Похищение во благо.

Небо над головой напоминало испачканный холст, небрежно затянутый свинцовыми тучами. Ледяной ветер разъяренным зверем бросался в лицо, наотмашь хлестал по щекам и вырывал остатки дыхания из груди. Тщательно уложенная прическа — результат многочасового смиренного затворничества и кропотливого труда горничных — превратилась в жалкий спутанный колтун. Своенравные пряди липли к губам, цеплялись за серьги и массивное ожерелье, которое ещё недавно казалось мне не украшением, а клеймом моей «золотой» клетки. От подвенечного шёлка остались лишь горькие воспоминания. Дорогие кружева, призванные символизировать чистоту и покорность, обратились в грязные лохмотья; ослепительная белизна ткани безвозвратно утонула в пыли и едкой грязи. Но среди этого воющего хаоса я видела нечто поистине прекрасное: Ошеломленные, искаженные ужасом лица «дорогой» семьи. Осколки сорванного торжества, разбросанные по алтарю. И, наконец… свободу. Хотя уместно ли это слово, когда ты сжата в когтях дракона, а под тобой — километры пустоты? Любой другой на моём месте лишился бы рассудка от страха, но для меня даже этот режущий лёгкие штормовой воздух стал первым глотком жизни. Моё избавление не было похоже на сказку из старых книг, но оно стало моим единственным шансом. И прежде чем сделать первый шаг в эту пугающую неизвестность, я должна обернуться. Бросить последний взгляд туда, где всё началось — в прошлое, которое так методично и безжалостно пыталось похоронить меня заживо.

***

За две недели до этого.

Городские часы на башне размеренно отсчитали полночь. Тяжёлые, гулкие удары колокола вязли в липком ночном воздухе, провозглашая долгожданный конец этого бесконечного дня. В залах поместья наконец воцарилась тишина: последние гости разошлись по почивальням, хозяева погрузились в безмятежное забытье, а измотанные суетой слуги провалились в тяжёлый, беспамятный сон. Даже цепные псы у ворот притихли, лишь изредка вздыхая в тревожной полудреме. Только в моей каморке, притаившейся в тени стропил под самой крышей, неровно мерцал огарок свечи. В старом треснувшем зеркале дрожало знакомое отражение: бледное лицо и руки, которые привычным, доведённым до автоматизма движением затягивали волосы в тугой узел. Я действовала сосредоточенно: нельзя допустить, чтобы хоть одна светлая прядь выбилась из-под ткани и предательски блеснула в ночных тенях, выдав меня с головой. Железная ручка шкафа отозвалась едва слышным стоном металла. Я извлекла свой «второй облик» — комплект вещей, ставших для меня истинной кожей: свободные тёмные штаны, плотную рубаху цвета сажи и тяжёлый плащ, чей глубокий капюшон был способен поглотить любой случайный взгляд. Бросив последний, оценивающий взгляд на свой призрачный силуэт, я накинула плащ и коротким щелчком пальцев погасила пламя. Комната мгновенно утонула во мраке, но в ту же секунду створки окна распахнулись, впуская внутрь бодрящий поток воздуха, пахнущий близкой грозой. Оставался последний штрих. Магия. Короткий, выверенный жест — и в центре комнаты соткалось дрожащее марево. Спустя мгновение передо мной уже стоял идеальный двойник. Я бережно вплела в призрачный контур заклинание обмена: невидимая нить теперь связывала нас, готовая в любую секунду выдернуть меня из беды и поменять местами с иллюзией, если риск станет запредельным. Дальше всё шло по давно заученному сценарию. Я бесшумно скользнула на подоконник, вцепилась пальцами в шершавую, пахнущую пылью черепицу и, словно бестелесная тень, перемахнула на скат крыши. Короткий прыжок на козырек конюшен, мягкое приземление на влажную траву — и вот я уже растворилась в густых объятиях сада. Там, под раскидистыми ветвями старого дуба, в непроглядном омуте теней, меня уже ждали. Мой сообщник шагнул навстречу, позволяя лунному свету скользнуть по лицу, и небрежно откинул капюшон. — Долго же ты сегодня, — негромко произнес он. В его низком голосе привычный укор мешался со скрытой тревогой. Он протянул мне меч, и когда мои пальцы наконец сомкнулись на рукояти, по телу пробежала электрическая дрожь. Знакомая тяжесть легла в ладонь так естественно, будто этот клинок был моей давно утраченной частью, которую мне возвращали лишь под покровом ночи. — Будто сам не знаешь, — я дерзко ухмыльнулась, чувствуя, как с лица сползает маска