Девяносто два балла

Мирослав смотрел на экран смартфона, и цифры казались ему не оценкой знаний, а приговором. Синие пиксели выжигали сетчатку. Девяносто два. Это была четверка по шкале его отца. А четверка в их доме приравнивалась к объявлению войны. В груди что-то мелко и противно задрожало, как будто внутри кто-то водил острым лезвием и царапал легкие изнутри. Ему нужно было спрятаться. Срочно. Чтобы никто не видел этого позорного, девчоночьего дрожания рук, чтобы никто не заметил, как он судорожно пытается вдохнуть тяжелый, перегретый школьными батареями воздух. Плахотя почти бежал по коридору, сворачивая в старый корпус, где вечно пахло побелкой и пыльными шторами. Там, на лестничном пролете между третьим и четвертым этажом, почти никогда никого не было. Лестница вела к закрытому выходу на чердак, и это было идеальное место, чтобы сдохнуть в одиночестве. Он ворвался на площадку и резко замер. — О, местная элита пожаловала, — раздался негромкий, чуть хрипловатый голос. Данил сидел прямо на ступеньках, привалившись спиной к исписанной стене. Его ноги в стоптанных кедах перегораживали проход. В руках — помятая пачка чипсов, в одном ухе — белый наушник, провод которого змейкой уходил в карман заношенного черного худи. Даня выглядел так, будто у него в жизни не было ни одной проблемы крупнее, чем «где стрельнуть сигарету». — Свали, — выдохнул Мирослав, прислоняясь затылком к холодному бетону. — Просто... уйди в другое место. — Площадка общая, Мирославушка, — Даня выделил его имя с какой-то странной интонацией, не то с насмешкой, не то с сочувствием. Он прищурился, разглядывая отличника. — Ты чего такой бледный? Тебя сейчас либо вырвет, либо ты в обморок хряпнешься. — Тебе-то что? — Кареглазый зажмурился. Перед глазами всё еще стояли эти «92». — Иди кури за гаражи, или что ты там обычно делаешь... Главное – отвали от меня. Крышковец не ушел. Вместо этого он поднялся — медленно, лениво, как кот. Вблизи он оказался неожиданно выше, чем казался со стороны. — У тебя руки трясутся, — констатировал Даня, подходя вплотную. — И ты не дышишь. Совсем придурок? Ты из-за олимпиады так убиваешься или папаша опять ремень приготовил? — Заткнись, — Мирослав дернулся, но Даня преградил ему путь, упираясь ладонью в стену рядом с его головой. — Да сними ты эту удавку, — Даня кивнул на его идеально завязанный галстук. — Смотреть тошно. Ты блять синий уже. Мирослав хотел оттолкнуть его, хотел наорать, сказать, что его жизнь — это не ебаный прикол, и что правила — это всё, что у него есть. Но Даня уже протянул руку. Его пальцы, пахнущие дешевым табаком, коснулись узла на шее Мира. — Не трогай... — слабо протестовал Мирослав, но даже не пошевелился. Данил сосредоточенно потянул за край шелка, пытаясь ослабить зажим. Ступеньки на этой лестнице были старыми, выщербленными и натертыми до зеркального блеска дежурными. Даня сделал неосторожное движение, перенося вес тела, и подошва кеда предательски скользнула по гладкому краю. Всё произошло слишком быстро. Даня почувствовал, что заваливается назад, вниз по лестнице. Рефлекс сработал быстрее мозга: чтобы не упасть, он судорожно вцепился в то единственное, за что мог ухватиться. В галстук Мирослава. Рывок был сильным. Мирослава, не ожидавшего такой подставы, буквально снесло с места. Он полетел вперед, на Даню. Глухой удар. Зубы клацнули о зубы, выбивая искры из глаз. Мирослав больно ткнулся носом в чужую щеку, а губами — в чужие губы. Это не было похоже на обычный поцелуй: это было жестко, неловко и пахло мятой и пылью. Они замерли. Даня чудом удержался на ногах, прижимаясь спиной к перилам и всё еще сжимая в кулаке галстук Мирослава, который теперь был затянут черт знает как. Плахотя практически висел на нем, уткнувшись лбом в плечо, и его прерывистое дыхание обжигало шею Дани. — Бля... — прошептал Даня в тишине пустого коридора. — Ты живой? Мирослав не отвечал. Он вдруг понял, что паника... ушла. Она просто не выдержала этого абсурдного столкновения. Вместо страха перед отцом и баллами пришло странное, оглушающее осознание того, насколько Даня сейчас близко. От него пахло теплом, стиральным порошком и свободой. Мирослав