать. Ритм выровнялся. Мир перестал вращаться. Когда Мирослав отстранился, он не убрал руки. Он прижался своим лбом к лбу Дани, заставляя его смотреть прямо в глаза. — Ты здесь? — тихо спросил он. Даня моргнул, чувствуя, как наваливается тяжелая, приятная усталость. — Здесь. — Вот и хорошо. Мирослав мягко подтолкнул его к подушкам, укладывая рядом с собой. В этой тишине, нарушаемой только их общим дыханием, Даня наконец-то закрыл глаза. Всё, что имело значение — все победы и поражения, весь этот огромный, требующий чего-то мир — осталось за дверью. Здесь был только Мирослав. И этого было более чем достаточно.