услужливой горничной. — У герцога снова полон дом гостей. Пришлось допоздна торчать на кухне, поднося этим холеным господам бесконечную смену блюд. — Ясно… — парень желчно усмехнулся, и в этом звуке прорезалась горечь. Он резко сжал кулаки, пряча в глубоких тенях капюшона глухое раздражение. Его искренне бесило моё унизительное положение, и эта чужая ярость, рождённая несправедливостью, грела мне душу сильнее любого камина в роскошных залах поместья. — Всё прошло спокойно? — спросил он, требовательно вглядываясь в моё лицо, словно выискивая на нем следы новых обид. — Как обычно, — я безразлично повела плечами, подставляя кожу ночной прохладе. Влажный воздух бережно смывал липкую дневную усталость и запах кухонного чада. — Склизкие комплименты, сальные взгляды подвыпивших дворян, ядовитые шпильки Вивьен и двое невыносимых братьев. Ничего нового. Я улыбалась, не таясь. Только здесь, под покровительством глухой ночи, я могла наконец сорвать осточертевшую маску кротости, расправить плечи и позволить себе запретную роскошь — быть собой. Мы молча направились к нашему тайному убежищу — заброшенному плацу у руин старого поместья. В этом забытом богами месте, среди разбитых колонн и крошащегося мрамора, время словно замирало. Страх и вечное притворство отступали, освобождая место для чистой, первобытной силы. Всё шло по заведенному ритуалу, который давно стал для меня священным. Сначала — короткая разминка, затем — изматывающий бег по острому битому камню и отработка сухих, выверенных до миллиметра стоек. И, наконец, то, ради чего я по-настоящему жила, — спарринг. Сталь со звоном вспорола ночную тишину. Меч запел в моих руках, на высокой, вибрирующей ноте встречаясь с клинком напарника и высекая снопы ослепительных искр. Мы двигались в унисон, сплетаясь в опасном, инстинктивном танце. Он наступал, обрушивая на меня серию мощных, сокрушительных ударов; я чувствовала тяжёлую отдачу в локтях, но не отступала ни на шаг. Резкий выпад — я ухожу в сторону, едва не задев плечом шершавую кладку стены. Воздух вокруг нас, казалось, наэлектризовался, пахнул металлом и грозой. Мой рывок, обманный финт со стремительной сменой ведущей руки — и вот кончик стального лезвия, затрепетав, замирает в миллиметре от его кадыка. Мы оба задыхались. И в этом тяжёлом, хриплом дыхании было больше жизни, чем во всех тех пустых словах, что я слышала в поместье за целый день. — Ты опять мне поддавался! — выдохнула я, жадно глотая ночной воздух. В висках тяжёлым набатом стучала разогнанная боем кровь. — Джимми, это несерьёзно! С такой опекой я никогда не научусь биться по-настоящему. — Клянусь, нет, — парень вскинул руки в примиряющем жесте, но в глубине его зрачков всё же плясали лукавые искорки. — Ну… быть может, самую малость. Но посмотри на себя: ты растёшь быстрее, чем я успеваю изобретать новые связки. Ещё немного, и ты уложишь меня на лопатки безо всяких поблажек. — У меня нет этого «немного». До экзамена остался месяц, — я со стоном облегчения опустилась на потрёпанную, пропитанную запахом сырости и старой древесины скамью. Усталость впивалась в каждую мышцу, но эта тупая боль была до одури приятной. Только она, пульсируя в висках, доказывала, что я всё ещё жива, а не превратилась в одну из бездушных фарфоровых кукол, украшающих залы поместья. — Мне нужно стать лучше, — упрямо процедила я, невидящим взором сверля ночную пустоту. — Я обязана быть на голову выше любого, с кем судьба столкнет меня лицом к лицу. — С твоим упорством ты справишься, — тихо отозвался брюнет. В его голосе было столько искренней веры, сколько не сыскать во всех городских храмах, вместе взятых. — Хочется верить… — я раздраженно закатала рукава и туго перехватила волосы, так что кожу на висках ощутимо потянуло. Внезапно Джимми подался вперёд, резким движением перехватив мою руку. Его взгляд замер на свежем багровом рубце, тянущемся вдоль предплечья. — Что на этот раз? — в его голосе явственно прорезалась сталь. Он едва коснулся кончиками пальцев воспалённой кожи, словно боялся, что мне станет больнее от его прикосновения. Я равнодушно передернула плечами, стараясь подавить горький привкус унижения, подступивший к горлу. — Герцогу не угодил чай. Слишком горячий, слишком терпкий — какая, к чёрту, разница? — я вызывающе оскалилась, глядя