медленно поднял голову. Их лица были так близко, что он видел каждую золотистую крапинку в глазах Дани. Галстук больше не душил — Даня всё-таки вырвал его из-под воротника. — Зуб не сломал? — Даня криво усмехнулся, но его рука, всё еще сжимающая полоску ткани, едва заметно дрогнула. Мирослав сглотнул, чувствуя, как по телу разливается странное, лихорадочное спокойствие. — Кажется, нет, — тихо ответил он. — Но галстук ты испортил. — Да и хрен с ним, — Даня наконец отпустил ткань и просто положил ладонь Мирославу на затылок, слегка взъерошивая его идеальную укладку. — Зато ты дышать начал. Пойдем отсюда, а? Там в столовке булочки с корицей завезли, а химию твою пусть черти в аду пересчитывают. Мирослав посмотрел на свои руки. Они больше не тряслись. — Пойдем, — сказал он, сам удивляясь своей решимости. — Но только если ты за них платишь. У меня только карта, а отец увидит транзакцию. Даня коротко хохотнул и, не выпуская его, потянул за собой вниз по ступеням. — Без проблем, элита. Сегодня я тебя угощаю. * В столовой было слишком шумно, слишком ярко и слишком... по-школьному. Мирослав чувствовал себя здесь как инопланетянин, у которого только что разбилась тарелка. Без галстука, с расстегнутой верхней пуговицей рубашки и растрепанными волосами он казался себе голым. Ему казалось, что все — от технички до завуча — смотрят только на него и видят: отличник сломался. Даня, напротив, чувствовал себя в этой стихии как рыба в воде. Он ловко пропихнулся через очередь, что-то весело буркнул поварихе и через минуту вернулся, держа в руках два бумажных пакета, от которых шел сумасшедший аромат корицы и горячего теста. — Сюда не пойдем, — Даня кивнул на забитые столы. — Тут как в зоопарке. Пойдем. Они вышли через черный ход спортзала — Даня явно знал все лазейки, где датчики движения не работали или были заклеены жвачкой. Парни оказались на узком бетонном козырьке, скрытом от окон учебных классов старым раскидистым тополем. Здесь было прохладно, сыро, но зато тихо. Даня уселся прямо на бетон, свесив ноги вниз, и похлопал рукой рядом с собой. — Садись, фарфоровый. Брюки не запачкаешь, я тут утром газету стелил. Мирослав осторожно опустился рядом. Он взял протянутую булку — она была обжигающе горячей и липкой от глазури. — Знаешь, — тихо начал Мирослав, глядя на то, как серые тучи медленно ползут над школьным стадионом. — Отец меня убьет. Не буквально, конечно. Но он умеет так молчать, что хочется самому в окно выйти. — Мой батя тоже мастер спорта по выносу мозга, — Даня вгрызся в свою булку, пережевывая на ходу. — Только он не молчит, он орет так, что у соседей штукатурка сыплется. Поэтому я дома почти не бываю. Слушай, Мир... Мирослав вздрогнул. Его так никто не называл. — М? — Те 92 балла... Это же охереть как много, — Даня повернул к нему голову. На его нижней губе остался след от сахара. — Ты реально лучший в этой конченной дыре. И если твой папаша этого не видит, значит, он просто ослеп от своих амбиций. Не будь как он. Не забывай дышать. Плахотя посмотрел на Даню. Тот выглядел абсолютно спокойным, но в глубине его зрачков всё еще металось то самое отражение их неловкого столкновения на лестнице. Мирослав вдруг поймал себя на мысли, что вкус этой дешевой булки с корицей сейчас значит для него больше, чем все золотые медали мира. — Спасибо, — выдохнул Мирослав. Он потянулся было к своей сумке, но рука Дани перехватила его ладонь. Пальцы у Дани были шершавые и теплые. — Телефон не доставай, — попросил он. — Пусть там хоть сто сообщений будет. Сейчас — не доставай. Просто побудь здесь. Мирослав помедлил секунду, а потом переплел свои пальцы с его. Лезвие внутри него — то самое, которое кололось и мешало жить — никуда не исчезло, но его края стали чуть менее острыми. — Ладно, — согласился он, чуть крепче сжимая руку Дани. — Не буду. Они сидели на холодном бетоне, пахнущие корицей и легким табаком, два абсолютно разных парня, которых связал один сорванный галстук и общая нехватка кислорода. Школьный звонок прозвенел где-то глубоко внутри здания, возвещая о начале следующего урока, но ни один из них не шелохнулся. Мирослав впервые за долгое время никуда не опаздывал.