парню прямо в глаза. — Но скажу тебе по секрету: прежде чем нести чашку в кабинет, я в неё плюнула. Джимми хрипло, надтреснуто рассмеялся, но в его глазах по-прежнему плескалась густая тьма. Он бережно сжимал мои пальцы, не отрывая взгляда от сети старых шрамов. Они покрывали кожу, словно безмолвная, уродливая летопись моих лет в доме Ванстенов. Каждая отметина была памятником чьему-то дурному настроению или моей несгибаемой гордости. — Они заживают всё медленнее… — его шёпот пронзил меня острее любого клинка. — Ты больше не можешь их исцелить? Я лишь горько качнула головой, не сводя глаз со своих рук, которые в холодном лунном свете казались чужими, высеченными из мертвенно-бледного воска. — Не могу, — выдохнула я, и этот звук показался мне треском надломленной ветки. — Старые раны не успевают затянуться, как на их месте расцветают новые. Даже моё целительство едва ли справляется. Джимми сжал губы так сильно, что они превратились в тонкую бледную линию. В его глазах, вспыхнула гремучая смесь бессильной жалости и ослепляющей ярости. — Целительница, способная вытянуть умирающего с того света, но не властная над собственной болью… Это чудовищно, Элиара. — Чудовищно, — эхом отозвалась я, вглядываясь в вязкую, равнодушную ночную темноту, которая словно впитывала мои слова. — Но такова моя «особенность». «Особенность»… Жалкое, бесцветное слово для личного проклятия. Как только этот дар пробудился во мне, статус презираемого бастарда окончательно сменился участью полезного, безотказного инструмента. В глазах отца и его «истинных» сыновей я превратилась в живой манекен для отработки ударов. «Ей всё равно, — твердили они с ленивой жестокостью, занося хлыст или обнажая клинок. — Ломай кости, режь плоть — к рассвету всё срастется». И я действительно заживала. Какое-то время. Кровь замирала, ткани стягивались, кости с хрустом вставали на место, а кожа вновь становилась обманчиво гладкой, услужливо скрывая следы вчерашних издевательств. Но это было лишь искусной декорацией. Глубоко внутри я медленно гнила. Моя суть истончалась слой за слоем, не успевая восстанавливаться вслед за измученной плотью. Для мира мой дар был священным благословением и чудом, для меня же — камерой-одиночкой, стены которой сжимались с каждым днём. Впрочем, если рассуждать трезво, нынешний удел был не самым худшим сценарием. Не проявись во мне эта проклятая сила, Альберик Ванстен, вероятно, просто стёр бы меня из реальности, как досадное пятно на безупречном дорогом ковре. Я не несла вины за то, что мой дражайший родитель никогда не обременял раздумьями голову, покоившуюся на его холёных плечах. Стоило в поместье появиться новой миловидной служанке, как он, ведомый инстинктами голодного хищника, спешил подтвердить своё право хозяина на всё одушевленное и неодушевленное. По его прихоти на свет появилась я, а спустя всего два месяца — Вивьен, его «законная» и обожаемая наследница. Почему же тяжесть стыда за его грехи легла именно на мои плечи? Женщина, подарившая мне жизнь, покинула поместье при первой же возможности. Я не была ей нужна — я была лишь живым воплощением её унижения, пульсирующим напоминанием о пережитом кошмаре. Она ушла в поисках своей свободы, бросив меня одну расплачиваться по чужим счетам. Так я и осталась в этом поместье — вечным козлом отпущения, единственным несмываемым пятном на сияющей родословной Ванстенов. Меня буквально замуровали в этих стенах, точно живое свидетельство греха, чтобы гнилая тайна моего рождения не просочилась за порог и не осквернила безупречный фасад «благородного» семейства. Долгое время я была для них лишь удобной прислугой, бессловесным призраком, затерянным в тени колонн — существом без имени, без права на голос и, тем более, на мечты. Но стоило моему дару пробудиться, как правила игры изменились. По крайней мере, так мне наивно грезилось в самом начале… Целительство. Редчайший дар, о котором в нашем королевстве осмеливались говорить лишь благоговейным шёпотом. По закону магию запрещено скрывать: каждый одарённый обязан пройти регистрацию и служить короне. Но как может быть зарегистрирован тот, кого официально не существует? Моя сила стала заманчивой добычей. Узнай о ней церковь, меня бы провозгласили «святой» и превратили в орудие веры. Но герцог не собирался делиться сокровищем. Он приковал меня к дому крепче любых кандалов. Из безликой судомойки я превратилась в живой товар. Папаша продавал мои исцеляющие прикосновения за баснословные суммы, вплетая мой дар в свои грязные политические интриги. Я стала их тайной реликвией. Личной золотой жилой, которую «берегли» ровно до тех пор, пока она приносила звонкую монету. Стоит ли сейчас ворошить этот остывший пепел детства? Вспоминать ту отчаянную, по-детски наивную жажду вымолить хотя бы каплю их признания, крошечную искру родительской любви. Сколько раз я, замирая от хрупкой надежды, тянула к ним руки, но раз за разом натыкалась на глухую стену ледяного безразличия. За любую малейшую провинность — случайный взгляд, неловкий жест или неосторожный вздох — следовала немедленная расплата. Меня ждали сырые подвалы, где могильный холод по-хозяйски вползал под самую кожу, выстужая кости; бесконечные дни в удушливой темноте без единой крошки хлеба; удары, после которых тело превращалось в один сплошной, пульсирующий кровоподтёк. Чаще всего всё это обрушивалось на меня разом, стремясь раздавить остатки воли. В этом доме не знали милосердия: для Ванстенов я была не ребёнком, не дочерью и даже не человеком. Я была механизмом, обязанным исправно работать и приносить прибыль без сбоев и жалоб. Законные отпрыски Ванстенов буквально купались в неге и родительском обожании, в то время как я лезла из кожи вон, стремясь угодить собственным палачам. Со стороны жизнь этого семейства казалась безупречным полотном: величественный фасад, ослепительные улыбки, выверенная до миллиметра грация манер. Но лишь единицы догадывались о правде, надёжно укрытой за тяжёлыми бархатными портьерами. О том, что в тишине белоснежных залов давно проросла трупная гниль, а души обитателей поместья превратились в сухой прах. Будучи болезненно наивной, я никак не могла утолить жажду признания. Мне чудилось: стань я ещё полезнее, ещё совершеннее, они наконец-то разглядят меня, примут в свой круг. Эта горькая, отравленная вера и подтолкнула меня к изучению магии. Я рассудила просто: раз во мне течёт редкая кровь целителя, значит, и к иным плетениям должна быть предрасположенность. И я не ошиблась. Судьба, словно в насмешку, подбросила мне щедрый подарок: в самом дальнем, забытом углу герцогской библиотеки я отыскала древний, покрытый вековой пылью гримуар. Он лежал всеми покинутый и заброшенный — точь-в-точь как я сама. Первое серьёзное заклинание — создание клонов — я освоила за пару бессонных ночей. Эта магия стала моим единственным спасением. Пока бессловесные двойники драили полы и чистили котлы, я, запершись в своей каморке, жадно впитывала знания, сокрытые в пергаменте. Я в совершенстве овладела искусством ускользать из поместья в город. Там, скрывая лицо под глубоким капюшоном, я бралась за любую, даже самую изнурительную подённую работу. На заработанные гроши я покупала вовсе не хлеб — я охотилась за запретными книгами. Каждая исписанная страница была моим личным сокровищем, моим тайным и самым верным оружием. Однажды, когда мне исполнилось десять, в поместье появился он — молодой рыцарь, многообещающий ученик Академии. Его приставили к Вивьен в качестве телохранителя, но на деле он оставался лишь дорогим аксессуаром к её образу. Я тайком, затаив дыхание и до боли вжимаясь в холодный камень стен, наблюдала за его тренировками на плацу. Скрытая глубокими тенями галерей, я жадно поглощала каждый его жест, каждую стойку, каждый стремительный, выверенный выпад. Я буквально воровала у него искусство владения клинком, запечатлевая рисунок боя в самой памяти мышц. Позже, в своей комнате, я часами — до кровавых мозолей и полного изнеможения — повторяла его движения, сжимая в руках обычную палку вместо боевой стали. Я трезво осознавала: мне никогда не позволят обучаться фехтованию. Все рыцари в этом доме были цепными псами герцога, и никто из них не посмел бы наставлять «позорное пятно» рода Ванстенов — ту, чей удел заключался в безропотном служении. Тысячи раз я порывалась выйти из тени, мечтая попросить его о помощи, но ледяной страх сковывал горло. Я была уверена, что он — лишь очередная верная гончая моей сестры, одурманенная её капризным очарованием. Так я считала… вплоть до одного судьбоносного дня, который в одночасье перевернул мою жизнь.